Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Соавторы: Ник Тарасов,,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 119 (всего у книги 344 страниц)

Глава 20

В избу ввалился Митяй, неся корзину с завтраком, и выпалил на одном дыхании:

– Доброе утро, барин! Вот обнаружилось кто корзины приносит – Пелагея передала, велела сказать – чтоб не голодный ходил.

– Ну привет, пташка ты наша ранняя, – хмыкнул я, разглядывая корзину. – А там уже стандартный набор – каравай, яйца, сало, квас… – Чё не спится-то? И где ночевал, боец?

– Так во флигеле же, барин! – гордо ответил он, расправив плечи. – Там и топчан, и матрас – всё как у людей! Хорошо так-то там!

– Ну и отлично, что догадался, – кивнул я одобрительно. – Давай жуй пирог, запивай и дуй за Петькой. Дел сегодня уйма, мельницу строить начинаем.

Митяй, понимая, что я серьёзен и времени на раскачку нет, быстренько откусил здоровый кусок пирога, запил вчерашним молоком, остаток сунул в карман и умчался прочь, как заяц от охотника.

Машка же, стоя рядом со мной, тихо сказала:

– Пойду я, Егорушка, а то батюшка с матушкой переживать будут.

Я посмотрел на неё, и в голове крутились фразы с уроков истории, когда-то давным-давно перечитанная «Война и мир», какие-то сериалы про помещиков, исторические хроники, документальные фильмы. Чёрт возьми, ну это же не двадцать первый век, где можно просто съехаться и плевать на всё вокруг!

Машка хоть и не крестьянка, но и не дворянка – дочь мелкого торговца, среднее сословие, если не ниже, с учетом, что Фома уже не первый год как не купец. Вольную ей оформить не получится – она и так вольная. Статус поднять отцу, как купца, чтобы у семьи положение было? Но это нужно очень сильно постараться, деньги немалые вложить, связи налаживать. И то тогда придётся наплевать на пересуды соседей и как-то узакониться перед обществом.

Нужно всё это дело подробнее узнавать, законы изучать, а то ещё подставлю и себя, и семью Воронцовых. В эти времена репутация – дело тонкое и легко ломающееся.

Я взял её за руку, посмотрел в глаза зелёные – как малахитовая россыпь:

– Маш, – сказал я нежно, но при этом твёрдо, – ты моя. Не потому, что я барин и барин так велит. А потому что я так хочу, так сердце просит. Ты ж не против?

Она даже не моргнула, только кивнула и ответила, причём голос её был хрипловатым:

– Не против. Хочу быть твоей.

И тут же зараза такая подмигнула:

– Пусть хоть даже фавориткой.

Я аж присвистнул про себя – всё-то она знает, всё-то понимает, вот же умница.

– Перебирайся ко мне, – сказал я. – Официально будешь помощницей. Батя твой говорил – грамоте обучена, считать умеешь?

– Да, умею, – с гордостью подтвердила она, улыбнувшись широко, словно солнышко из-за тучи выглянуло.

Мы помолчали, наслаждаясь этой тишиной и близостью. Она подняла взгляд и тихо добавила:

– А я ведь тоже с первого дня… ты мне в душу запал. Как в глаза посмотрел, так и всё, и тянет к тебе, так, что ни о чём больше думать не могу. Даже во сне снишься, представляешь?

– Ну вот и хорошо, – выдохнул я, поцеловав её в лоб, потом в щёку, потом в губы.

Она прижалась ко мне крепче, и мы ещё немного посидели в тишине, слушая, как за окном просыпается деревня – где-то петух прокричал, где-то собака залаяла, где-то скрипнула калитка.

А тут во двор ввалились Митяй, Пётр и Илья, топая, как целое стадо коней по мёрзлой земле. Маша тут же вскочила, подошла к топчану, посмотрела на него внимательно, а потом быстро сдёрнула простыню. Я же увидел на ней красное пятно, а Машка вся тут же покраснела, как маков цвет.

– Застираю, – пробормотала она, торопливо скручивая ткань в комок и прижимая к груди.

– Беги уже, – хмыкнул я и шутливо шлёпнул её по упругой попке.

Она захихикала звонко и умчалась к выходу, разминувшись в сенях с мужиками. Слышно было, как они переговариваются у порога, обстукивая с сапог грязь.

Мужики, пропустив Машку, ввалились в избу, как медведи в малинник.

– Доброе утро, барин! – чуть ли не хором рявкнули Пётр с Ильёй, снимая шапки.

Петька же проводил взглядом слегка растрёпанную Машку, что выскользнула в сени с простынёй, и как будто бы кивнул чему-то своему, но промолчал. Только в глазах промелькнуло понимание.

Я прищурился, но не стал развивать мысль. Итак ясно, что он там думает. Деревня – не город, тут всё на виду, да и не скроешь ничего.

Он повернулся ко мне, деловито потирая руки:

– Егор Андреевич, я тут прикинул. Илюха ж на заготовке леса каждую зиму в Уваровке работает. Вот вчера только вечером разговаривали – он там крутится и знает, что где лежит и что по прошлым годам не убрали. А нам же с вами это неведомо, а он в курсе. Вот и думаю – взять его с нами в лес. Да и рукастый он, хоть и меньшой. Вдвоём-то сподручнее будет.

Илья при этих словах важно кивнул и добавил:

– Точно, барин. Знаю там каждую делянку. И где брёвна хорошие лежат с прошлого года – сухие уже, но не прогнившие. И где дорога получше, чтоб вывозить удобнее было.

Я на это лишь кивнул.

– Хорошо придумал, Петька. Я и сам хотел Илюху звать, только не вдвоём, а втроём будем работать. Да и Митяй ещё на подхвате будет. Введем ему должность – старший куда пошлют.

Пётр слегка закашлялся, переглянувшись с Ильёй, будто я им в суп плюнул.

– Так-то оно так, барин, – начал он осторожно, – но вы уж не серчайте… лучше вы руководить будете, да показывать, что и как, а мы уж сделаем. Негоже барину молотком да пилой махать.

Я аж расхохотался.

– Да что ж вы, мужики! Я же не какой-нибудь столичный щёголь! Руки у меня есть, и работать умею.

– Может, оно и так, – упрямо продолжал Пётр, – только всё ж таки вы наш барин, не гоже вам. А мы – мужики рабочие. Каждому своё место.

– А вот это, Петруха, как раз мне решать, что гоже, а что нет, – отрезал я. – Хочу с пилой работать, хочу с молотком, а хочу и с кнутом дисциплину наводить. Ладно, не о том спор.

Пётр поджал губы, но промолчал. Видать, понял, что переборщил с советами.

– Теперь решаем: пешком идём или Зорьку сразу запрягаем? – продолжил я, оглядывая собравшуюся компанию.

– Так сразу и запрягаем! – выпалил Пётр. – Че два раза ходить-то⁈ – Колесо и опоры у Быстрянки делать сподручнее будет, да и тащить не придётся к реке, – продолжал он, размахивая руками, – а мелочь всякую – шестерёнки, втулки, то, о чём вы говорили, – в сарае тут доделаем. Ночевать там не будем, тут до уваровки треть часа пешком.

– Верно мыслишь, – согласился я, кивнув. – Илюх, пока мы с упряжью будем возиться, попроси жену снеди на четверых собрать, да и двинем.

Пока Илья побежал домой за снедью, Пётр пошёл запрягать Зорьку. А Митяй принялся шуршать по избе, наводя порядок с усердием настоящей хозяйки. Молоко аккуратно спрятал в подпол, чтобы не скисло, хлеб ручником накрыл от мух, крошки со стола старательно вытер и даже лавки расставил по местам.

– Ну прям хозяюшка, ей-богу, – хмыкнул я, наблюдая за его хлопотами.

Парень – золото настоящее. Вот в дворецкие бы его к какому помещику, цены бы не было такому работнику.

В итоге из Уваровки выехали буквально минут через пятнадцать. Как оказалось, Пелагея уже всё приготовила: хлеб свежий, сало домашнее, яйца отварённые, квас в глиняной бутыли – всё уже лежало в просторной холщовой торбе, перевязанной бечёвкой.

Мы, к удивлению моему, двинулись не к Быстрянке, а в другую сторону – там тоже начинался лес, но более редкий. Шли недолго, буквально минут десять по утоптанной тропинке, и вышли к настоящему сокровищу – аккуратно сложенным штабелям брёвен. Толщиной сантиметров по сорок-семьдесят, длиной метра по три каждое.

– Вот, с позапрошлой осени лежат, – махнул рукой Илья, словно извиняясь за то, что не сразу вспомнил про эти запасы.

Обошли штабеля, внимательно посмотрели на качество древесины. Ни плесени, ни жуков-короедов – бревна отлично просохли на сквозняке между укладочными брусками, и ровные, словно по линейке отобранные. Хороший материал, видать, мужики знали толк в заготовке леса и умели правильно складывать.

В основном тут были осина, сосна, ольха и вон там берёза – белоствольная красавица. Я прикинул в уме: для опор мельничного колеса вполне сойдёт любая из этих пород. Но вот для самого колеса и ответственных шестерёнок нужен дуб – твёрдый, надёжный, не боящийся воды.

Илья, поймав мой задумчивый взгляд и угадав мысли, сказал:

– Там, барин, дальше дубрава начинается, где-то верста отсюда будет. Там и дуб заготовленный есть, хороший.

– Веди, – кивнул я решительно.

– Петь, Митяй, вы тут останьтесь и отберите штук пять-шесть стволов самых ровных, чтоб без сучков были и трещин, – распорядился я. – А мы с Ильёй за дубом сходим, так быстрее управимся.

Пётр с Митяем принялись деловито перебирать брёвна, простукивая их обухом топора и прислушиваясь к звуку – опытный плотник сразу определит, хорошее дерево или нет.

Оставив их у штабелей, мы с Ильёй двинулись дальше по едва заметной тропе. И действительно, лес менялся на глазах, словно мы переходили из одного мира в другой. Сосны постепенно редели, потом и вовсе сошли на нет, уступив место дубам – сначала корявеньким придорожным, но крепким на вид.

Прошли ещё с километр и вот она – настоящая дремучая дубрава. Вековые великаны стояли плотной стеной, их кроны переплетались так густо, что солнце с трудом пробивалось к земле отдельными золотыми пятнами.

Дошли до места, о котором знал только Илья – видать, не каждому доверяли местоположение такого богатства. И действительно, несколько внушительных куч брёвен лежали аккуратно сложенными, и что особенно порадовало – с деревянными перемычками между каждым слоем для лучшего проветривания.

– Гляди-ка, как грамотно сложено, – присвистнул я, обходя штабеля. – Каждое бревно дышит, влага выходит равномерно. Кто ж такой мастер был?

– Да старый Герасим ещё, царствие ему небесное, – ответил Илья с почтением в голосе. – Он всю жизнь с лесом работал, знал каждое дерево в округе. Говаривал: дерево – живое, с ним ласково надо, тогда и служить будет верно.

Подошёл ближе, провёл ладонью по коре. Дуб действительно отменный – плотный, тяжёлый, без единой трещинки. Такой и через сто лет будет как новый стоять.

Мужики, сушили как положено, как для себя, знали в этом толк, чтоб не гнило и на ветру сохло быстрее. Каждое бревно проверяли, постукивая костяшками – глухой звук означал гниль внутри, звонкий говорил о здоровой древесине. Илья даже нюхал торцы – опытный плотник по запаху определит качество дерева лучше любого прибора.

Выбрали в итоге семь стволов в диаметре сантиметров по сорок-шестьдесят. Благо не длинные были – метра по три каждый, и, кряхтя от натуги, используя шесты как рычаги, кое-как закинули их в телегу. Зорька, когда трогалась с места, аж фыркнула недовольно от тяжести, но сдюжила в итоге – поехали назад, к Петру с Митяем.

Те уже справились, выбрали самые лучшие стволы и мы догрузили воз берёзовыми брёвнами. Колёса телеги заскрипели тревожно под двойной нагрузкой, и мы, подтолкнув в помощь Зорьке телегу, двинулись вперёд. А дальше направились к Быстрянке, к перекатам, где я планировал начать делать мельницу.

Проходя мимо Уваровки, из-за забора внезапно выскочила Машка с котомкой в руках. Подбежала быстро, всучила мне свёрток, видно было – пироги ещё тёплые да квас в бутыли, и как будто бы случайно придержала руку на моём плече. Её пальцы были тёплыми даже через рубашку чувствовал. Затем улыбнулась вроде украдкой, но мужики всё заметили – в деревне от любопытных глаз не скроешься.

Я поймал её взгляд, кивнул благодарно, и она умчалась обратно за забор, только русая коса мелькнула на бегу. Сердце екнуло от такой заботы.

Илья, шагая рядом с телегой, как бы невзначай заметил, покашливая:

– Хороша девка Машка, барин. Умная, работящая. Таких нынче и не сыскать.

Петька же шёл рядом и подхватил мысль:

– Вы уж простите, Егор Андреевич, но прошу – не обижайте её. Я её знаю ещё с Липовки, как Фома с Пелагеей и с ней переехали, так с тех пор и знаю. Добрая она, хорошая, не сыскать таких нынче. Сердце у неё золотое.

Митяй молча кивнул, поддерживая товарища. В его глазах читалась та же просьба.

Я зыркнул на них строго, но не озлобился – понимал, что говорят от чистого сердца.

– Правы вы, мужики, только не ваше это дело в конечном счёте. Но скажу точно – обижать не буду и никому другому не позволю. Ясно⁈

Они лишь кивнули разом.

И тема, собственно, закрылась.

Я шёл дальше, поглядывая на воз, как бедная Зорька его еле-еле тащит, перебирая уставшими ногами, а сам думал о Машке. Она ведь стала моим всем в этом странном мире. Она мне как якорь спасительный, который я бросил в бурном море неопределённости. Но тут не двадцать первый век, где можно просто съехаться и жить в своё удовольствие.

Здесь вольная, купчая для Фомы, свадьба – всё это такая тонкая шахматная партия, где ничего нельзя упустить и ни одного хода не сделать зря, иначе улечу на самое дно социальной лестницы. Одно неверное движение – и считай, жизнь сломана. А тут репутация боярского рода, как ни как.

Ну а пока… пока она просто рядом со мной. И это самое главное, что у меня есть в этом мире.

У Быстрянки перекат все так же бурлил и пенился. Вода била о камни с такой силой, что брызги летели на несколько метров. Идеальное место для водяного колеса – течение мощное, постоянное.

Мы разгрузили тяжёлые брёвна, отвязали измученную Зорьку, чтоб походила по берегу и отдохнула. Сами же перетаскали брёвна к тому месту, где я планировал ставить колесо – выбрал участок, где берег был покрепче и поровнее.

Я вытер пот со лба и прикинул: вот достанем дуб морёный, про который Петька говорил, да с такими опытными мастерами – наверное, даже меньше чем за месяц управимся со всей конструкцией. Главное – не торопиться и делать всё по уму.

– Петь, – сказал я, показывая рукой на камни у самого берега, – будет стоять наше колесо вот там. Видишь, как удачно природа всё устроила? Основание крепкое, течение подходящее.

– Собираем здесь на месте? – уточнил Пётр, прикидывая глазами расстояния.

– Да, здесь и будем собирать. Только инструмент весь сюда притащить нужно будет. А вот шестерни и звёздочки как ты и говорил, лучше в сарае делать – там и верстак есть, сподручнее будет точную работу выполнять.

Пётр кивнул, явно уже прикидывая последовательность работ в голове.

– Ну что ж, начнем? – Предложил я. – А ты, Митяй, пока мы тут разбираемся, наверное, за Прохором сходи. Лишние руки точно не помешают – работы предстоит непочатый край.

– Сделаю, барин, – тут же кивнул Митяй и пошел обратно в Уваровку.

Пётр украдкой посмотрел на меня, видно, что-то его беспокоило.

– А чертежи вечером покажете? Хотелось бы ещё раз внимательно изучить, особенно соединения.

– Покажу, – согласился я. – А пока давайте с едой разбирайтесь, а то я на Зорьку поглядываю уже нехорошо – желудок требует своего.

Мужики рассмеялись и принялись разворачивать холщовые торбы. Расположились прямо у реки, на плоских камнях. Пелагея, жена Ильи, явно расстаралась – пироги с капустой, сало аж розовое с прожилками, квас в глиняной посудине прохладный. Видать, в погребе держала до последнего.

Жуя сытный пирог, я смотрел на этот небольшой водопад на быстрянке и думал: ну вот и начали мои планы воплощаться в жизнь. Не на бумаге, не в мечтах, а по-настоящему. Руки уже чесались взяться за работу.

Мы неспешно перекусили, сидя прямо на тёплых камнях у бурлящей Быстрянки. Вода здесь падала почти отвесно, метра на полтора, образуя внизу пенную воронку.

Доедая нехитрую снедь, я от души похвалил жену Ильи:

– Илюх, передай Пелагее спасибо. Знает она, как поднять боевой дух работнику и настроить на дальнейшие подвиги. Уж очень вкусный был перекус.

– Передам, барин, она будет рада, – улыбнулся Илья.

Над рекой деловито стрекотала крупная стрекоза, переливаясь на солнце изумрудными крыльями. Солнце к полудню разошлось не на шутку – пекло так, будто решило нас всех в смолу расплавить. Благо, тут была живительная прохлада от реки, да и деревья росли так густо, что давали превосходный тенёк.

Отёр пот рукавом, окидывая взглядом бревна, что привезли.

– Ну, орлы, – хмыкнул я, поднимаясь с камня, – хватит пузо набивать. Пора бревна в доски превращать, а то мельница сама себя не построит.

Пётр, пыхтя от усердия, полез в телегу за инструментом. Достал топор с широким лезвием, пару деревянных клиньев для раскалывания, молот. Не сказать, что прямо кузнечный, но достаточно увесистый для плотницкой работы.

Илья, прищурившись, осторожно потрогал пальцем лезвие топора – проверял, не затупилось ли. Потом одобрительно кивнул.

– Острый. Хорошо заточен.

– Ну, Петька, – сказал я, хлопнув мастера по плечу, – давай рули парадом. Это теперь твоя вотчина.

– Каким таким парадом, Егор Андреевич? – переспросил Пётр, почёсывая затылок.

– Да процессом, говорю, руководи. Что кому делать, за что хвататься. Да и погнали уже!

– Барин, кого погнали? – Илья растерянно оглянулся по сторонам.

– Ай, много вопросов задаёшь, давай работаем! – махнул я рукой.

Глава 21

В общем, Пётр ухмыльнулся и выбрал дубовое бревно, что побольше. Присмотрелся к нему внимательно, покрутил, простукал костяшками пальцев. А оно – вон какое ровное, прям как под линеечку! И сучков практически не было – словом, материал что надо.

Он первым делом принялся делать надрубку с того конца, что потолще был. Так, чтобы туда клин вошёл как нож в масло. Сначала сделал пару аккуратных, пробных ударов топором, примериваясь к древесине. Потом посильнее замахнулся, причём попадал точно в то самое место, где бил до этого – мастерство сказывалось.

В итоге топор вгрызся в древесину с таким сочным хрустом, что аж щепки отлетели во все стороны, как искры из растопленной печи. Дубовый запах тут же ударил в ноздри.

Вытащив топор из бревна, Пётр аккуратно вставил острый кончик клина в получившуюся щель. Сам клин был достаточно длинный – ладоней пять, но к концу расширялся, становился где-то с ладонь шириной. Настоящий разрывной клин, по всем правилам сделанный.

Взяв увесистый молот двумя руками, стал постукивать по этому клину, будто гвоздь забивал. Каждый удар отзывался глухим звоном. Бревно нехотя, но стало поскрипывать, потрескивать изнутри.

– Илюх! – скомандовал Пётр, не прекращая работы. – Давай подпирай!

Илья тут же схватил второй клин – он был гораздо толще первого, и носик у него не такой острый, зато мощнее. Сунул его в щель, в которую уже провалился первый клин, чуть сбоку. Потом добавил усилий – забил его молотком поглубже, потом взял ещё один, потолще, потом ещё один.

Я стоял в сторонке и смотрел, как они, пыхтя от натуги, методично расширяли трещину. Подбивали клинья по очереди, всё больше и больше раздвигая волокна древесины. Молот мерно стучал – тук-тук, тук-тук. Бревно скрипело и потрескивало, будто жаловалось на свою незавидную судьбу.

Пётр, аж красный как свёкла от напряжения, вбивал клин всё глубже и глубже, а Илья ловко добавлял новые клинья, чтобы щель не смыкалась обратно, а наоборот – неуклонно расширялась.

– Петь, ты прям как доктор на операции! – не удержался я от подколки. – Так приловчился, что бревно само скоро на доски будет расщепляться.

Мужики заржали, но работу не прекращали. Дело шло к концу – щель росла с каждым новым ударом молота, древесина поддавалась всё охотнее.

И вот в какой-то момент – хрясь! – бревно лопнуло надвое с таким треском, что птицы с ближайших деревьев взлетели испуганно. Получились две ровные половинки, почти одинаковые.

– Ух ты! – присвистнул Илья. – Как по маслу пошло!

– То ещё не всё, – усмехнулся Пётр, вытирая пот со лба. – Это только начало.

Потом закрепили одну из получившихся половин в самодельных тисках из брёвен, так чтобы можно было с ней работать дальше, и всё началось заново. Пётр снова вбивал клин в свежий торец, Илья помогал ему расширять щель – второй клин, потом ещё и ещё, и так раз за разом, методично и неторопливо.

– Главное – не спешить, – приговаривал Пётр, примериваясь к очередному удару. – Дерево само подскажет, где слабое место.

И действительно, эта половина треснула ещё быстрее. Потом принялись за вторую – и та тоже поддалась их упорству.

В итоге получились доски сантиметров пять-семь толщиной. Не шедевр столярного искусства, конечно, но для водяного колеса вполне сойдёт – прочные, из хорошего дуба.

Не прошло и полутора часов неспешной работы, как у нас уже лежали четыре таких доски, ровные и добротные. Обрубки же, которые остались с краёв бревна, аккуратно отложили в сторону.

– Эти тоже сгодятся ещё, – сказал Пётр, оглядывая результаты работы. – На втулки пойдут или на крепежи всякие.

– Неплохо получилось, – кивнул я одобрительно.

Пока Пётр устанавливал следующее бревно, аккуратно подгоняя его под нужный размер и проверяя, чтобы волокна шли ровно, Илья, не теряя времени даром, схватил с телеги старый, но добротный рубанок. Пристроил между устойчивыми камнями получившуюся доску и принялся методично строгать первую заготовку.

Стружки вились длинными золотистыми лентами и падали к его ногам, источая тот самый, ни с чем не сравнимый аромат свежего дуба – терпкий, чуть горьковатый, но удивительно живой. Доска буквально на глазах становилась всё более гладкой, и каждое движение рубанка оставляло за собой идеально ровную поверхность, словно шёлк.

Тут над рекой неторопливо пролетела серая цапля, лениво и размеренно махая своими широкими крыльями. Создавалось странное впечатление, что она специально наклонила свою голову на длинной шее, посмотрела прямо на нашу небольшую артель и что-то тихо курлыкнула, будто одобряя всю эту человеческую суету у речного берега. Может, и вправду одобряла – кто знает, что у этих птиц на уме.

Буквально в тот момент, когда Пётр с характерным треском расколол очередное толстое бревно ровно пополам, к нам притопал запыхавшийся Митяй, а следом за ним, неспешно, но шёл вечно ворчащий Прохор. Тот деловито поплевал на свои рабочие ладони, как положено настоящему мужику перед серьёзным делом и тут же бодро спросил:

– Что делать-то, барин? Говорите, чего надо.

– Что-что, – махнул я рукой в сторону кучи брёвен, – коли да строгай вместе с остальными, а то Петька с Ильёй до самой зимы пыхтеть будут, не управятся вдвоём.

Митяй, сияя довольной улыбкой как начищенный самовар, моментально схватил тяжёлый топор и принялся примериваться к бревну. Прохор же взялся за молот – инструмент явно по его силе и опыту. И да, дело сразу пошло заметно быстрее.

К самому вечеру, когда солнце уже направилось в сторону горизонта и бросало длинные тени от наших фигур, мы успели расколоть почти половину всех заготовленных брёвен на добротные доски толщиной по пять-семь сантиметров каждая. Удивительное дело – в общем-то ровные получились, как под копирку сделанные, что не могло не радовать глаз. Видно, руки у мужиков правильные, опытные.

Строгать решили уже завтра – света маловато стало, да и устали все порядочно. Сложили доски аккуратной штабелем так, чтобы между ними воздух гулял свободно, чтобы не прели от сырости, а наоборот – сохли равномерно на сквознячке.

– Ну что, молодцы мы сегодня, – похвалил я всех нас, отряхивая штаны от древесной пыли и стружки, – завтра доделаем остальное. Петь, прикинь заранее, что из инструмента на завтра брать с собой. Хорошо?

– Так что, барин? – переспросил Пётр, вытирая пот со лба рукавом рубахи. – Клинья, молот, рубанки точно понадобятся. Да пилу ещё, ежели подрезать что придётся по размеру.

– А с материалом как? – поинтересовался я.

– Ну, доделаем завтра дуб полностью, – ответил он, оглядывая оставшиеся брёвна, – а берёзу-то пока ещё даже и не начинали толком.

– Добро, – кивнул я одобрительно. – Илюха, ты снедь на завтра организуй с утра пораньше, уж больно вкусная она получается у жены твоей. Работать на голодный желудок – себе дороже.

Повернувшись к Митяю, добавил:

– А ты корзины у забора не забудь с вечера выставить, а то бабы наши нас без пирогов горячих оставят, обидятся на нерасторопность.

Мы неспешно двинули в сторону Уваровки, шагая по узенькой, но хорошо утоптанной тропинке, где густо пахло свежескошенным сеном и вечерней прохладной росой. Лёгкий ветерок шевелил листья на придорожных деревьях, создавая приятное шуршание, а где-то над широким полем монотонно гудел крупный жук, как какой-то дрон из моего далёкого времени.

По дороге я прикинул в уме, что пора бы уже глубже изучить повседневную жизнь деревни, а то со своими техническими внедрениями обязательно что-то важное и существенное пропущу. Местные традиции, порядки, негласные правила – всё это нужно знать.

– Илюх, – сказал я, – на утро организуй сходку всех крестьян и Фому обязательно позови, без него теперь никуда. Надо дела общие обсудить, планы на будущее, а он в счёте самое то – толковый мужик.

– Сделаем, барин, – покладисто кивнул Илья. – Фома, небось, уже всю голову себе сломал от размышлений и с нетерпением ждёт, когда вы его к настоящему делу пристроите.

Я хмыкнул, представляя, как Фома с его ухмылкой будет торговать на ярмарке. Наверное, тут ещё зазывала из него получится – голос громкий, речь бойкая.

Уваровка встретила нас уже привычным гомоном. Куры кудахтали где-то в закутках, мужики были в вечной суете – там подправить, тут починить. Вон Прасковья с Аксиньей таскали какие-то горшки от колодца, видно, воду на завтра запасали. Бабы переговаривались через заборы, делились новостями дня. Кто-то дрова рубил – слышался мерный стук топора.

Смотрел на это и думал: деревня живёт, дышит. Хорошо же! Не то что в городе, где каждый сам по себе, а тут – общее дело, общие заботы. Один другому поможет, не бросит в беде.

Зашёл в избу, а там – как в другой мир попал. Чистота сияла такая, что глаз радовался. На столе скатерть была, пусть и латанная местами, но была. Половики постелены, лавки скоблены добела. Даже запах особый – мёдом и сосновой смолой отдавало. А у печи стояла Машка в цветастом платке и улыбалась так, что от этой улыбки сердце аж спотыкалось.

– Перебралась, значит, – сказал я, и она подскочила ко мне, прижалась, обняла крепко-крепко.

А я вдохнул её запах – молоком парным пахла, травами луговыми – и чуть не растаял, как масло на сковородке.

– Как же хорошо, – выдохнул я, склоняясь к ней.

Поцеловал мягко, но жадно.

– Здравствуй, солнце моё.

Она лишь зарумянилась.

– Здравствуй, Егорушка, – шепнула. – Будешь ужинать?

– Разве что чуток, – хмыкнул я. – Дай только ополоснуться хочу, а то пахну, наверное, как Зорька после дубравы.

Машка кивнула, указывая на горшок в печи, где вода уже грелась.

– Вот и отлично, – сказал я. – Пошли во двор.

Ухватив полотенцем горшок с водой, мы вышли на улицу, где уже зажглись первые звёзды. Воздух стал прохладным, но приятным – день жарким выдался, а теперь легче дышать стало. В стороне, за сараем, я скинул рубаху, и Машка, хихикая, поливала мне тёплой водой из ковша.

– Ой, не брызгай так! – смеялась она.

Я фыркал от удовольствия, как кот под дождём, а она подкалывала:

– Ой, Егорка, моешься ты, а мокрая буду я – с головы до ног!

И тут меня осенила мысль.

– Маш, а ты не знаешь – баня в деревне есть у кого-то?

– Не знаю, – пожала она плечами. – Завтра спрошу у Прасковьи, она то точно знает.

– Спроси, спроси, а то если нету, так первым делом поставить надо, – хмыкнул я.

А сам подумал: «Ох, и планов-то у меня! Когда всё делать, не знаю. Мельница, баня, торговля… Да ещё и хозяйство наладить надо.»

– Ладно, разберёмся, – сказал вслух, вытираясь грубым полотенцем.

Вернулись в избу, и ночь накрыла нас, как одеяло. Машка задвинула дверь на засов, погасила лучину. Только отблески от печи играли на стенах, создавая уютный полумрак.

Машка, огонь и шёлк… Мы тонули друг в друге так яростно, будто завтра могло не наступить. Её вздохи, шёпот – было видно, что она поднималась на небо, волна за волной. А я смотрел, как её глаза сияют, как звёзды, и думал: «Боже, как же мне хорошо с ней!»

Она цеплялась за меня, и её пальцы скользили по спине, оставляя огненные дорожки. Я целовал её шею, плечи, ловя каждый её стон, как музыку. Время остановилось – была только она, только мы, только этот момент счастья.

Мы любили друг друга, пока горизонт не начал багроветь. И уснули, сплетённые в одно целое.

Утром Машка сонная прижалась ко мне и шептала:

– Нет, не я ведьма, Егорушка, это ты колдун. Ну не бывает так…

Я расхохотался, поцеловал её в макушку.

– Бывает, солнце. Сама же видишь, что бывает.

Она улыбнулась, потянулась сладко, как кошка на солнышке.

– А я думала, что такое только в сказках случается…

– Значит, мы с тобой в сказке и живём, – подмигнул я.

Перекусили на скорую руку – хлеб с молоком, что Машка ещё вчера приготовила.

Я крикнул в окно:

– Митяй, иди к Илюхе, пора народ собирать!

И буквально через десять минут двор гудел, как улей. Крестьяне толпились под яблоней, где Пётр с Ильёй уже тащили лавки, а кто-то просто сел на траву. Мужики переговаривались, строили догадки – о чём, мол, барин говорить будет?

Я вышел на крыльцо, оглядел собравшихся. Лица серьёзные, внимательные. Чувствовалось – ждут перемен, готовы к новому.

Я уселся во главе стола, потемневшего от времени и покрытого неглубокими зарубками. Рядом пристроились Пётр, Илья, Степан и Фома. Последний явился с такой ухмылкой, будто уже пол Тулы скупил и в кармане звенели золотые червонцы.

Мужики расселись кто на лавке, кто просто прислонился к стене. Аксинья рядом с Прасковьей – стояли поодаль в сторонке, но слушали во все уши, изредка перешёптываясь и бросая любопытные взгляды.

Я начал, медленно оглядев всех собравшихся:

– Ну что, дамы и господа?

Увидев недоумённые лица – видно, не совсем понимают мою городскую манеру говорить – чуть-чуть прокашлялся и добавил проще:

– Давайте в общем, колитесь, сколько у нас земель под пахотой, что сеем, что собираем тоже. Я не в курсе, что у вас есть, чем живёте. Знаю лишь, что Игнат, зараза, всё зажимал да не давал вам жить нормально. Предупреждаю сразу. Нужна правда, без утайки – узнаю, что утаиваете и обмануть хотите – пеняйте на себя. А чтоб понимали – по осени оброк с вас брать не буду, и так от старосты бывшего пострадали. Сам уплачу. Так что, я с вами по честному и от вас того же требую.

Степан почесал седую бороду, сплюнул в сторону и заговорил обстоятельно:

– Земли, значится, Егор Андреевич, десятин двадцать, а может, и тридцать будет. Поля есть у Быстрянки – рожь, овёс да ячмень растут. В этом году посевов мало вышло…

Он помолчал, глянул исподлобья на других мужиков, те понимающе кивнули.

– Игнат зерно зажал. На ярмарку сплавлял, сука такая. Ржи всего-то три десятка десятин засеяли, овса два, ячменя одну, может, полторы.

Прохор подался вперёд, добавил с горечью:

– В прошлом году собрали, миром считая: десять мер ржи, пять овса да три ячменя. Мало, барин, совсем мало.

Степан тяжело вздохнул: