Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Соавторы: Ник Тарасов,,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 121 (всего у книги 344 страниц)

Когда пришли на место, оставили Прохора с Митяем доски колоть.

– Заняться есть чем, работы хватает до вечера, – говорю им. – Как управитесь с досками, сплетите мне из лозы гибкой четыре квадрата вот таких.

И, отмерив шагами на песке речном, нарисовал палкой острой, какие они должны быть размером.

– Вот так вот нужно четыре полотна плотных. Чтоб без щелей было, разве что совсем мелкими. Так что, Митяй, покажешь свой талант плетельщика!

Митяй заулыбался довольно, а Прохор кивнул понимающе.

– Сделаем, барин. Ивняка тут полно растёт, ступайте.

И мы с Петькой двинулись к тому месту, где он древнюю ладью нашёл когда-то в позапрошлом году. Шли часа полтора, наверное, никуда не спеша. По лесу густому, где пахло хвоей сосновой и прелыми листьями, и птицы орали испуганно, спугнутые нами, как на шумном митинге.

Судя по времени, ещё и обеда не было, как мы добрались до места, где Петя сказал:

– Вот здесь вот! – указывая на тихую заводь, окружённую густыми зарослями камыша.

Подойдя к ней, мы принялись раздеваться. По дороге я уже представлял себе, какой будет эта вода – наверняка ледяная, как там, где мы собирались колесо ставить. Но когда я опустил руку и попробовал воду, она оказалась тёплая, хорошо прогретая солнцем, как чай, о котором я только и мечтал последние дни, всё руки не доходили придумать из чего да заварить нормально.

– Тут самое тёплое место на речке. Солнце с утра до вечера греет, а течения почти нет. – Сказал он, наблюдая за моими манипуляциями.

Ладья же, о которой говорил Пётр, действительно лежала буквально в полуметре под водой. Темнела на дне, как огромная рыба. Можно было ногой опереться прямо на киль и отдохнуть таким способом, держась на воде словно на мелководье. Жара стояла такая, что даже приятно было нырять в относительно прохладную воду у самого дна.

– Смотри какая здоровая, – пыхтел Петька, вынырнув, до этого ощупывая затопленное судно под водой. – Метров восемь, не меньше. И киль-то какой толстый!

– А сколько она тут лежит, как думаешь?

– Да кто ж знает. Может, лет триста, а может и больше.

Глава 2

Пока мы ныряли и осматривали находку, я вспомнил старый дедовский способ. Перед началом работы бросил верёвку в воду, чтобы размокла как следует. Петька недоумённо посмотрел на меня:

– Это зачем?

– Так надо, – объяснил я. – Так она крепче будет. Мокрая верёвка и держит лучше, и не рвётся так легко. – Дед учил в детстве. Он в войну сапёром был, всякие штуки знал. – Кто такой сапер и в какую войну Пётр спрашивать не стал.

Минут через десять вернулись с размокшей верёвкой – она действительно стала заметно толще и плотнее. Осторожно обмотали её вокруг киля затонувшей ладьи, а другой конец надёжно зацепили за толстую берёзу у самого берега, что потолще остальных.

– Теперь главное – петлю правильно сделать, – бормотал я, завязывая узел.

Сделали крепкую петлю, вставили в неё здоровую ветку толщиной с две руки. И, используя её как самодельный ворот, пыхтя как два паровоза, стали медленно скручивать верёвку.

– Тяжело, зараза! – кряхтел Петька, упираясь ногами в землю.

– Потерпи, сейчас пойдёт легче, – подбадривал я его.

Тяжело, конечно, работалось, но дело постепенно пошло. Верёвка натягивалась всё туже, где-то под водой что-то поскрипывало и постанывало. Спустя оборотов десять под водой что-то громко ухнуло, словно выстрел из пушки, и киль резко сорвался с илистого дна.

– Есть! – радостно выкрикнул Петька. – Поддался, сучий отрок!

Ещё минут за двадцать, работая в поте лица и периодически меняясь местами, мы подтянули ладью так, что передний конец киля уже торчал над самым берегом. Чёрный, как смоль, покрытый речным илом.

– Вот это мореный дуб! – присвистнул я, ощупывая древесину. – Петь, смотри какой плотный. Даже ножом не царапается.

– А что, хороший!

– Да это же золото! Такого дуба днём с огнём не сыщешь.

Петька, недолго думая, ухватился за пилу и принялся отпиливать кусок киля. Тяжело шло – древесина была твёрдой как камень, но в итоге метра два отличного мореного дуба у нас появилось.

– Сделаем из него шестерни – будут вечные, не сотрутся и через сто лет.

– Серьёзно настолько крепкий?

– Да ты что! Мореный дуб – это материал для царских дворцов. Из такого паркеты делали, мебель элитную. Нам на шестерни самое то будет.

Закинув тяжёлый кусок балки на плечи, двинулись назад к месту стройки. По дороге забрали мужиков, которые работали у Быстрянки. Отдали тяжесть им – пусть парни теперь тащат, а то аж спину свело. А сами пошли осматривать, что за это время те успели сделать.

Оглянулся вокруг и диву дался – те уже все припасённые бревна раскололи на ровные плахи и даже добрую часть досок успели обстрогать рубанком до гладкости. А ещё в сторонке аккуратными рядами стояли четыре сплетённых щита из гибкой лозы – все плотные, без щелей, каждый прутик к прутику подогнан.

– Молодцы, постарались, – похвалил я работников. – И руки у вас золотые, прям.

– Да уж, Митяй плетельщик тот ещё, – похвалил Прохор паренька.

– Ой, да ладно вам, – засмущался тот, но было видно, что похвала приятна.

Вернулись в Уваровку, когда солнце уже близилось к закату, но ещё не село – небо переливалось всеми оттенками золота и багрянца, а воздух пах скошенной травой и речной прохладой. Ноги за день гудели от ходьбы, но на душе легко – дело идет семимильными шагами.

Машка встречала на крыльце в праздничном сарафане с большой глиняной крынкой кваса в руках.

– Умаялся, соколик, небось? – улыбнулась она, и улыбка эта была такой тёплой, что усталость как рукой сняло.

– Кушать сперва или может водички для начала попить?

Я кивнул, указывая на крынку кваса. Напиток был холодный, с кислинкой, пах хлебом и мёдом – то что нужно после тяжелой работы. Выпил жадно, крякнул с удовольствием, как в старом советском фильме про бояр, я обратился к Митяю, который сзади плёлся с поклажей, явно тоже уставший.

– Митяй, давай тащи сюда свои плетёнки, будем монтировать наконец-то.

– Чего будем, барин? – не понял тот, почёсывая затылок.

– Плетёнки, говорю, тащи. Увидишь – поймёшь.

Закрепили в итоге плетёные щиты между столбами, что Степан вчера так старательно вкапывал, привязали крепкой бечёвкой, чтоб держались хорошо и не развалились от первого же порыва ветра. Конструкция получилась добротная, устойчивая. Машка же, глядя на меня и на то, что мы делаем, прищурилась с любопытством.

– Егора, а что это будет? – спросила она, явно заинтригованная нашими манипуляциями.

– Увидишь, солнце, – хмыкнул я загадочно. – Щас фокус покажу такой, что точно оценишь.

Пошёл в сарай за последним компонентом для своего изобретения. Помнил, что видел там стоял щёлок в глиняном кувшине – едкий, но мыльный, как раз то что нужно. Древняя химия, но работает не хуже современного мыла. Прихватил кувшин, вернулся к Машке и торжественно произнёс:

– Пошли, только полотенце возьми. А лучше два.

Зашли в импровизированную кабинку – четыре плетёных щита стояли плотно, как вкопанные, образуя замкнутое пространство, будто настоящая стена какая-то. Сверху же на жерди красовалась деревянная бочка, а из неё через толстые прутья свисал кожаный мешок как раз внутрь нашей кабинки. Всё было готово для великого эксперимента.

Начал раздеваться, подмигнул Машке с лукавой улыбкой:

– Давай, присоединяйся. Не стесняйся.

Та, не совсем понимая мою затею, но доверяя, стала медленно раздеваться. Боже, какая же она красивая была в лучах заходящего солнца, пробивающихся через узкие щели между лозой – кожа золотистая, волосы рассыпались по плечам шёлковой волной.

Я развязал бечёвку, сдерживавшую воду в кожаном мешке, и тёплая вода, прогретая за день на солнце, побежала на нас десятком струек. Температура была идеальная – как парное молоко, самое то после жаркого дня.

В итоге получился настоящий душ, как в двадцать первом веке, всё точно как и задумывал. Машка тут же пискнула от неожиданности, отпрыгнув в сторону, но сразу же расхохоталась звонко, поняв всю гениальность изобретения.

– Ой, Егорушка, да ты волшебник настоящий! – воскликнула она, подставляя ладони под дождик.

А я начал натирать её щёлоком, потом она меня – тёрли друг друга, хихикая и балуясь, как дети на речке.

Вода стекала по нашим плечам и спинам, сверкая и переливаясь сквозь мелкие щели в плетёнке, в золотистых закатных лучах солнца. Капли висели на ресницах, на кончиках волос. А я думал, глядя на счастливое лицо Машки: «Господи, вот ради таких моментов я и попал в этот далёкий 1807 год. Не за технический прогресс, не за изобретения – а за простое человеческое счастье.»

– Завтра, – сказал я, уже вытираясь грубым холщовым полотенцем, – скажи мужикам, чтоб воду снова натаскали полную бочку. Я этот душ на всю Уваровку распиарю, пусть все пользуются.

– А что такое распиарю, Егор? – спросила Машка.

– Расскажу всем, объясню, покажу. Чтоб каждый мог помыться по-человечески, а не как скотина в речке.

Солнце окончательно село за горизонт, но тепло дня ещё сохранялось в воздухе. Где-то вдали мычала корова, возвращаясь с пастбища, слышались голоса детей, которых родители все никак не могли загнать домой. Обычная деревенская жизнь, но теперь с небольшим, но важным улучшением.

Проснулись, когда петухи ещё дремали в курятниках, а восход багровел над Уваровкой, словно пожар тлел на горизонте. Машкины щёки после ночных поцелуев розовели, как яблоневый цвет по весне. Лежали мы, укрытые льняной простынёй, а я гладил её спинку, проводя пальцами по мягкой, шелковистой коже, будто по тонким струнам касался. Она изгибалась под моими ладонями, как кошка под тёплым солнцем, прижимаясь всё крепче и крепче. Её дыхание, ровное и глубокое, щекотало мне шею, отдавалось приятной истомой где-то в груди.

Я поцеловал её в плечо, потом в изгиб шеи, и Машка ответила с такой страстью, что весь мир за маленьким окошком враз исчез, растворился в утреннем тумане. Её губы, тёплые и сладкие, как летний липовый мёд, тянули меня в сладкий омут. А руки – цепкие, но удивительно нежные – скользили по моей груди, оставляя огненные следы на коже.

Мы тонули друг в друге, сплетённые, как ветви ивы у омута, то яростно и страстно, будто молнии вспыхивали между нами, то медленно и томно, ловя каждый вздох, каждый тихий шёпот, каждое движение. Её зелёные глаза сияли в полумраке избы особым светом, а я целовал её плечи, шею, ключицы, чувствуя всем телом, как её сердце бьётся в такт с моим.

Она шептала моё имя, и каждый звук отдавался где-то глубоко в груди, проникал в самую душу. Наша любовь, наши чувства были словно древний танец под полной луной. И мы тонули в объятиях друг друга, пока утреннее солнце не зажгло избу мягким золотом, не ворвалось через ставни, напоминая, что день уже начался.

Завтракали мы, когда солнце уже высоко светило над Уваровкой, заливая деревню ярким светом. Машка вчера постаралась – завтрак вышел знатный, вкуснющий: и каша пшённая с молоком парным, и яички свежие, и хлеб ещё тёплый, что в печи с вечера томился. А я, степенно жуя и запивая молоком, смотрел на неё и думал: «Спасибо тебе, судьба-злодейка, за такое счастье нежданное.»

Машка хлопотала по хозяйству, то подливая мне молоко, то подкладывая хлеба, а сама всё посматривала украдкой, улыбалась застенчиво. На щеках румянец играл, глаза блестели особенным светом – женщина любимая и любящая.

Позавтракали, вышли на улицу. Утро встретило свежестью и птичьими трелями. Я тут же во весь голос крикнул:

– Митяй! Петьку зови сюда, живо!

Митяй, услышав хозяйский окрик, как молодой заяц умчался выполнять поручение, только пятки засверкали. А я тем временем заметил Степана, который как раз убирал деревянную лестницу от летнего душа.

– Молодец, Степан, не забыл, – одобрительно кивнул я.

Пётр же явился буквально через пару минут, словно за углом дома караулил, когда его позовут. Подошёл, поклонился, приветствуя.

– Что сегодня будем делать, барин? – спросил он, потирая натруженные руки и поглядывая в сторону реки.

Я на секунду прикинул план на день, тут же ответил решительно:

– Пойдём на Быстрянку, а там весь план подробно обрисую. Только скажи Илюхе, пусть снеди на троих берёт.

Пётр лишь понимающе кивнул и пошёл собирать нашу рабочую команду по деревне. Вскоре собрались: я, Пётр, Илья, Прохор, Митяй.

Впятером двинулись к реке неспешным шагом. Утро пахло свежей травой, над полем гудели деловитые мохнатые шмели.

Быстрянка же встретила нас своим привычным серебристым блеском и говорливым журчанием. Река неслась между берегами, играя на солнце, словно живая. Подошли к тому месту, где бурлил самый шумный перекат – вода здесь пенилась и клокотала, перекатываясь через каменистое дно.

Я внимательно осмотрелся, прикинул расстояния и углы, после чего указал мужикам на пригорок, что спускался к самому берегу под крутым углом – градусов шестьдесят точно, может, и круче.

– Вот тут, мужики, и будем строить нашу лесопилку, – объявил я, разворачиваясь к команде.

– Значит так, – начал я, окидывая взглядом собравшуюся артель, – слушайте внимательно. Мы с Петькой сейчас возьмём часть досок и пойдём в Уваровку, а вы тут останетесь. Задача вам такая непростая, но справитесь, коли не станете лениться. Видите вот след от весеннего паводка? – Я ткнул палкой в песок на береге, где чётко было видно тёмную полосу, до каких пор поднялась вода весной. – Вот чуть выше его, на две-три ладони, делайте площадку. От берега и до самого водопада. На опоры будете рубить вон те деревья.

Я указал на пригорок, который по диагонали шёл к берегу, где росли сосны вперемешку с крепкими берёзами.

– Но рубите не под самый корень, а так, где-то полроста оставляете. Вот эти…

Я взял топор и на деревьях тех, что шли по пригорку к воде сделал зарубки. По виду стволы были крепкие, прямые как стрелы, годились на столбы.

– А везде здесь, вокруг, можете смело под корень валить – они не нужны, только место занимают и потом будут мешать. Когда подготовите брёвна на столбы, обложите их хорошенько камнями, между собой скрепите другими брёвнами. Скобы можно взять, верёвками перевяжите, только дёгтем хорошенько смочите, чтоб не гнили от воды.

– А сверху сделайте площадку из досок широкую, метра на три делайте. Столбы поставьте в три ряда, так чтобы средний ряд был ровно посередине. Вот его досками и обкладывайте, чтобы столбы выглядывали. Когда вал от колеса будем тянуть, он аккурат по центру пойдёт, и будет дополнительная опора для всего механизма.

– Ясно, барин, – кивнул Прохор, уже мысленно расставляя столбы по местам.

А Илья хмыкнул:

– Сделаем, Егор Андреевич, не переживайте.

– Ну вот и хорошо. Думаю, дня два-три, если не лениться, то справитесь. Петь, давай берём доски да погнали в деревню!

Мужики закивали, принимаясь за дело, а я с Петькой взял доски – по краю под каждую мышку – и двинули назад в деревню, волоча их за собой. По дороге прикидывал: площадка – это фундамент для мельницы, вал из дуба – это будет сердце всего механизма, а вот колесо – это прямо как душа. Поэтому стоило подойти ко всему со всей ответственностью.

Пыхтя под весом досок и останавливаясь периодически передохнуть, Пётр спросил:

– А мы-то что будем делать, Егор Андреевич?

– Кривошипно-шатунный механизм, Петька, – ответил я и чуть не заржал от его недоумевающего взгляда.

– А что это за зверь такой? – Он прищурился, будто я ему про космический корабль начал рассказывать.

– Ой, Петька, покажу лучше, – хмыкнул я. – На пальцах тут не объяснишь, это не про пирог Пелагеи рассказывать.

Пётр остановился, положил доски на землю, отдыхая, почесал затылок в задумчивости.

– А я вот ещё что подумал вчера, засыпая, – сказал я, – что мукомольная мельница пока подождёт, нет в ней острой нужды – жернова, звёздочки, всё это потом, когда хлеба в закромах будет, как в Туле на ярмарке. А сейчас первым делом нужна лесопилка – доски нужны как воздух. Мы вон полтора десятка досок два дня делали, а избы до осени нужно обновить, да и заборы нормальные поставить…

– Смотри, Петь, – сказал я ему, присаживаясь на поваленное дерево, – мы-то мельницу делаем, да не ту, что ты думаешь. Лесопилка будет у нас первой. Доски – оно ведь что золото нынче, а то и дороже! А если всё пойдёт так, как я задумал, то и Уваровку отстроим, да ещё и продавать станем. Города нынче строится вовсю, материал с руками-ногами оторвут!

– А этот кривой шатун? – не унимался Пётр, тыкая пальцем в чертёж.

– Кривошипно-шатунный, – поправил я его терпеливо. – Это, Петька, чтоб вращение колеса в поступательное движение превратить.

Тот на меня смотрел круглыми глазами, словно я на китайском заговорил.

– Возвратно-поступательное, понимаешь? Колесо крутится по кругу, а пила будет туда-сюда ходить, как в станке. Туда-сюда, туда-сюда, – показал я руками движение.

Он кивнул, хоть в глазах и читалось: «Барин, ты точно колдун какой-то.»

За разговорами с передышками из-за тяжести досок мы потихоньку и дошли до Уваровки. Солнце уже припекало не по-утреннему. А деревня гудела своей обычной жизнью: куры кудахтали, опять Прасковья с соседкой какие-то горшки таскали от колодца, детвора где-то визжала.

Подходя к нашему участку, я кивнул двум мужикам, которые возились возле таунхауса, что-то там прилаживали в фундаменте.

– Эй, орлы, дуйте к Быстрянке, где перекат, и притащите оттуда по две дубовые доски. Мужики там подскажут.

Те закивали и без лишних вопросов умчались.

А мы с Петькой вошли в сарай. Бросив принесённые доски возле входа, первым делом вытащили старый верстак на середину помещения. Старый, потёртый, но на вид крепкий – дубовый, видать, ещё дедовской работы.

Я прикинул: Фома везёт металл, который заказал – полтора метра длиной. Колесо же для лесопилки сделаем диаметром метра на два, самое то для наших целей. А там уже отрегулируем по ситуации.

Глава 3

– Петь, – сказал я, засучив рукава. – Ну чё, начинаем? Давай доски отмерим, распилим, складываем так, чтоб всё было по схеме. Ну, понятное дело, в масштабе.

Пётр хмыкнул, не совсем опять меня понял, но схватил верёвку, и мы взяли все четыре доски, которые принесли, и сложили их друг возле дружки щитом, чтоб плотно было без щелей. Одну пришлось пройтись рубанком, чтобы совсем плотненько легла к соседней. Остальные ещё у берега обработали практически идеально. В итоге получился щит где-то два на три метра.

– Отлично, – пробормотал я, – Сейчас разметим.

Вымерил так, чтобы квадрат получился два на два, и по диагоналям сделал разметку, точно отмерив середину геометрического центра. Дальше с этой середины, с помощью верёвки и уголька, стал размечать окружность.

– Держи тут крепко, – дал Петру один конец верёвки прижать в середине, а сам обошёл по кругу с натянутой верёвкой и начертил ровный круг диаметром ровно два метра.

Прошлись по контуру всё это дело еще раз углём, чтоб пилить было ровно по линии, и взялись за пилы.

Пётр пилил, пыхтел, потел. Когда я видел, что он уставал, подменял его, пока он отдыхает и руки разминает. Всё же дуб пилить – это не сосну. Да ещё когда стружка летела в глаза и набивалась в рот. Работа не из лёгких.

Мужики за забором пялились на наши труды и предлагали:

– Барин, давай подсобим! Дело-то общее, деревенское!

А Пётр на них шикнул, как кот на воробьёв:

– Сами с барином управимся, не лезьте! Тут точность нужна, а не сила!

Он явно гордился, что его к такому ответственному делу приставили. Да и я понимал – чем меньше рук, тем меньше ошибок. Каждому ведь не объяснить, а будет норовить по-своему делать.

– Правильно, Петь, – поддержал я его. – Нам важно, чтоб всё было выверено до миллиметра.

До обеда под палящим солнцем управились с основой. Пот лился ручьём, рубашки прилипли к спинам, но дело двигалось. Круг получился – ровный, добротный, как щит богатырский, хоть на стену вешай для украшения.

– Молодец, Петька, – похвалил я, отряхивая штаны от опилок и стружек, – теперь бы пожрать чё-нибудь путного. Силы на исходе.

А тут, как по заказу, будто нас подслушивали из избы, вышли Пелагея с Машкой и несли корзины, от которых уже издалека тянуло аппетитными запахами. Поставили их на стол под раскидистой яблоней, открыли домотканое полотенце, а там – глаза разбегались от изобилия.

Борщ в глиняном горшке ещё дымился. Хлеб чёрный, душистый, с хрустящей корочкой – такой, что только в деревенской печи получается. Сметана густая, жирная, в которой ложка стоит. Зелень какая-то – укроп, петрушка, лук зелёный пёрышками. И квас! Квас такой ароматный, что я чуть язык не проглотил от предвкушения.

Машка в цветастом платке, видя мои загоревшие от голода глаза, мягко улыбнулась. Я поймал её взгляд и тоже улыбнулся ей в ответ. Вот же ведьма зелёноглазая – знает, как мужика с толку сбить одним взмахом ресниц.

– Егор Андреевич, – сказала она певучим голосом, – покушайте как следует, умаялись небось на солнцепёке. Сил-то сколько потратили!

– Ай, спасибо, красавица, – ответил я, а сам думаю: вот же хитрая, конспираторша местного посола. Знает, как к мужику подойти.

– Питьё отменное! – сказал я, отпивая из деревянной кружки. Квас холодный, освежающий, прямо по жилам разливается. – Давай, Петька, перекусим как люди. Чутка отдохнём в тенёчке, а потом доски будем скреплять. Гвозди вон есть, верёвку дёгтем смажем для прочности и тоже всё укрепим поперечными досками. Сделаем так, чтоб крепко было, чтоб не развалилось от нагрузки.

Пётр энергично кивнул, жуя здоровенный кусок сала с хлебом.

– А потом центр сделаем – просверлим или выпилим, посмотрим, как лучше получится. Нужно так, чтоб потом в него вал встал плотно, без люфта. А уже там, на месте, окончательно закрепим.

– А может, даже квадратом лучше сделать отверстие, чтобы вал одевался ровно, без прокручивания. И штырь – поршень тоже сегодня постараемся выточить, только из мореного дуба. Там нагрузка будет ого-го какая. Обычное дерево не выдержит. Поэтому только из самого крепкого делать будем.

– Барин, всё как надо сделаем, не сомневайтесь – согласился Пётр.

Он кивнул для убедительности, доедая кусок сала и вытирая рукавом рот. В глазах у него горел азарт настоящего мастера – когда работа спорится и результат уже виден.

Машка тем временем подливала нам квас, а Пелагея в плошки борщ. Пар поднимался аппетитными облачками. Да, после такого обеда сил хватит до самого вечера.

Солнце нещадно палило, но под яблоней было прохладно. Листва шелестела от лёгкого ветерка, деревенская идиллия, да только работы ещё – непочатый край.

– Ладно, – решительно поднялся я, отставляя пустую кружку. – Спасибо за угощение, но дело не ждёт. Пока солнце высоко, надо успеть главное закончить.

Пётр тоже поднялся, потянулся, размял затёкшие плечи. Готов к продолжению работы.

В сарае, где пахло дёгтем и стружкой, мы с петькой пыхтели над морёным дубом, черным, как смоль. Твёрдый, зараза, будто камень, но для кривошипа самое то, что надо. Я прикинул, что колесо-щит то уже готово, пора заняться штырём и рычагом.

– Петь, – сказал я. – Начинаем вот с чего. В круге, давай дырку ровно посередине сделаем, под ось.

Пётр замялся.

– Барин. Так то, что вы линиями отводили – середина уже стерлась, пока пилили. А если мы… неровно сделаем то… не угадаем середину. И колесо тогда будет бить, когда на ось то оденем.

– Эх, Петька, Петька, – хмыкнул я.

Взял в сарае две рейки небольших. Два края соединил, забив в них гвоздь. Один топором заточил, сделав острым. A второй смочил в дёготь, чтоб чертить можно было.

– Что это вы делаете, барин?

– А вот сейчас и увидишь. Давай клади на землю колесо наше.

Петька было сам дёрнулся, но куда там – тяжеленное. В итоге, помог ему и уложили на землю вместе. Используя нехитрое приспособление, я сделал один полукруг так, чтоб один конец был на крае нашего щита. Потом, с другой стороны, второй полукруг. В точках пересечения провёл линию, потом перпендикулярно сделал так же.

– Циркуль то никто не отменял, – сказал я поучительно.

Так, соединив две линии, на пересечении получился ровно центр круга. Петька аж затылок зачесал.

– Ну вы и выдумщик, барин.

Отметив точку, я сказал Петьке:

– Вот здесь вот делай дырку. А я сейчас приду.

Он взял сверло, топор, кусачки и начал вгрызаться в дуб. Сверло скрипело, как телеги на ухабе, но стружка отделялась еле-еле. Я же сходил в дом и принёс чертёж, где довольно наглядно был нарисован сам штырь с набалдашником на конце.

Вымерял от центра до края такое расстояние, чтобы оставалось сантиметров двадцать, я сказал, что здесь нужно просверлить ещё одну дыру, и Пётр, уже не задавая вопросов, стал сверлить её там. Предупредил, что не очень большую, так, чтоб туда вошёл штырь. И потом его закрепим с другой стороны.

Дальше уже, когда Петька просверлил, мы взялись за обработку морёного дуба. Это было конечно, что-то с чем-то. Такое впечатление, что топором да по камню или по металлу били. Ещё б чуть-чуть и искры бы летели. В результате у нас получилось сделать точно так, как на чертеже было. Дырку пришлось немного увеличить, но Пётр с этим быстро справился и в итоге с усилием, но штырь встал в паз как влитой.

– Ну а теперь рычаг, – продолжил я. – Вот здесь, – показал я на оставшийся кусок киля. – Нужно будет сделать некую коробочку, чтоб когда её скрепим, туда набалдашник вошёл и потом держался крепко.

Сделали мы на конце запил. Потом одну часть отпилили и выбрали с горем пополам середину и там и там. В общем, сделали коробочку, так что штырь в неё входил и даже немножко места оставалось, всё это скрепили бечёвкой. Основательно крепить было ещё рано. Присмотрелись. Зазор под смазку был. Дёготь с салом туда загоним, чтоб не стиралось и не скрипело.

Пётр аж красный от натуги, все бурчал:

– Егор Андреевич, так для чего все это, как оно крутить то будет, как пилить?

– Ой, Петька, терпи, – хмыкнул я. – Сейчас покажу, не на пальцах же объяснять.

Работа с морёным дубом намаяла нас, как покос в жару, руки гудели, но в итоге все получилось так, как я и планировал.

– В общем, смотри, Петь, – достал небольшое брёвнышко сантиметров двадцать толщиной в диаметре.

Закрепили его с Петькой на верстаке так, чтоб намертво было, и одели в него круг. Верстак аж заскрипел, но держался крепко. Я взялся за рычаг, который был вставлен в набалдашник на штыре. Придержал его и говорю Петьке:

– Ну, давай, крути наше колесо.

Он на меня посмотрел и стал крутить. А я придерживал рычаг рукой. Он крутил, а рычаг пошёл туда-сюда, как маятник. Пётр замер, глаза, как блюдца, аж на лоб полезли.

– Вот смотри, – объяснил я, – колесо крутится, рычаг ходит поступательно. Тут, – ткнул я в конец, – удлиним, сделаем переходник уже к пилам, сами пилы поставим в модуль, чтоб разом ходили туда-сюда, вот и будет лесопилка. А не просто мельница.

Пётр на какое-то время завис, а потом аж вскрикнул, хлопнул себя по ляжкам.

– Да вы, Егор Андреевич, прям изобретатель, каких свет не видел. Это ж чудо какое-то.

Он кинулся к верстаку, несколько раз крутанул колесо, глядя, как рычаг двигается, и восторгался при этом, как ребёнок с новой игрушкой.

– Гляньте, гляньте, как ходит! Прям туда-сюда! Барин, это ж когда сделаем, доски то сами пилиться будут!

– То-то, Петька, – ухмыльнулся я.

Он ещё несколько раз крутанул колесо, бормоча что-то про то, что это чистое чудо. А я смотрел на него и думал: вот он, мой главный инженер, дай ему чертежи да покажи, кто чему, и сделает что угодно.

Машка поднесла нам по крынки кваса, мы испили. Я посмотрел, что солнце ещё высоко, и глянул на Петра:

– Ладно, Петь, – сказал я, отряхивая рубаху, – пошли, мужиков заберём, заодно глянем, что там у Быстрянки наворотили.

Мы двинулись к реке. Пётр же шёл всю дорогу, бормоча что-то про чудо-рычаг, а я прикидывал: ну, в общем-то, кривошип готов, вал есть, выбрали. Металл привезёт Фома. Мужики за пару дней доделают помост, останется закрепить колесо, сделать механизм подъёма. Потом только собрать всё, пилы закрепить да желоба для подачи брёвен сделать.

А на берегу Быстрянки нас ждал культурный шок. Как будто я, в 21 веке зашёл на стройку. Пригорок, на котором я, велел рубить деревья, был чист, как после бритья. Пеньки стояли ровно, как я сказал, по пояс, все ровные, как под линейку. А над водой на высоте полутора метров красовался деревянный помост, крепкий, основательный, доски лежали плотно, столбы почти под самый верх были обложены камнями. Стояли, как солдаты. Я аж присвистнул, глядя на Прохора, Илью и Митяя, что пыхтели, вытирая пот.

– Мужики, ну вы даёте, вы что за день все это сделали? – хмыкнул я. – Да вам ордена нужны каждому.

Илья, красный как свёкла, буркнул:

– Доски закончились, барин, так бы до конца все сделали.

Я присмотрелся. Да, до водопада ещё оставалось метра три, нарастить помост. Ну и то, что они сделали, просто выбивалось из понимания. В моём веке такое бы, наверное, на неделю растянулось бы.

– Молодцы мужики, ой, молодцы, – похвалил я их ещё раз. – Завтра деревья будем валить. Прям под корень не жалейте, их же и на доски поколем, чтоб помост доделать.

Мужики закивали, а я прикинул, что завтра навалим лес и из досок уже как придётся сделаем. Пусть и сырые, но помост доведут до перепада. А то, что быстро износятся – ничего страшного, потом перестелим.

В итоге двинули в Уваровку. Пётр, сияя как самовар, все трещал без умолку:

– Там такое, мужики! Там, Егор Андреевич, он такое сделал! Такая выдумка! Кривошип то ваш, барин – чудо. Мы теперь все сделаем, все, как вы на схеме нарисовали.

Я лишь хмыкал и в какой-то момент успел вставить слово, когда образовалась пауза в его тираде:

– Петь, Илюх. Вопрос к вам. Кроме Липовки, есть ещё деревни поблизости?

Они чуть ли не в один голос ответили:

– Есть, барин, в двух верстах, – и махнули в сторону, противоположную Липовки.

– И как там живут? – спросил я, щурясь от солнца.

– Да не худо, – сказал Илья, – деревня справная.

– А лошадь там с возом есть у кого? – уточнил я.

– Да как не быть то, – хмыкнул Пётр. – Деревня да без лошади – да это ж как Уваровка без пирогов, – рассмеялся он.

– Ну и отлично, – кивнул я. – Значит, завтра сходим и попросим лошадку напрокат на пару дней.

– Да кто же её просто так даст? – засомневался Илья.

– Я договорюсь, это не твоя забота, – отрезал я. – Ты главное дорогу покажи. Но только ты – все же не пойдем туда!

– Покажу, Егор Андреевич.

На том и порешили.

В уваровку вошли, когда уже вечерело. Мужики, довольные успехом, всю дорогу галдели и обсуждали завтрашний день. А я всё думал о том помосте. Хорошо вышло, крепко. Но ведь это только начало.

Подошли к моему двору, а там цирк – детишки, визжа, играли с колесом для лесопилки, крутя его на верстаке. Ох, хорошо, что закрепили с Петькой на совесть, а то ещё придавило бы кого, дубовая же.