Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Аксинья тихо всхлипывала у материнского плеча, а я чувствовал, как в груди закипает знакомое чувство – то самое, которое когда-то заставляло меня вступаться за слабых ещё в московской жизни.

Я слушал, а в груди закипало. Каждое слово Прасковьи било, словно кнутом по спине. Игнат, сука ты такая, как же тебя земля-то носит?

А тем временем Прасковья, утирая слёзы краем передника, продолжала дрожащим голосом:

– Воровал он, барин, всё воровал – сено, овёс, оброк с мужиков драл такой, что те не знали, где копейки брать, а половину себе в карман клал. Я всё пыталась его остановить, говорила: «Игнат, Бог же всё видит, накажет!» – а он только бил в ответ, нещадно бил. Мол, не моё это бабье дело. Раз даже Аксинье влетело, когда она за меня заступалась – и ей под горячую руку попало. И куда он всё это девал – одному ему ведомо? В Тулу, поди, сплавлял, да в погребе что хранил? – продолжала Прасковья, всхлипывая. – Правильно, что вы его гоните, Егор Андреевич, туда ему и дорога!

Я чувствовал, как кровь стучит в висках. Хотелось прямо сейчас пойти к Игнату и дать ему хорошую взбучку старомосковским способом – чтобы запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Аксинья, до этого молчавшая и прижимавшаяся к матери, только кивнула, пряча лицо в платок. По её плечам пробегала мелкая дрожь – то ли от холода, то ли от пережитого страха.

Я глубоко вздохнул, выдохнул, стараясь не сорваться. Ну, Игнат, бывший боярин, ты же не просто крысёныш – ты целый крысиный король! И что теперь с Прасковьей делать? Да с дочкой её? В деревне-то и так тесно, а раз уже ушли из дома, убежали, так сказать, не отправлять же их обратно под горячую руку. Вон и так половина лица синие.

– В общем, так, – сказал я, глядя на Прасковью внимательно, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. – Это ваши семейные разборки. Будешь уходить – препятствовать не стану. А Игнат пусть катится куда хочет, хоть к чёрту на рога! Но вот куда вас сейчас девать? Ума не приложу – избы-то все заняты.

Прасковья опустила голову, словно готовясь к очередному удару судьбы. Аксинья крепче сжала руку матери – единственную опору в этом рушащемся мире.

Глава 17

А тут, как по заказу, во дворе появился Пётр. Видно было, что уставший, но довольный – за забором на дороге стояла телега, нагруженная узлами и мешками. Видать, с Липовки вернулся с очередной ходкой вещей. Рубаха на нём тёмными пятнами пота пропиталась, но в глазах светилось удовлетворение от хорошо сделанной работы.

Я подозвал его:

– Петька, поди сюда! Скажи мне, ты когда в свою часть… таунхауса перебираться будешь?

– Таунхауса? – переспросил тот, недоумённо почёсывая затылок. – А, в часть избы! – Он потёр лоб, что-то прикинул в уме. – Барин, ну я ещё пару дней у Ильи поживу. Упахался что-то нынче – сил нет с сундуками да баулами возиться, таскать их туда-сюда. Спина, знаете ли, уже не та, что в молодости была.

– Ну и ладно, – кивнул я, хлопнув себя по коленям от облегчения. – Тогда пока Прасковья с Аксиньей эти дни твою часть дома займут. Ты же не против? А то бывший староста той ещё подлюгой оказался, а баб жалко.

Пётр аж брови вздёрнул, когда услышал, что Игнат уже бывший староста. В его глазах мелькнуло понимание – видать, и сам не раз страдал от поборов старосты в Липовке. Но мужик он был дельный, лишнего не стал спрашивать, просто кивнул, буркнув:

– Пусть живут, боярин. Места хватит, а порядочным людям всегда рад помочь.

И ушёл к брату, волоча за собой один из тяжёлых мешков.

Я же повернулся к Прасковье и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще:

– Ну вот и нашлось вам жильё на пару дней! Идите в таунхаус – в часть Петькину. Там и топчан есть, и матрас, и даже мебель какая-то. В общем, жить можно, а переночевать уж тем более. А дальше разберёмся – что-нибудь придумаем.

Прасковья подняла на меня глаза, полные благодарности и неверия в такую удачу. Аксинья тоже выглянула из-под платка – впервые за этот вечер на её лице мелькнула слабая улыбка.

– Спасибо вам, барин, – прошептала Прасковья, низко кланяясь. – Дай вам Бог здоровья за доброту. Мы вам отработаем, не сомневайтесь – я и шить умею, и готовить, а Аксинья моя рукодельница ещё та.

– Да не о чём разговор, – махнул я рукой. – Идите, обустраивайтесь. А завтра утром ещё поговорим – посмотрим, как дальше жить будем.

Она, подхватив небольшой узелок – видимо, всё их нехитрое имущество – потопали к обновлённому дому. Я смотрел им вслед и думал: вот же заваруха, как сериал какой-то! Только отвернулся – а тут на тебе новый поворот, новый сюжет. Сначала с жильем решай, потом со старостой-вором, теперь вот приходится семьи разорённые приютать. А что дальше? Может, ещё и разбойники нагрянут, или пожар случится?

А Игнат, гад ещё тот – он ведь не просто воровал. Он и семью свою терроризировал, и всю деревню под себя подмял. Сколько ещё таких скелетов в шкафу у него найдётся? Надо будет с Фомой потолковать обстоятельно. Может, тот сможет как-то делишки Игната в Туле проверить – может, у того там целый склад всякого добра припрятан? А может, и долги какие имеются, или ещё хуже – связи с кем не надо?

Солнце уже почти почти зашло, окрасив закат в багряный цвет, словно кровь на снегу. Я подумал: ох и длинный же день сегодня выдался! Присел под яблоней, где ещё в обед Игнату разнос устроил, и прикинул обстановку. Эта деревня в плане стартапа – полное банкротство. Игнат воровал направо и налево, крестьяне еле-еле тянут лямку, урожаи скудные, хозяйство запущенное, а я – лишь барин с идеями из двадцать первого века, которые тут могут и не сработать вовсе.

Но ничего, завтра с Петром начнём что-то по мельнице решать. Дай Бог, получится наладить дело так, чтобы и мука была качественная, и доход приносила. А потом и торговлю с Фомой постараемся поставить на ноги – он мужик смышлёный, в людях разбирается. А Прасковью с Аксиньей тоже куда-то пристроим, найду им занятие по силам. Прасковья хозяйка опытная – может, кухней в доме заведовать будет, а Аксинья девка растет ладная, рукодельница, судя по словам матери. А Игнат – да пусть катится к чёрту, куда хочет! Лишь бы подальше от Уваровки.

Тут вдруг появилась Машка, неслышно подошла, будто тень, неся крынку кваса. Поймала мой взгляд и улыбнулась – опять эти ямочки, от которых у меня аж в голове всё переворачивается! Такая же точно улыбка была у той, другой Машки, из двадцать первого века. Даже морщинка у глаза точно такая же появляется, когда смеётся.

– Квасу принесла, – тихо сказала она, ставя крынку рядом. – День тяжёлый был, пить небось хочется.

Я уже и улыбку не прячу в ответ – да и зачем? И так все видят, что творится со мной при виде этой девушки. Она присела рядом на лавку, поправляя сарафан, и я почувствовал тот же самый запах чего-то неуловимо женского.

– Машенька, – начал было я, но она перебила:

– А правда ли, что Прасковью с Аксиньей к себе взяли? Народ говорит уж…

– Правда. А что такого? Куда им деваться-то? Вот только не к себе, а вон пока в танхаус определил, а там видно будет.

– Да ничего такого, – она склонила голову набок, точь-в-точь как та Машка, когда о чём-то думала. – Просто добрый вы. Не всякий барин так бы поступил.

Мы посидели в молчании, слушая, как где-то в траве стрекочут кузнечики, а из деревни доносятся последние звуки дня – лай собак, мычание коров, детский плач. Машка встала, взяла пустую крынку.

– Спокойной ночи, – сказала она и пошла прочь, оглянувшись на прощание.

Я завалился на топчан, но сон, зараза, не шёл. Всё как-то навалилось разом – и день сегодняшний, и мысли о завтрашнем, и эта проклятая загадка с моим попаданием сюда. Лежал, смотрел в потолок, где даже в темноте было видно, как паук плёл свою паутину – медленно, методично, будто мой бизнес-план для Уваровки.

Мысли крутились одна за другой, как белки в колесе. Кто я тут? Егор Воронцов, барин начала девятнадцатого века, или всё ещё Лёха из двадцать первого, что в пробках на МКАД матерился и мечтал о выходных? И главный вопрос – почему я тут? Как я тут оказался? Почему попал в тысяча восемьсот седьмой год, как в сериал или игру без кнопки «выход»?

Да ещё и история, как оказалось, не моя – вон Екатерина правит до сих пор, хотя должна была уже лет десять как почить. Зачем всё это? В чём суть?

Может, всё же я умер там, в Москве? Тогда, в метро, башкой стукнулся и помер там же, на месте? Да, скорее всего, так и было. А Машка моя, небось, плачет сейчас, пересматривая фотографии с нашего отпуска в Сочи. Там я ещё, помню, так сгорел, был красный как рак, а она всё хохотала да сметаной меня мазала по вечерам, приговаривая: «Ну что ты, как дурак, на солнце-то лежишь без крема?»

А тут – вон она, другая Машка, точная её копия. Те же ямочки, тот же взгляд такой, что прямо в душу залезает, да и характер один в один, разве что с поправкой на нынешнее время. То подмигнёт лукаво, то подколет ласково, как будто и вправду она – та самая. И от этого страшно и тошно одновременно, ведь пути назад нет, это я понимал. Жизнь там кончилась, а тут вот она, новая.

И что за жизнь такая? Уваровка с её покосившимися избами, с вороватым старостой да с крестьянами, что смотрят на меня как на диковинку заморскую. Ну ничего, надо жить дальше, надо поднимать деревню, строить мельницу, торговлю мутить, людям работу давать.

И с Машкой… чёрт, не сойти бы с ума от этого сходства. Судьба подкинула её как некий второй шанс или как подколку злую, чтоб я мучился, не зная – любить мне её за неё саму или за память о той, прежней?

Паук наверху всё плёл свою сеть, а я под эти мысли и самокопания уже проваливался в сон, когда вдруг дверь с треском распахнулась и в избу влетел Митяй, весь запыхавшийся, будто за ним не просто волки гнались, а целая стая голодных зверей. Грудь его ходила ходуном, капли пота стекали по лицу, в глазах горел азарт охотника, выследившего дичь.

– Барин! – зашипел он, сбиваясь с дыхания и едва сдерживая возбуждение. – Игнат, староста… он это… дождался, пока темно станет, взял лопату и стал красться к забору! И оглядывается так, будто вор какой-то… Он там сейчас!

Я подскочил с топчана, словно ужаленный – сон как рукой сняло. Сердце забилось часто и громко, кровь прилила к вискам.

– Вот ты, Игнат Салыч, и попался! – пробормотал я, натягивая сапоги и хватая кафтан. – Митяй, веди!

К счастью, ночь была лунной – полная луна висела над деревней как китайский фонарь, заливая всю округу серебристым светом. Пусть не как прожектор, но силуэты и даже очертания всего было видно достаточно хотя бы для того, чтобы не сломать себе шею, пробираясь в темноте.

Мы прокрались к огороду Игната, ступая осторожно, стараясь не хрустнуть веткой, не зацепить забор. Каждый шаг казался оглушительно громким в ночной тишине. Спрятались за сараем, и я почувствовал, как адреналин разливается по всему телу – давно я не испытывал такого волнения, такого ощущения настоящей игры.

Староста в это время, пыхтя как паровоз, орудовал лопатой в дальнем углу огорода, где грядки кончались и начиналась заросшая бурьяном земля. Работал он с остервенением, земля прямо летела во все стороны, будто он копал не простую яму, а искал клад самого Кощея Бессмертного.

Вдруг раздался звонкий металлический стук – лопата обо что-то твёрдое ударилась. Игнат замер, прислушался, оглянулся по сторонам, а потом нагнулся, присел на корточки и начал ковырять уже руками в вырытой яме. Было видно, что он напрягся, поднатужился, и наконец выдернул оттуда здоровенный глиняный горшок. Судя по тому, как он его поднимал – еле-еле, с видимым усилием – штука была неслабо тяжёлая.

«Ба, да неужели?» – пронеслось в голове. «Неужели и впрямь клад?»

Сердце заколотилось ещё сильнее. Я шагнул из тени сарая навстречу Игнату и нарочито спокойно скрестил руки на груди.

– Добрый вечер, Игнат Салыч! – произнёс я с ехидной усмешкой. – Между прочим, какая лунная ночь сегодня, не находишь? Прямо располагает к… огородничеству.

– Мать твою… – простонал староста.

Игнат замер как истукан, и даже в мягком лунном свете было отчётливо видно, что его глаза превратились в блюдца размером с печные заслонки. Горшок в одной руке, лопата в другой – картина маслом! Но недолго думая, зараза такая, он отбросил горшок на землю с глухим звоном, а сам замахнулся лопатой, целясь мне прямо в голову. Видать, собирался череп раскроить к чертовой матери.

– Ну сам напросился! – выдохнул я.

Спасибо айкидо, которым я в своё время четыре года занимался, пока сэнсей не сказал, что из меня толку никакого. Хотя что значит «никакого» – свой «кю» получил! Память сработала сама собой: шаг в сторону, лопата со свистом пролетает в каких-то десяти сантиметрах от моего уха. Тут же захват за запястье, рывок на себя – и Игнат, громко кряхтя и матерясь, летит носом в собственную грядку. Лопата падает рядом с глухим металлическим звуком.

Я заломил ему руку так, что тот взвыл как резаный, да ещё и прижал коленом к сырой земле. Как в каком-то боевике, ей-богу! Он дёргался, извивался, матерился на чём свет стоит, но куда там – мёртвая хватка.

– Митяй! – рявкнул я. – Верёвку тащи!

А парень, как будто заранее знал, что она понадобится – нарисовался с бечёвкой буквально через десять секунд. В два счёта мы Игната связали как рождественского гуся и оставили у сарая. Он пыхтел, плевался проклятиями и угрозами, но толку от этого было мало.

Утром я выспался, будто неделю не спал. Сон был крепкий, без снов – такой, какого я не помнил уже давно. Умылся ледяной водой из колодца, прогнав остатки дремы, и почувствовал, как тело наполняется бодростью. Вода была настолько холодная, что аж зубы свело, но именно это и требовалось – мозг заработал с кристальной ясностью.

Первым делом, конечно, пошёл к сараю Игната. Ещё издалека услышал шум голосов – не обычный утренний гомон, а что-то напряжённое, встревоженное. Там уже толпа селян, человек десять, стояли кружком вокруг связанного Игната. Все шепчутся, переминаются с ноги на ногу, но трогать не смеют – пусть и староста, но связанный. А про вчерашнее то уж все знают – вот и не трогают.

Игнат каким-то образом умудрился сесть. Сидит весь в пыли, борода в грязи, рубаха измятая и порванная. Глаза злые, как у волка в капкане, налитые кровью. Да ещё и орёт на всех, огрызается, брызгая слюной:

– Развяжите меня! Прокляну вас всех вместе, вместе с барином вашим! Сами себе же хуже делаете! Вот разберусь с ним – и увидите, кто здесь главный! Кому говорю – развяжите!

Голос его хрипел, срывался – видно, всю ночь не молчал. Мужики стояли вокруг него полукругом, словно зрители в театре, не зная, что делать дальше. Кто-то покрякивал, кто-то почёсывал затылок, но все поглядывали в мою сторону, ожидая.

Я неспешно подошёл, лениво, так, будто мимо проходил. Не торопился – пусть подождут, пусть напряжение нарастает. Крестьяне же, завидев меня, расступились, как волны перед носом корабля, глядя на меня, как на судью. Кто-то шепнул:

– Барин идёт!

– А чё он связанный-то?

– Тихо, дурак!

Я молча сделал пару шагов в сторону и поднял горшок – тот самый, что Игнат ночью в сторонку бросил. Глиняный, обычный, каких в любой избе дюжина найдётся. Развязал бечёвку, которой горлышко было перетянуто. Откинул тряпицу и, даже сам не заглядывая, показал односельчанам содержимое.

А внутри были монеты – серебро, медь и даже пара золотых сверху поблёскивала на утреннем солнце. В Уваровке, поди, и не каждый видел такое богатство. Золото особенно сверкало, переливалось, гипнотизировало взгляды.

Толпа разом ахнула, словно воздух из неё выпустили. Прасковья же, жена Игната, всплеснула руками и чуть не упала – еле ноги держали. Аксинья её за подол только дёрнула, придержала, шепча что-то успокаивающее на ухо. Лица у всех вытянулись – одни от удивления, другие от возмущения.

– Вот! – начал я, потрясая горшком и показывая всем его содержимое. – Вот что ваш староста насобирал, пока вы сено косили да оброк платили! Овёс в Тулу сплавлял, а деньги, что за него получал, себе в карман складывал! А вчера, когда его на чистую воду вывел, он, сукин сын, ещё и с лопатой на меня кинулся! Хотел, значит, барина пришибить, чтоб дальше воровать!

Голос мой крепчал с каждым словом, наполняясь праведным гневом. Мужики да бабы заохали, загудели, заговорили все разом. Степан аж сплюнул в пыль под ноги бывшему старосте – плевок получился меткий, прямо у сапог Игната. А Прохор, самый ворчливый из мужиков, пробасил своим густым голосом:

– Скотина он, а не староста! Сколько лет нас дурил!

Шум нарастал, толпа начинала кипеть. Кто-то уже сжимал кулаки, кто-то выкрикивал проклятия. Я поднял руку, утихомиривая толпу – движение получилось властное, как у настоящего барина.

– Игнат Силыч! – продолжил я, глядя на него, как на таракана. – Ты не просто вор, ты деревню обдирал, как липку! А ещё Сеньку, мужа покойного Прасковьи в лес на верную смерть отправил – за то, что она тебе приглянулась!

Игнат дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал:

– Я б тебя князю сдал за воровство да покушение на барина, но вот знаешь – так сложилось, что воспитание не позволяет. Так что так уж и быть, сделаю тебе одолжение. Убирайся из Уваровки, чтоб духу твоего здесь не было! И если увижу хоть раз, даже случайно… – Я сделал многозначительную паузу, давая понять всю серьёзность угрозы. – Надеюсь, ты меня понял?

Игнат смотрел на меня с такой ненавистью, что, казалось, готов был сгореть от неё сам, лишь бы меня спалить. Но что он мог сделать, связанный, опозоренный перед всей деревней?

Он что-то промычал, но в глазах его был такой страх, как у крысы, загнанной в угол. Взгляд метался из стороны в сторону, ища поддержки среди односельчан, но встречал лишь отвращение и холодное презрение. Даже те, кто ещё вчера заискивающе кланялись перед ним, теперь отворачивались, словно от прокажённого.

Я кивнул Митяю, и тот развязал верёвки, стягивающие руки старосты. Пальцы его дрожали – то ли от холода, то ли от страха, то ли от унижения. Игнат, кряхтя и потирая запястья, разминая затёкшие конечности, медленно встал. Каждое движение давалось ему с трудом, как будто годы вдруг навалились на плечи свинцовой ношей. Отряхнувшись и не глядя на толпу – а толпа эта смотрела на него с таким выражением, будто он был последней тварью – побрёл к своей телеге, что так и стояла у избы, запряжённая заранее, словно он и сам чувствовал, что пора убираться восвояси.

Крестьяне какое-то время молчали, переваривая увиденное. Но потом я стал слышать шёпотки, сначала робкие, потом всё смелее: «Так ему и надо», «Пусть князю ноги целует», «Пусть боярину кланяется, что живым оставил». Голоса становились увереннее, злее – столько лет копившееся недовольство наконец вырвалось наружу.

Прасковья же сделала неуверенный шаг ко мне, всё ещё не веря в произошедшее. Лицо её было мокрым от слёз, но слёзы эти были не горькими – радостными, облегчения. Она шепнула едва слышно: «Спасибо, барин», – и ушла с Аксиньей, которая крепко держала мать за руку, боясь, что всё это окажется сном.

Мужики закивали одобрительно. Степан пробурчал: «Всё по справедливости, Егор Андреевич. Слишком уж вы по-доброму к нему отнеслись. Я бы за такие делишки…» – он не договорил, но по лицу было понятно, что наказание предложил бы куда более суровое.

Глава 18

Я посмотрел на горшок в руках – тяжёлый, звенящий от серебра и медных монет – и подумал: «Вот тебе и стартовый капитал». И на мельницу хватит, да ещё и на пару изб останется, а может, и на что-то более амбициозное. А Игнат – да пусть катится, куда хочет. Уваровке без него будет только легче дышаться. А то что – князю не отдал, на суд не повёл? Ну может, я ещё не прижился здесь окончательно, но справедливость есть справедливость.

В общем, если откинуть этот неприятный инцидент с Силычем, то в принципе утро в Уваровке выдалось хорошим – ясным, тёплым, пропитанным запахами сена и утренней свежести. Но я всё ещё кипел после этой сцены, адреналин медленно отступал, оставляя после себя странную пустоту. Горшок с игнатовыми сбережениями так и был в моих руках, как трофей после выигранной битвы.

Крестьяне, что толпились возле того самого сарая, где был связан Силыч, всё гудели, обсуждая изгнание старосты. Разговоры становились оживлённее – люди словно проснулись после долгого сна, обретя голос. Я окинул их взглядом, прикидывая, как бы побыстрее разогнать этот сельский митинг. Дел было невпроворот, а день только начинался.

Я окликнул Прасковью, к которой жалась Аксинья чуть в сторонке, как будто боялась, что я их тоже выгоню вслед за Игнатом.

– Прасковья, – начал я, стараясь говорить помягче, – давай, бери Аксинью и шуруйте домой, обживайтесь.

Она удивлённо заморгала, как сова на ярком солнце. А Аксинья ещё крепче за подол матери уцепилась, маленькие пальчики вцепились в ткань так, что костяшки побелели.

– Как обживаемся, барин? Куда обживаемся? Куда нам… – начала она бормотать, голос дрожал от неуверенности.

– Домой, говорю, возвращайтесь, – я кивнул на избу, где ещё буквально вчера они с Игнатом жили вместе. – Нечего чужую жилплощадь занимать. Вот ваш дом теперь, только без ворюги этого. Идите да живите спокойно.

И тут-то наконец до них дошло. Прасковья закивала, глаза заблестели – не от слёз, а от неожиданного счастья. Аксинья вытаращила на мать глаза и робко улыбнулась:

– Мама, мама, а мы обратно будем дома жить?

И тут Прасковья вдруг всплеснула руками и аж заголосила:

– Барин, Егор Андреевич! Так, а может быть, вам в дом перебраться? Он и новее, и крепче! А то ведь ваша изба… ну, того… не барская вовсе!

Селяне тут же загомонили, подхватывая: «И правда, боярину-то лучше в хороший дом перебраться!» «Что вам в старой избушке маяться!» «Игнатова изба – она крепкая, добротная!»

Я же только хмыкнул, махнув рукой:

– Э, нет, голубушка. Мне и моя изба сойдёт, а там, глядишь, и новый дом поставим, как дело завертится. Да с окнами резными, как в Туле или в Питере видел. А вам же там привычно – вы ж там жили, вещи там ваши, каждый уголочек знаете. Так что идите, обживайтесь, и никого не бойтесь.

Прасковья чуть не в ноги кинулась, благодарила, будто я ей не избу, а целое поместье подарил. Руки её тряслись, когда она крестилась, бормоча что-то невнятное о божьей милости и барской доброте. Крестьяне снова одобрительно загудели:

– Барин-то наш какой справедливый, добрый, щедрый!

– Дай ему Бог здоровья!

– Не то что батюшка его с дедом были…

Я только ухмылялся про себя, наблюдая за этим театром благодарности. Конечно, им было от чего радоваться – наконец-то появился хозяин, который не драл с них три шкуры и не устраивал самодурства по каждому поводу.

Позвал Петра, что стоял неподалёку и смотрел на всё это с некоторым недоумением. Понятно почему – для него это были ещё чужие люди, не его родня. Кого он здесь знал? Пару мужиков, да брата своего Илюху с семьёй, и всё. Остальные – так, лица без имён.

– Петька! – сказал я ему, всё ещё держа в руке горшок. – Давай перевози свои пожитки в новые хоромы.

Тот подошёл, потирая руки, как будто уже плотничать собирался, глаза заблестели предвкушением работы.

– Какие хоромы, Егор Андреевич? – спросил он, хотя по лицу было видно, что уже догадывается.

– В таунхаус свой, в свою половину, чтоб жена твоя с малыми пока обустраивались, а мы с тобой делом займёмся серьёзным.

Крестьяне навострили уши, как коты на запах рыбы. Что там за дело барин задумал? В их глазах читалось любопытство вперемешку с опаской – уж больно быстро всё менялось в их размеренной жизни.

Я нарочно громко вздохнул, чтоб все слышали:

– Да, утро-то хорошее, а во рту ни маковой росинки не было с самого вчера.

Бабы тут же засуетились, как муравьи в разворошенном муравейнике, но Митяй, зараза такой, как чёрт из табакерки, подскочил и аккуратненько так кивнул на порог моей избы. Смотрю, а там уже корзина стоит, покрытая чистым полотенцем. Ну точно, на довольствие приняли! Предупредительные какие, прямо сердце радуется.

– Даже и поворчать нельзя, – махнул я Митяю. – Пошли уже перекусим, что Бог дал. А то сейчас с голоду еще кого выгоню.

Митяй хихикнул, представив, видимо, эту картину.

Не успел я толком доесть кусок хлеба с салом и запить всё это дело квасом – кислым, но очень вкусным – как заявился Пётр. Стоял во дворе, переминаясь с ноги на ногу, явно что-то обдумывая. Я кивнул ему через открытое окошко и вышел наружу.

– Чего встал, как столб? Пошли, покажу тебе наше богатство.

Повёл его к себе в сарай, где хранился инструмент ещё от моей бабки. Я-то знал уже, что в нём есть, а вот ему стоило показать весь арсенал. Пётр окинул взглядом содержимое сарая: пилы разных размеров, топоры – от маленьких до двуручных, стамески, долота, даже рубанки были. Видно, что всё старое, что-то ржавчиной покрылось за долгие годы без дела, но с правильными руками вполне было рабочее. Что он и сказал, взяв в руки один из топоров и проверив, как сидит топорище.

– Инструмент добрый, но маловато будет, и не всё есть, что для серьёзной работы надо, – почесал он затылок. – Я вот что, барин, думаю. Илья мне говорил, что у Игната этого, старосты-то бывшего, скарба было тьма-тьмущая. Только, как брат говорил, зажимал он всё, как скупердяй какой. Может, переговорите с Прасковьей? Она теперь хозяйка в том доме, авось что и найдётся полезное.

– Да пойдём глянем, – я аж присвистнул. А ведь правду Пётр говорит! У того должно было быть всё, и инструмент в том числе. На кой он теперь Прасковье? Да и не собирался я навсегда брать. Возьмём, что нужно, попользуемся, да и вернём, когда своим разживемся.

Двинули к Прасковье. А та уже по дому шуршала, убирая разгром после бывшего сожителя. Осколки разбитой посуды звенели под веником, а она, причитая себе под нос, складывала в кучу то, что ещё можно было спасти. Увидев нас, поспешно вытерла руки о передник и поклонилась.

– Барин! Проходите! Кваску может испьете?

– Прасковья, – начал я деликатно, – слышал, что у Игната инструмента всякого было в достатке. Нам бы кое-что одолжить на время, пока свой арсенал не обновим.

Объяснил ей суть вопроса – нужен инструмент, материалы для большого дела. Хозяйка аж руками взмахнула, словно спешила отделаться от непрошеной обузы: 'Берите, барин, конечно берите! Вон сарай – там этот ирод много чего прятал годами. Боком и то не пройтись от добра всякого, а мне того барахла вовек не надо!

Она суетливо пошла вперёд, ведя нас к большому сараю за домом. Когда распахнула тяжёлые деревянные двери и мы зашли в сарай Игната… А там – настоящий клондайк для мастера. Петька так и присвистнул от удивления. По углам растыканы молотки всех размеров – от малюсеньких ювелирных до здоровенных плотницких. Рубанки выстроились рядком, будто солдаты на смотру, даже сверла какие-то нашлись – где он их достал – не понятно. Пара добрых пил с зубьями, острыми как у голодной акулы, блестели в полумраке. Молот кузнечный, весом не меньше пуда, рядом клещи разного калибра и наковальня – не большая, но добротная.

А в углу стоял деревянный ящик, битком набитый металлом – полосы, прутья, куски железа всякого. Странное дело: зачем всё это было Игнату, если на деревню всё это не применял, все тут хранил, при себе держал? Я только головой покачал от недоумения, а Петька тем временем нашёл настоящее сокровище – мехи, настоящие кузнечные мехи для горна! Смотрю, глаза у парня заблестели как у ребёнка в игрушечной лавке.

– В общем, Петь, – говорю, – бери что надо и тащи ко мне. Вон, Митяя возьми в помощники, он парень крепкий. Как управишься, начинай давай свою половину таунхауса обживать. А я пока другим делом займусь.

Тот кивнул понимающе и принялся сортировать добро, найденное в сарае бывшего старосты. Прикидывал, что куда складывать, что в первую очередь утащить, что оставить на потом. Пока он составлял планы и мерил глазами инструменты, я вернулся к себе в дом.

Поднялся на чердак, достал кусок той самой парусины, которой был укрыт таинственный сундук. Материал плотный, добротный – для чертежей самое то. Из остывшей печи выковырял не до конца прогоревший уголёк, чёрный и мягкий. Разложил парусину на большом столе, разгладил руками складки.

Ну что ж, пора было воплощать в жизнь то, что уже давно созрело в голове. Тут же, словно в автокаде, выстроился детальный план: водяное колесо, жернова, редуктор. Ну редуктор мы заменим набором деревянных звёздочек. В общем, всё как по учебнику, всё как в политехе когда-то учили на втором курсе.

Поставил на края парусины тяжёлые глиняные миски, чтобы полотно не съёживалось, и начал с главного – нарисовал колесо. Понятно, что в масштабе, иначе какой толк. Прикинул в уме: для начала нужно будет сделать метра три в диаметре – не слишком большое, но и не игрушечное. Взял старую тряпку, отмерил нужное расстояние, прижал один её конец точно в центре будущего круга, другой придержал уголёк и вычертил ровную окружность.

Далее принялся пририсовывать лопасти с одинаковым шагом – тоже всё измерял банально тряпкой, но зато точно. Их изобразил чуть изогнутыми, как в современных турбинах, чтобы речное течение лучше цепляли и энергию эффективнее передавали. Всё тщательно измерил, несколько раз пересчитал – лопастей получилось ровно двенадцать. Что и зафиксировал в подробном чертеже.

Прикинул, что нагрузка будет равномерная на каждую лопасть. Отметил их ширину – полметра будет в самый раз, угол наклона думаю сделать градусов пятнадцать к плоскости вращения. Пётр мастер опытный, он из крепкого дуба вырежет как надо. Скрепим железными гвоздями – благо их в Игнатовом сарае нашлось не мало.

Далее стал чертить ось колеса, главную несущую деталь. Прикинул, что понадобится идеально ровное бревно сантиметров сорок в диаметре, из твёрдой породы, чтобы под нагрузкой не треснуло. Причём обить нужно будет железными полосами и ободами – не столько от воды защитит, как прочность добавит.

Втулки для вала – тут задача посложнее будет. Начертил их отдельно, с разных сторон. Деревянные сделаем, с внутренним диаметром точно под ось, но внутри тоже обобьём железом, чтобы истирание было минимальным. В общем, схема получалась хоть и примитивная, но продуманная.

Пусть предусмотрел не всё до мелочей, но многое учёл на первое время – лишь бы с основным справиться и запустить механизм. Ниже приписал, что ещё понадобится: смазка обязательно – дёготь берёзовый или жир какой-то, что найдётся. Ну, до поры до времени подшипники шариковые не изобретём – обойдёмся дедовскими методами.

Тщательно описал главный вал, его крепления. Подробно расписал соединение с жерновами – тут особая точность нужна. Нарисовал механизм в разных проекциях: вид сбоку, сверху, разрез. Шестерёнки деревянные, звёздочки с приводом. Зубья отдель – под какими углами их вырезать, потом в трафарете переведу на деревянные заготовки.