Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

С этими мыслями я направился домой, где меня, наверняка, ждал горячий ужин и моя Машка.

Увидев Митяя, я сказал ему, чтоб утром на зорьке сходил до реки, рыбы до обеда наловил, чтобы за день просолилась, а к вечеру коптить будем. Небо уже темнело, и мы сидели на завалинке, наслаждаясь прохладой после жаркого дня. Митяй кивнул.

– Сделаю, Егор Андреич, – он потер ладонью подбородок, – как солнце встанет, так и пойду.

Я хлопнул его по плечу и направился к дому, где уже ждала Машка, мелькая в окне своим белым передником.

Митяй слово сдержал – до обеда принес рыбу, еле дотащил две корзины, полные до краев. Серебристые бока подлещиков и плотвы поблескивали на солнце, привлекая внимание всех, кто проходил мимо. Митяй, аж вспотел и тяжело дышал, когда притащил рыбу к моему дому.

Мужики, собравшиеся во дворе, опять начали его подтрунивать, ухмыляясь в усы и перемигиваясь между собой.

– Заставь дурака Богу молиться, он и лоб разобьет, – хохотнул Степан. – Куда ж ты столько много-то?

Митяй только плечами пожал, утирая пот с лица рукавом рубахи.

– Так рыба шла хорошо сегодня, – он виновато улыбнулся, глядя на меня, – клевало так, что едва успевал вытаскивать. Думал, чем больше, тем лучше.

Я осмотрел улов, прикидывая, что можно сделать с такой горой рыбы. Подумал, что часть можно засолить впрок, часть закоптить, как и планировали.

– Добро, Митяй, – я кивнул, – хороший улов. Справимся как-нибудь.

Вспомнил тут про картошку, которую привез в прошлый раз Фома. Большую часть досадили, но мешок оставили той, что крупнее – на еду. Мысль, мелькнувшая в голове, заставила меня улыбнуться. Соскучился я по жареной картошечке, да все руки не доходили. В итоге решил к рыбке сделать новое блюдо – жареную картошку.

Я попросил Прасковью, показать, что есть из посуды для готовки. Она повела меня в закрома бывшего старосты, перебирая разную утварь, гремя крышками и чугунками.

– Вот, Егор Андреич, глядите, – она вытащила откуда-то из-под груды тряпья неглубокий чан из чугуна, – может, это сгодится?

Я повертел находку в руках, прикидывая, что в качестве сковородки сойдет – бока высокие, дно ровное, правда, чуток ржавчины по краям, но это не беда, отчистим.

– То, что надо, Прасковья! – я улыбнулся ей. – Еще бы песочком его оттереть до блеска.

– Это мы мигом, – она подозвала дочку, шепнула ей что-то на ухо, и та убежала, сверкая босыми пятками.

Тем временем мужики занялись рыбой – кто чистил, кто потрошил, кто солил. Работа кипела, шутки летали, как мухи в жаркий день. Рыбу решили не только коптить, но и часть засолить, а часть запечь на углях – благо, улова хватало на все задумки.

Я позвал Машку, которая хлопотала в доме, замешивая тесто.

– Машенька, – я обнял её за плечи, – картошку нужно будет почистить, и много, чтобы на всех хватило.

Машка только кивнула. Мигом организовала баб в помощь.

Я показал ей, как порезать картошку – тонкими ломтиками, не слишком мелко, но и не крупно.

– Вот так, солнце, – я водил ножом, демонстрируя, – чтоб все кусочки примерно одинаковые были, тогда ровно прожарятся.

Машка быстро приноровилась, и вскоре перед нами выросла горка нарезанной картошки, белой и сочной, только что вымытой в колодезной воде.

Когда всё было готово, и рыба уже была поставлена в коптильню – я занялся картошкой.

Растопил несколько кусков сала на этой импровизированной сковородке, дождался, пока жир зашкворчит и поплывет аппетитный запах. Потом засыпал порезанную картошку, которая зашипела, соприкоснувшись с горячим жиром.

– Вот, Машенька, гляди, – я показывал ей, помешивая деревянной ложкой, – надо так, чтоб не пригорала, но и зарумянивалась со всех сторон.

Машка внимательно следила за моими действиями, запоминая каждое движение.

– До какой степени должна жариться? – спросила она, когда картошка начала менять цвет с белого на золотистый.

– Вот до такой, – я подцепил ложкой кусочек, показывая ей, – чтоб корочка была, но внутри мягкая. И солью присыпать надо, но не сразу, а когда уже почти готова.

Она кивнула, принимая у меня ложку, и стала помешивать сама, осторожно переворачивая кусочки картошки, чтобы те равномерно прожаривались. Я стоял рядом, время от времени давая советы, но больше просто любуясь, как ловко она управляется.

В итоге, когда рыба уже была готова – ароматная, с золотистой корочкой, пропитанная дымком, – картошка тоже была доведена до совершенства. Каждый кусочек был золотистый, с хрустящей корочкой, и имел такой запах, что слюнки текли сами по себе. Как же я хотел жареной-то картошечки!

Бабы расстарались – достали квашеную капусту из погреба, нарезали редиску, зелень, лук зеленый разложили по мискам. Пелагея принесла свежий каравай. Стол ломился от еды. Ко всей этой вкуснотище открыли один из привезенных Фомой бочонков пива – пенного, темного, с горчинкой.

Крестьяне, как обычно, с удивлением смотрели на новое блюдо. Митяй даже пальцем потрогал кусочек картошки, будто не веря, что это та самая, что растет в земле.

– Это что ж такое, Егор Андреич? – спросил он, принюхиваясь. – Неужто картоха так может?

– Может, Митяй, еще как может, – я подмигнул ему. – Пробуй, не пожалеешь.

В этот раз они долго не раздумывали и, распробовав, сразу же приступили к поеданию этой вкуснотищи. Митяй первым зачерпнул полную ложку, отправил в рот и замер, будто прислушиваясь к новым ощущениям. Потом глаза его расширились, и он, не прожевав до конца, потянулся за добавкой.

– Вот это да! – выдохнул он. – Отродясь такого не ел!

За ним и остальные потянулись – кто с опаской, кто с любопытством, но вскоре все уже нахваливали новое блюдо, запивая его пивом и закусывая копченой рыбкой. Бабы смеялись, глядя, как их мужья, обычно неторопливые и степенные за столом, теперь соревновались, кто больше съест жареной картошки.

Я во главе стола с кружкой пива в руке, и смотрел на эту картину с удовлетворением. Машка пристроилась рядом, прижавшись плечом, и шепнула на ухо:

– Опять ты всех удивил, Егорушка. Интересно, чем удивишь в следующий раз?

Я только улыбнулся, подмигнув ей.

– Много чего, Машенька, много чего. Вот увидишь, еще не так заживем.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона, запах копченой рыбы и жареной картошки плыл над деревней, смешиваясь с ароматом полевых трав. И в этот момент я подумал, что счастье – оно в простых вещах: в хорошей еде, в смехе друзей, в теплой руке любимой женщины и в чувстве, что ты на своем месте, что ты нужен этим людям, этой земле.

Глава 21

Утром я проснулся от странных ощущений на плече. Сквозь дрёму почувствовал, как что-то мягкое, но настойчивое пытается сдвинуть Машкину голову с моего плеча. Приоткрыв один глаз, я увидел забавную картину – Бусинка, наша маленькая черная кошечка, всячески пыталась согнать с моего плеча Машку и отвоевать эту территорию для себя. Она мурлыкала, настойчиво выгибала спину и бодала Машку своим маленьким лобиком, явно недовольная тем, что та заняла место, которое ну точно должно быть её.

– Ты чего удумала, разбойница? – прошептал я, стараясь не разбудить Машку, но то уже открыла глаза.

– Егорушка, твоя любимица опять ревнует, – сонно пробормотала Машка, потягиваясь. – Никак не может смириться, что ты не только её гладишь.

Бусинка, услышав наши голоса, издала победное мурлыканье, словно говоря: «Я добилась своего, теперь вы оба проснулись», и запрыгнула мне на грудь, демонстративно растягиваясь во всю длину своего маленького тельца.

– Да, ты у нас хитрая бестия, – я почесал её за ушком, на что она ответила громким довольным урчанием. – Знаешь, как добиться своего.

Машка тем временем уже поднялась с постели и первым делом заглянула к тесту. Я наблюдал за её движениями, за тем, как свет раннего утра золотил её волосы, собранные в простую косу, как она напевала что-то негромко под нос, готовя нехитрый завтрак. Поднялся и потянувшись сел за стол.

– Чем ты сегодня будешь заниматься, Егорушка? – спросила она, ставя передо мной миску с кашей.

– Мост буду проверять, как там опоры ставят, – ответил я, с аппетитом принимаясь за еду. – Да и на лесопилку надо заглянуть, посмотреть, как работа идёт.

Машка кивнула, привычная к моим каждодневным заботам. Я не успел даже доесть завтрак, как услышал торопливые шаги за окном, а затем во двор влетел Семён. Лицо его раскраснелось от быстрого бега, а глаза были полны тревоги.

– Егор Андреевич! – выпалил он, едва переводя дыхание. – Беда у нас случилась – пила сломалась! Пришлось колесо подымать, чтобы остановить каретку. Стоит теперь и работа встала.

Я поднялся из-за стола, отодвигая недоеденную кашу.

– Иди, зови Петьку, – крикнул я через окно уже примерно представляя, что нужно сделать. – Пойдём, поменяем пилу. Запасные в сарае есть.

Семён кивнул и тут же сорвался с места. Я повернулся к Машке:

– Прости, солнце, дела зовут. Вернусь, как управлюсь.

Она, подошла ко мне, обняла, поцеловала в щеку и улыбнулась в ответ:

– Беги уже, Егорушка. Никуда там без тебя.

В её глазах плясали лукавые искорки. Я тоже чмокнул её в щёку и направился к сарайчику, где хранились инструменты и запасные части для лесопилки. Достав из него новую пилу – тяжёлую, с острыми зубьями, ещё не знавшими древесной плоти – я вышел со двора. Петька с Семёном уже ждали меня. Мы втроём быстрым шагом направились к лесопилке.

Колесо было поднято над водой. Механизм был остановлен и каретка застыла без движения. Сломанная пила торчала из бревна, как зазубренный клык. Мы быстро принялись за работу – Петька орудовал молотком, выбивая крепления старой пилы, а Семён держал каретку, чтобы она не дрогнула.

– Как это вы умудрились сломать? – спросил я, рассматривая лопнувшую пилу.

– Да бревно попалось с сучком здоровенным, – ответил Семён, вытирая пот со лба. – Не заметили сразу, а пила как наткнулась на него, так и заклинило. Вот и лопнула.

– Бывает, – я покачал головой. – Эти пилы закаленные, металл лучше режит, но и на сколы слабее.

Быстро заменив сломанную пилу на новую, мы снова опустили колесо на воду. Оно медленно начало вращаться, набирая обороты, и вскоре каретка с пилой снова ритмично задвигалась вверх-вниз. Распилка досок продолжилась по накатанной схеме.

Я подобрал сломанную пилу, внимательно осматривая повреждения.

– Эту нужно будет передать с Фомой кузнецу, – сказал я, скорее самому себе, чем мужикам. – Пускай починит.

Пока Петька следил за работой новой пилы, смотря как та вгрызается в бревно, я отошёл к берегу реки, чтобы взглянуть на другой строящийся объект – мост. Это была ещё одна моя затея, необходимая для реализации задуманного.

Я посмотрел, как мужики с другого берега уже стали ставить опоры. Работа шла споро – ещё один ряд установят и будут потихоньку сшивать конструкцию. В голове моей, как это часто бывало, уже роились новые идеи. Я прикинул, что можно будет сделать некую вагонетку, которая будет переправлять груз с одного берега на другой без необходимости тащить его на руках.

– Семён, – позвал я, и он тут же оторвался от работы, подходя ко мне. – Смотри, – я взял прутик и стал рисовать прямо на земле, – сделаешь вот такой вот ящик, большой. Поставишь его на оси, как телега стоит, и нужно будет сделать четыре колеса, но так, чтобы по ширине были на локоть меньше, чем ширина моста.

Семён смотрел на то, что я изображал схематично с неподдельным интересом.

– А зачем, Егор Андреевич? – спросил он, хотя по глазам его видно было, что он уже начинает понимать.

– Вагонетку будем делать, – ответил я, добавляя детали к рисунку. – Мы когда водяное колесо устанавливали, делали направляющие из досок, чтоб колесо не вильнуло в воду. Вот и сейчас точно так же сделаем, и можно будет перетаскивать грузы даже без участия человека. Привод-то у нас будет, приспособим так, чтобы с этой стороны груз нагрузил, рычаг нажал, и вагонетка поехала сама на ту сторону, а другой человек на том берегу принимал груз.

Глаза Семёна загорелись – идея явно ему понравилась, хотя даже еще точно не представлял как это всё будет работать.

– И верёвки тянуть не придётся? – уточнил он.

– Не придется. Сделаем механизм, чтоб сам тянул, – я дорисовал схему. – Вот здесь будут направляющие, а здесь – основная тяга. В общем, подумаем, как это сделать, но так будет проще, и с моста ничего не упадёт.

Петька, услышав наш разговор, тоже подошёл, с интересом глядя на мои каракули.

– Егор Андреевич, вы опять что-то мудрёное придумали, – сказал он с уважением в голосе.

– Не такое уж и мудрёное, Петь, – ответил я. – В общем-то не так уже это сложно будет сделать, а работу упростит значительно.

Семён внимательно изучал мой рисунок, уже прикидывая в уме, как будет собирать вагонетку.

– Я сегодня же начну делать, – сказал он решительно. – Доски есть хорошие, уже просушенные, колёса с Петькой сделаем, а там уже и на ось поставим.

– Не торопись, – я положил руку ему на плечо. – Сначала мост закончим, а потом уже о вагонетке подумаем. Всему своё время.

Мы вернулись к лесопилке, где уже допиливалось второе бревно. Я провёл рукой по поверхности одной из досок – не идеально конечно гладкая, но гораздо ровнее, чем если бы вручную пилили. Пилы механизма резали ровно, без рывков, оставляя после себя аккуратный, чистый срез.

– Ну вот, – сказал я, оглядывая довольных мужиков, – теперь можно и по другим делам пройтись. Семён, ты следи за бревнами, чтобы опять сучок не попался каверзный.

После обеда наблюдал, как мужики продолжают класть брёвна уже в избе для Фомы. Солнце палило немилосердно, от земли поднимался сухой жар. Никак дождь скоро пойдёт. Мужики работали размеренно, но споро – рубашки насквозь промокли от пота, спины блестели, а тяжёлые брёвна поднимались вверх, будто сами собой, укладываясь ровными рядами. Стук топора отдавался эхом, запах свежеструганной древесины щекотал ноздри.

Я сидел на завалинке соседней избы, вытирая пот с лица льняным рукавом. Гудели над цветами пчёлы, в траве стрекотали кузнечики – обычный летний полдень в деревне. Вдруг сквозь этот привычный гомон мы увидели, что из леса в сторону Уваровки кто-то из мужиков везёт очередную партию досок на Ночке.

– Глядите-ка, – сказал Захар, щурясь от солнца, – кажись не ладно что-то.

Я всмотрелся в даль, не понимая о чем он. Действительно, на опушке показалась телега, гружённая досками, а рядом кто-то шагал – даже издали было видно, что он часто оглядывается назад, будто чего-то опасаясь.

Вдруг Ночка заржала – дико, пронзительно, так, что мурашки побежали по коже. В её ржании слышался чистый, незамутнённый ужас. Животное рвануло вперёд с такой силой, что телега подпрыгнула, доски заходили ходуном, стуча и грохоча. Было слышно, как они подпрыгивают на телеге, ударяются друг о друга, некоторые падают на дорогу.

– Что за леший? – выругался кто-то из мужиков, разгибая спину.

Но вдруг упряжь порвалась – треск был слышен даже здесь. Ночка, освободившись от тяжёлой ноши, пулей понеслась в сторону деревни, телега завалилась набок, рассыпав доски.

– Что-то неладно, – пробормотал я, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

Мы все напряглись, не понимая, что происходит. Мужики побросали работу, встали, напряжённо вглядываясь вдаль. Тишина повисла над деревней – даже птицы примолкли, только слышался стук копыт мчащейся Ночки.

И тут мы увидели, что прямо из леса выскочил медведь – огромный, бурый, с мощными лапами и оскаленной пастью.

– Господи Иисусе! – кто-то выдохнул за моей спиной.

Парень, который до этого шёл рядом с возом – теперь я узнал в нём Митьку – стремглав побежал в обратную сторону, к лесу, размахивая руками, будто отмахиваясь от чего-то. Крик его долетел до нас:

– Медведь! Спасите! Матерь Божья!

Но медведь не погнался за ним – он продолжал нестись за Ночкой, набирая скорость с каждым прыжком. Земля будто дрожала под его тяжёлыми лапами.

На какое-то мгновение я даже растерялся – дыхание перехватило, сердце заколотилось в груди, как сумасшедшее. Перед глазами встала картина: вот зверь ворвётся в деревню, где бабы с малыми детьми, где старики…

Но тут Захар поразил своей реакцией – он пулей заскочил в ангар, и, буквально через какое-то мгновение, выскочил оттуда уже с бердышом – тяжёлым древковым оружием с широким лезвием, способным человека напополам разрубить, не то что зверя.

– К оружию! – рявкнул он, и голос его прокатился над деревней, заставив вздрогнуть даже меня.

Другие служивые, повторяя его манёвр, буквально через несколько секунд тоже уже стояли с бердышами наготове. Их лица стали сосредоточенными, глаза сузились – больше не было весёлых работяг, были воины, готовые защищать деревню ценой собственных жизней.

– Бабам и детям в избы! – гаркнул Захар, перехватывая бердыш поудобнее. – Мужики, кто с топорами – за нами! Становимся клином!

Всё происходило с такой быстротой, что казалось, будто время сжалось. Женщины, побросав работу, хватали детей и бежали в избы, крестясь на ходу. Дети плакали, собаки лаяли – деревня пришла в движение, как растревоженный муравейник.

Ночка пронеслась мимо нас, пена клочьями срывалась с её боков. Степан побежал за ней, пытаясь поймать и успокоить, но кобыла, обезумев от страха, не разбирала дороги.

А медведь приближался всё ближе – огромный, страшный, как сама смерть. Я никогда не видел такого крупного зверя – бурая шерсть вздыблена, глаза горят бешеным огнём, пасть раскрыта, и видны жёлтые клыки, способные перекусить человеку шею одним движением.

Я с ужасом смотрел на решимость служивых взять такую махину на бердыши. Они выстроились полукругом, упёрли древки в землю и наклонили в сторону медведя, создавая живую изгородь из острых лезвий.

– Держать строй! – крикнул Захар, его голос звенел, как сталь. – Не дрогнуть!

Бабы голосили из окон, дети плакали, мужики стояли чуть поодаль, сжимая топоры так, что костяшки их побелели. Страх стоял в воздухе, густой, осязаемый.

Медведь, увидев перед собой людей, на мгновение замешкался – встал на задние лапы, заревел так, что кровь стыла в жилах. Его рёв прокатился над деревней.

Но колебался зверь лишь мгновение – а потом бросился вперёд, прямо на ощетинившиеся лезвия бердышей.

Звук был страшный – хрип, рёв, хруст костей и хлюпанье крови. Служивые выдержали натиск – они буквально насадили его на острые секиры, но зверь был силён, даже раненый, он продолжал рваться вперёд, пытаясь достать людей лапами с острыми когтями.

– Держать! – рычал Захар, его лицо было забрызгано кровью.

Медвежья лапа мелькнула у самого лица одного из служивых – тот отшатнулся, но строй не сломал. Другой же, изловчившись, ударил зверя прямо в горло – хлынула кровь, медведь захрипел.

Они быстро добили его – Захар сам нанёс последний удар. Медведь дёрнулся и рухнул на землю, подняв облако пыли.

Тишина повисла над деревней – такая, что слышно было, как жужжат мухи. Я стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.

– Хорошо, что вы тут оказались, – нервно сказал я, подходя к Захару. – Сейчас беды было бы точно не миновать.

Лицо моё было бледным, даже руки дрожали – впервые в жизни я видел такую схватку. Крестьяне выходили из изб – опасливо, недоверчиво, не веря, что всё закончилось так быстро. Женщины крестились, дети жались к матерям, некоторые плакали от пережитого страха.

– Бывает, – буднично ответил Захар, вытирая лезвие бердыша о траву. – Зверь, он что – голодный, вот и рыщет близ человеческого жилья. Нынче в лесу голодно, ягоды ещё не поспели, дичи мало.

Другие служивые тоже вытирали оружие, переговариваясь негромко. Они казались спокойными, будто не медведя сейчас завалили, а обычную работу сделали.

– Медведь-шатун в эту пору – не к добру, – пробормотал дедок, подходя ближе и опасливо косясь на тушу. – Видать, болезный был, раз к людям полез.

Захар внимательно осмотрел тушу, попинав её ногой.

– Разделаю медведя сам, – сказал он, поворачиваясь ко мне. – А вам, Егор Андреевич, будет шкура, которую Иван выделывает лучше, чем любой бортник в Туле.

Я кивнул, всё ещё не в силах говорить. В голове крутилась одна мысль: что было бы, не окажись тут служивых? Что было бы, ворвись этот зверь в деревню, полную женщин и детей?

– Спасибо, – наконец выдавил я из себя. – Век не забуду.

Захар усмехнулся, поклонившись:

– Да будет вам, барин. Наша служба такая – защищать. Сегодня от медведя, завтра от лихих людей.

Деревня постепенно приходила в себя – бабы утирали слёзы, дети переставали плакать, мужики обсуждали случившееся, приукрашивая каждый своё участие в событиях. Жизнь возвращалась в привычное русло, но я знал, что долго ещё будут помнить этот день, когда смерть прошла так близко от нас, но была остановлена отвагой и решимостью служивых.

Вместе с Захаром сходили к лесопилке узнать, всё ли там хорошо. А то мало ли, медведь туда изначально зашёл.

По дороге нашли поломанную телегу – сломалось колесо и ось. Телега накренилась набок, словно раненый зверь. Я подошёл ближе, осматривая повреждения.

– Нужно будет Семёна или Петра отправить, чтоб занялся ремонтом, – я выпрямился. – Жалко добро бросать. Хотя работы тут… и разгрузить и починить. Ничего – справятся.

– Петра лучше, – кивнул Захар. – У него с деревом хорошо выходит.

Мы двинулись дальше, туда, где стояла лесопилка.

– Эй, есть кто? – крикнул Захар, подходя ближе.

Из сторожки вышли трое мужиков, все с топорами в руках. Лица напряжённые, испуганные, но решительные.

– А, это вы, – с явным облегчением выдохнул Семён. – Мы уж думали, он.

– Так что, миновала вас беда? – спросил я, оглядываясь по сторонам. Всё выглядело нетронутым, разве что инструменты были разбросаны, да каретка работала в холостую.

– Миновала, видать, – кивнул Семён. – Митька прибежал, еле дух переводил, весь белый как полотно. Говорит, медведь чуть его с телегой не сожрал.

Я оглядел мужиков – все были напуганы, но все с топорами и, можно сказать, были готовы к встрече с хозяином леса. А Семён, видать пока в ангаре сидели, даже рогатину заточил из толстой жерди.

– Ну теперь можете не бояться, – сказал Захар. – Уложили мы его. Не придёт больше.

– Правда? – просиял Митяй. – Убили?

– А то, – с гордостью кивнул Захар. – На бердыши взяли.

Мужики заметно расслабились, заулыбались, стали хлопать друг друга по плечам.

– Ну, слава богу, – Семён перекрестился. – А то мы уж думали, придётся ночевать тут, на лесопилке. Жёны бы волновались.

– Возвращайтесь спокойно, с медведем служивые разобрались. Только колесо на ночь не забудьте из воды поднять.

К вечеру, когда Захар стал разделывать тушу медведя прямо там, где его уложили, собралась почти вся деревня. Кто советы давал, кто просто глазел, ребятишки носились вокруг, возбуждённые таким событием.

– Шкура хорошая, – приговаривал Захар, ловко орудуя ножом. – На ковёр пойдёт, большой выйдет.

Я стоял рядом, наблюдая за процессом. Захар работал аккуратно и, видно, что умело. Шкуру снимал бережно, стараясь не повредить.

И тут, когда он уже почти закончил с одним боком, я заметил что-то странное.

– Погоди-ка, – я наклонился ближе. – Что это?

Прямо под шкурой обнаружились белые уплотнения, похожие на небольшие узелки. Я на это сразу же указал, а Захар лишь покивал, будто ожидал нечто подобное.

– Да, болен был косолапый, – он выпрямился, вытирая руки о траву. – Мясо в еду не пойдёт, придётся закопать или сжечь.

Вокруг раздались разочарованные вздохи. Медвежатина – редкое угощение, многие уже предвкушали пир.

– А что за болезнь? – спросил кто-то из толпы.

– Лучше не гадать, – ответил Захар. – Но мясо точно не годится. Может, потому и к деревне вышел – совсем плох был, обезумел.

Он продолжил работу, но теперь уже без прежнего энтузиазма. Шкуру он снял профессионально и отдал Ивану, который обещал заняться выделкой.

– Хорошая будет шкура, – приговаривал тот, расправляя огромную медвежью шкуру.

Я вспомнил процесс вымачивания – долгий, трудоёмкий и, главное, зловонный. Шкуру нужно было держать в специальном растворе, от которого на всю округу разносился такой запах, что хоть из дома беги.

Я лишь крикнул ему вслед:

– Не вздумай этим заниматься возле деревни. В лучшем случае где-то возле лесопилки, но и там так, чтобы никто не задохнулся.

Иван только рассмеялся и махнул рукой:

– Не в первой! Знаю я своё дело. Там у реки местечко найду, никому мешать не будет.

Небо уже совсем потемнело, когда мы закончили. Тушу Захар приказал оттащить подальше от деревни, чтоб собаки случайно не нажрались, а уже утром закопать.

– Жаль добро переводить, – вздохнул Степан, глядя на горы мяса. – Столько еды пропадает.

– Лучше перевести, чем потом всей деревней болеть, – твёрдо ответил Захар. – Здоровье дороже.

Расходились уже в темноте, усталые, но удовлетворённые. Опасность миновала, зверь повержен, деревня может спать спокойно. Я шёл домой, размышляя о том, как хрупка бывает граница между нашим миром и лесным царством. Иногда достаточно одного больного зверя, чтобы нарушить привычный ход вещей.