Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

– Иван Дмитриевич, – я остановился на нижней ступеньке лестницы, глядя ему прямо в глаза, – человек, дотянувшийся до звёзд, неизбежно обжигает руки. И я это прекрасно понимаю.

Я обвёл рукой пространство вокруг:

– Сейчас моя цель – не власть и не богатство. Я видел, к чему это приводит. Всего лишь хочу сделать жизнь в этом времени чуть лучше, чуть милосерднее. Чтобы меньше людей умирало от болезней, которые можно вылечить. Чтобы было меньше страданий там, где их можно избежать. Разве это плохо?

– Нет, не плохо, – тихо ответил Иван Дмитриевич. – Но благими намерениями, как известно…

– Вымощена дорога в ад, – закончил я за него. – Это верно. Но разве любое знание не палка о двух концах? Порох можно использовать для фейерверков и для убийства. Огонь – для очага и для пожара. Дело не в знании, а в людях, которые им пользуются.

Я сделал паузу, давая ему время обдумать мои слова.

– Ответственность, о которой вы говорите, я принимаю полностью. И готов нести её перед людьми и перед Богом, если угодно. Но знания не должны оставаться скрытыми, особенно те, что могут спасать жизни.

Иван Дмитриевич долго смотрел на меня, словно взвешивая каждое моё слово. Наконец, он медленно кивнул:

– Я верю вам, Егор Андреевич.

Глава 12

На утро я увидел, что градоначальнику действительно стало легче. Сидя у его постели, я отмечал каждое изменение: цвет лица, частоту дыхания, температуру тела. Пульс, ещё вчера такой слабый и прерывистый, теперь бился под моими пальцами ровнее, увереннее.

– Ну как, ваше превосходительство? – спросил я, отнимая руку от его запястья. – Чувствуете себя лучше?

Градоначальник слабо кивнул, его потрескавшиеся губы дрогнули в подобии улыбки.

– Благодарствую, – едва слышно прошептал он. – Что вы сделали со мной? Вчера я был одной ногой в могиле, а сегодня…

– Сегодня обе ноги твёрдо стоят на земле, – закончил я за него с улыбкой. – Но не обольщайтесь, до полного выздоровления ещё далеко.

Я отошёл к окну, отдёрнул тяжёлые шторы, впуская в комнату утренний свет.

– Сейчас я дам вам ещё угля, – сказал я, возвращаясь к постели больного. – И не морщитесь. Знаю, гадость редкостная, но именно она вытягивает из вас отраву.

Служка тут же подскочил с заранее приготовленной чашкой, в которой чернели крошки берёзового угля. Я взял её, помог градоначальнику приподняться на подушках и поднёс к его губам.

– В рот и запивайте. Всё до последней крошки.

Он покорно глотал, мужественно сдерживая отвращение.

Ближе к вечеру я снова поставил капельницу. Он вздрогнул, но не издал ни звука.

Вечером, убедившись, что состояние Глеба Ивановича стабильно, я отправился собираться в дорогу. Усталость последних дней навалилась на плечи, как свинцовый плащ. Хотелось домой, в Уваровку, к Машеньке, к привычному укладу жизни, который, несмотря на все трудности, казался теперь таким уютным и знакомым.

Перед отъездом я заглянул к кузнецу. Савелий Кузьмич встретил меня, вытирая руки о фартук. Его мастерская гудела и звенела, словно улей: помощники сновали туда-сюда, раздувались меха, шипело в воде раскалённое железо.

– А, Егор Андреевич! – просиял кузнец. – Как раз хотел к вам послать мальца. Смотрите, что вышло!

Он отвёл меня в угол кузницы, где на верстаке лежало нечто, укрытое куском дерюги.

– Только вот закончу не раньше чем через два дня. Золотник пока капризничает, не хочет как надо ходить. Да и поршень ещё подгонять нужно.

Я задумался, прикидывая варианты. Завтра с утра мы с Захаром планировали выехать в Уваровку. Ждать ещё два дня в городе не хотелось, но и оставлять незавершённым столь важное дело было нельзя.

– Ладно, – решил я наконец. – Закончите работу и передадите через Фому. Он ещё здесь задержится тогда. А мы с Захаром завтра планируем поехать в Уваровку.

Кузнец кивнул, соглашаясь:

– Будет исполнено, Егор Андреевич.

Вечером я направился к Ивану Дмитриевичу. Накануне один из его людей, передал мне записку. Почерк был мелкий, буквы жались друг к другу, словно им было тесно на клочке бумаги: «Жду вечером у себя». И всё. Хочу я этого или нет.

Кабинет Ивана Дмитриевича полностью соответствовал моим представлениям о логове государственного служащего тайного ведомства. Тяжёлые шторы на окнах, массивный стол, заваленный бумагами, книжные шкафы с рядами кожаных фолиантов, многие из которых, уверен, никто никогда не открывал. В углу тикали напольные часы, отсчитывая время с механической беспристрастностью. Воздух был пропитан запахами сургуча и какой-то неуловимой, но безошибочно определяемой «спецуры» – так в моё время называли особую атмосферу кабинетов силовых ведомств.

Я улыбнулся этому наблюдению и уже открыл рот, чтобы начать разговор, но тут в кабинете появился – словно из воздуха материализовался – долговязый мужик в тёмном сюртуке. Я сразу понял, что это тот самый наблюдатель, который следил за нами из окна в тот вечер, когда Иван Дмитриевич остановил меня посреди улицы и требовал немедленного ответа.

– Егор Андреевич, добрый вечер, – поздоровался незнакомец, но сам не представился.

Он протянул руку, я пожал её и спросил прямо:

– А вы?

Незнакомец слегка скривил лицо, как будто у него внезапно заболел зуб.

– Вы уж простите, но имя моё вам знать не нужно, – отрезал он, садясь в кресло у стола и жестом предлагая мне сделать то же самое.

Я сел напротив, чувствуя себя как на допросе. Свет от канделябра падал так, что лицо незнакомца оставалось в тени, лишь изредка, когда он наклонялся вперёд, я мог различить острые черты его лица и холодный блеск глаз.

– Иван Дмитриевич сказал, что вы готовы к сотрудничеству, – начал он без предисловий. – Что в вашей ответственности за знания не по эпохе вы несёте полное понимание. Скажите, пожалуйста, с учётом всего этого, какими вы можете с нами поделиться знаниями и технологиями?

Я слегка задумался, откинувшись на спинку кресла. Вопрос был прямым, но ответ требовал некоторой подготовки. Я решил зайти с другой стороны.

– Позвольте спросить, – начал я, наблюдая за реакцией собеседника, – сколько «попаданцев» сейчас находится в поле зрения вашей… структуры? И какую информацию они вам предоставили?

Долговязый застыл, словно кто-то нажал кнопку «пауза» в фильме. Даже дышать, кажется, перестал на мгновение. Затем медленно, очень медленно, он наклонился вперёд, и свет свечи выхватил из тени его лицо – худое, с запавшими щеками и глазами, которые, казалось, смотрели прямо в душу.

– Интересный ход, Егор Андреевич, – произнёс он с нотками уважения в голосе. – Вместо ответа – вопрос. Причём какой! Сразу видно человека с… особым мышлением.

Он какое-то время помолчал, но потом всё же продолжил:

– Порядка четырёх человек были в этом временном периоде, – произнёс он неожиданно мягким голосом, который совершенно не вязался с его обликом. – Под нашим наблюдением.

Он переглянулся с Иваном Дмитриевичем, и между ними словно пробежала невидимая нить понимания. Что-то они обсудили без слов, в этом молчаливом взгляде.

– Были, – акцентировал долговязый, делая ударение на этом слове. – Видите ли, один из них не способен к сотрудничеству.

Он встал из кресла и приблизился к столу. Его шаги были неслышными, будто он не касался пола.

– Я так понимаю, Иван Дмитриевич вам о нём рассказал, – продолжил он, бросив косой взгляд на своего коллегу. – Это тот самый эндокринолог, который следит за здоровьем императрицы.

На мгновение в комнате повисло тяжёлое молчание. Я слышал, как где-то за стеной проскрипели половицы, как тикали часы на полу, отсчитывая секунды этого странного разговора.

– Да, дело он делает большое, – долговязый опустился в кресло напротив меня, сложив руки домиком перед лицом, – но на диалог не идёт никак. А императрица его поддерживает и не даёт возможности что-то из него выспросить… другими методами.

В последних словах прозвучала неприкрытая угроза, и я невольно сглотнул. В памяти всплыли рассказы о застенках Тайной канцелярии, о допросах с пристрастием.

– Одного же пришлось устранить, – продолжил он так буднично, словно говорил о забое скота или вырубке леса. – Он был угрозой.

Я пристально смотрел на долговязого мужика, изучая его лицо, пытаясь уловить хоть тень сожаления или смущения. Но тот, как ни в чём не бывало, продолжил дальше, словно речь шла о самых обыденных вещах:

– Один сошёл с ума. Видать, не смог смириться с тем, что попал в прошлое.

Он взял со стола серебряную табакерку, открыл её и принюхался к содержимому, но лишь провёл пальцем по краю, будто проверяя, нет ли пыли.

– А последний слишком много затребовал. В итоге он сидит сейчас под стражей, изолированный от всех.

Табакерка с тихим щелчком закрылась и вернулась на стол. Долговязый снова сел в кресло, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Я задумался, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. В голове роились мысли, как пчёлы в потревоженном улье.

– Интересная картина получается, – наконец произнёс я, подбирая слова с осторожностью. – А откуда же у вас знания о других попаданцах? Что, они были?

– Так нашей организации не один десяток лет. – Долговязый усмехнулся, и эта усмешка преобразила его лицо, сделав его почти человечным. Он провёл рукой по волосам, зачёсывая их назад, и в этом жесте было что-то театральное.

– И отсюда вы знаете о хронологии правителей России? – продолжил я, не дожидаясь ответа на первый вопрос.

– Да, конечно, – он наклонился вперёд, и его голос стал тише, словно он делился тайной. – Были и сговорчивые, были те, кто делился технологиями. Разные были…

Он замолчал, и в этой паузе мне почудилось что-то недосказанное, какая-то тёмная история, которую он предпочёл оставить за кадром.

Я же стал размышлять вслух, намеренно делая это так, чтобы они приобщились к моим размышлениям:

– Вы же понимаете, что подобные случаи – я имею в виду попаданцев – проходят и в других странах.

Иван Дмитриевич, до этого молчавший, подался вперёд, его глаза внезапно загорелись интересом.

– Возьмите, допустим, ту же Великобританию, – продолжил я, наблюдая за реакцией обоих собеседников. – Там англосаксы колебаться не будут. В двадцать первом веке, возможно, стали бы, а вот в девятнадцатом точно нет. Не та психоматрица.

Долговязый при слове «психоматрица» слегка наклонил голову, как делают птицы, когда встречаются с чем-то необычным. Его тонкие пальцы снова начали выбивать ритм.

– А проверить это очень даже можно, – сказал я, чувствуя, как затягиваю их в свою логику. – Есть там попаданец, а возможно, и не один, или нету – это же очень просто.

Я встал и прошёлся по комнате, половицы тихонько поскрипывали под моими шагами.

– Нужно провести анализ всех реактивных взлётов в области машиностроения, точнее, станкостроения, химии, огнестрелов, – я загибал пальцы, перечисляя области. – Пусть ваши спецслужбы это проверят.

Долговязый следил за мной взглядом, не поворачивая головы, только глаза его двигались, как у хищника, который не упускает из виду потенциальную добычу.

– Да, я уже уверен, что проверили, – продолжил я, останавливаясь у окна и глядя на улицу, где сновали прохожие, занятые своими делами, не подозревающие, какие разговоры ведутся за этими стенами. – И есть неутешительные предположения, откуда ноги растут.

Я обернулся к своим собеседникам. Они сидели неподвижно, как две статуи.

– А вы представьте, если в Великобритании окажется физик-ядерщик, да ещё и джингоист, – произнёс я, наблюдая, как меняются их лица при неизвестном слове.

– Кто это? – прервал меня Иван Дмитриевич, впервые за долгое время подав голос.

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Как объяснить этим людям восемнадцатого века, что такое джингоизм? Как донести до них опасность человека из будущего, одержимого идеями национального превосходства и обладающего знаниями о ядерном оружии?

– Джингоист – это человек, одержимый идеей величия своей страны, готовый на всё ради её возвышения, – начал я. – Такой, который считает свою нацию лучше других и верит, что она имеет право господствовать над остальными. В двадцать первом веке в Европе таких отморозков пруд пруди.

Долговязый медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание и тревогу одновременно.

– И если такой человек, обладающий знаниями о смертоносном оружии, которое может уничтожить целые города, попадёт в руки британской короны… – я оставил фразу незаконченной, позволяя им самим дорисовать картину.

В комнате повисла тишина, тяжёлая и плотная, как предгрозовое небо.

– На самом деле это очень даже серьёзно, – произнёс я. – Вы представляете, если такой человек со знаниями будущего попадёт в страну, которая будет его поддерживать в его начинаниях…

Моя фраза повисла в воздухе недосказанной. Комнату наполнила тяжёлая тишина – даже скрип половиц затих, словно сам дом задержал дыхание. Долговязый и Иван Дмитриевич переменились в лице. Первый крепче сжал в руке серебряный набалдашник своей трости, так что побелели костяшки пальцев, а второй медленно положил перо на стол, оставив на пергаменте небольшую кляксу.

За окном пронзительно крикнула какая-то птица, вспорхнула с подоконника, и этот звук словно освободил меня от оцепенения.

А я продолжу:

– И после этого, – сказал я, продолжая расхаживать по комнате. – Вы говорите, что нельзя применять знания, исходя из принципа «как бы чего не вышло». Да это же инфантильность!

Я остановился и резко развернулся к Ивану Дмитриевичу. Тот сидел, опустив голову, задумчиво теребя пуговицу на своём сюртуке.

– Вдруг Ричард не просто так не стал прорываться к своим? Может, он увидел то, что ему показалось неправильным, что-то его насторожило. Или понял, что грядёт что-то опасное.

Моё предположение упало в тишину комнаты, как камень в тёмную воду, вызвав круги размышлений на лицах собеседников. Долговязый встал, молча прошелся к окну, потом вернулся и снова сел в кресло, сложив руки на коленях.

– И кстати, – я понизил голос до едва слышного шёпота, – обо мне тоже держите информацию в строгом секрете. Я уверен, их спецслужбы и за меньшее могут убить.

Эти слова подействовали как удар кнута – долговязый тут же воспрянул, выпрямился, и его глаза вспыхнули тем холодным, стальным огнём, который обычно различим лишь у людей, привыкших отдавать приказы, не задумываясь о последствиях.

– То есть вы хотите, чтобы у вас была постоянная охрана? – спросил он, и в его тоне звучала скрытая надежда – похоже, моя просьба вписывалась в какие-то его планы.

Я подошёл к окну и приоткрыл ставень шире.

– Нет, что вы, зачем? – ответил я, разглядывая проезжающую мимо повозку с сеном. – Ну, если вам будет спокойнее, то можно, но только ненавязчиво, чтобы перед глазами не маячили, и я их не видел.

Я повернулся к ним лицом, и мой голос обрёл твёрдость:

– Но это не то, чего я хочу. Я хочу, чтобы моя страна в будущем процветала.

Иван Дмитриевич и долговязый переглянулись. В их взглядах читалось нечто среднее между уважением и недоверием. Взрослые люди, смотрящие на ребёнка, высказавшего вдруг по-взрослому мудрую мысль.

– Я сколько знаю историю России, – продолжил я, – её вечно кто-то да хотел сожрать.

Мои пальцы скользнули по корешку одной из книг – судя по золотому тиснению, это был какой-то старинный исторический трактат.

– А я хоть как-то, но могу усложнить это агрессорам.

Я обернулся и заметил, как долговязый подался вперёд, словно хищник, учуявший добычу.

– Понятное дело, что нет смысла вам рассказывать про IT-технологии и компьютеры, – продолжил я, невольно улыбнувшись при виде их озадаченных лиц, – но вот, допустим, об эффективном управлении… Это, кстати, в моём веке называют «менеджмент»…

Каждое незнакомое слово я произносил с особым ударением, видя, как они с жадностью ловят каждый звук.

Иван Дмитриевич кивнул, явно заинтересованный этой идеей. По его взгляду было видно, что он уже прикидывает, как это можно использовать.

– Или вот возьмём уголь, – я подошёл к столу и сел напротив них. – Тот, который Глебу Ивановичу я скармливал, чтобы ему стало легче. У меня просто не было времени сделать его активированным. Так-то он лучше действует в случаях отравления.

Я поднял руки и показал пальцами двойные кавычки, хотя понимал, что этот жест вряд ли они ещё знают.

– «Изобретение» активированного угля. Его технология активации, кстати, достаточно проста, и если её обкатать, можно сделать некий противогаз, а из стекла, которое я уже делаю в Уваровке – очки.

– Что такое противогаз? – осторожно спросил Иван Дмитриевич, наклонив голову.

Снаружи закружились снежинки – они медленно кружились, создавая умиротворяющий фон нашему разговору, столь контрастирующий с его содержанием.

– А это такая маска на лицо, – объяснил я, очерчивая в воздухе контуры, – которая будет фильтровать практически любое задымление, и человек сможет дышать спокойно. Это вот может пригодиться для военных.

Долговязый, до этого сидевший неподвижно, вдруг оживился, его глаза заблестели.

– Ну, например, – продолжил я, – используя следующую тактику: по линии фронта зажечь во многих местах смолу так, чтобы было крайне много едкого дыма, чтобы всё поле было затянуто.

Я подошёл к пыльному глобусу, стоявшему в углу комнаты, и начал водить пальцем по его поверхности, словно показывая линию фронта.

– Не думаю, что враг сможет пойти в атаку, если несколько сотен квадратных метров будет всё в едком дыму, а у наших будут противогазы и очки. Это явное тактическое преимущество будет, – я оторвал взгляд от глобуса и посмотрел им прямо в глаза. – Прям очень очевидно.

В комнате снова воцарилось молчание.

– Ну а тактику уже сами обыграете, – добавил я почти небрежно. – Это, кстати, и для закрытых помещений тоже подойдёт.

Я сделал паузу и чуть тише закончил:

– Но это так, мелочи.

Долговязый вдруг тихо рассмеялся – впервые за весь разговор. Его смех был похож на скрип несмазанной двери – резкий, неожиданный и какой-то механический.

– Мелочи, говорите? – переспросил он, обменявшись взглядом с Иваном Дмитриевичем. – Нет, Егор Андреевич, это далеко не мелочи… – долговязый встал с кресла и пройдя несколько шагов, присел на край массивного дубового стола, – вы утверждаете, что ваши знания могут значительно изменить… скажем так, текущее положение дел в Империи?

– Поймите, я не учёный, не медик, не физик, – начал я. – Большая часть моих знаний в основном берётся из средней школы.

Взгляды обоих собеседников стали ещё внимательнее, и я заметил, как Иван Дмитриевич незаметно придвинул к себе перо и бумагу.

– Да, у нас дети, начиная с шести-семи лет, одиннадцать лет учатся в школе, где дают достаточно качественное образование, по крайней мере, в моё время давали.

Я подошел к креслу и провёл пальцем по резному узору на подлокотнике, собираясь с мыслями. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера по бумаге – Иван Дмитриевич что-то торопливо записывал.

– Ну и по жизни потом много с чем сталкивался, но поверьте, что и те знания, которые есть у меня здесь, – я постучал указательным пальцем по виску, – будут казаться просто чем-то фантастическим.

Долговязый поднял бровь, в его глазах мелькнуло что-то похожее на скепсис, смешанный с любопытством.

– Ну вот, например, представьте, таблица Менделеева, – я развёл руками, словно показывая невидимое полотно. – Она может появиться куда раньше, чем должна появиться. Кстати, это должно произойти только через шестьдесят лет.

Я отошел от кресла к небольшому столику у окна. На нём стоял графин с водой. Налив себе чашку, я сделал глоток и продолжил:

– Что такое таблица Менделеева? Был такой… вернее, у вас будет учёный, который придумал периодическую систему, где по полочкам разложил все известные на данный момент химические элементы.

Я вдруг вспомнил школьный кабинет химии, где на стене висела огромная красочная таблица. Странно, как такие мелочи остаются в памяти, несмотря на все потрясения.

– Прописал их атомную массу. Валентности разложил от активных до пассивных.

Долговязый вытащил из внутреннего кармана сюртука платок и промокнул лоб, хотя в комнате не было жарко.

– В общем, очень умно придумана таблица. Это был практически прорыв в химии, – я повернулся к своим собеседникам. – То есть, вы понимаете, её можно «придумать» уже сейчас.

– Да, я всех элементов не помню, но концепция будет ясна, а это уже не просто научный престиж, это уже мировая политика.

– Егор Андреевич, вы понимаете, что после того, что вы сейчас рассказали, – он слегка запнулся, подбирая слова, – мы просто обязаны вас закрыть и никому не показывать.

Его голос звучал напряжённо, почти угрожающе, но в нём слышалось и что-то ещё – может быть, надежда или страх?

– Понимаю, – ответил я, с улыбкой глядя на долговязого. – Но я уверен, вы этого не сделаете.

Я слегка сделал паузу.

– Ну а если пойдёте на принцип и сделаете, то вы просто ничего от меня не получите, вы же это знаете. И Иван Дмитриевич подтвердит, что я гораздо сговорчивее, когда у нас именно диалог, а не принуждение.

Иван Дмитриевич кивнул, подтверждая мои слова. Огонёк свечи отразился в его глазах, делая взгляд глубже и мудрее.

– Да, я в курсе, – сказал долговязый, барабаня пальцами по столешнице.

– Вот и подумайте.

Он прошёлся по комнате, поскрипывая начищенными до блеска сапогами, и остановился прямо передо мной:

– Обязательно подумаем, Егор Андреевич. Вы когда планируете уезжать к себе?

– Да, вот на днях, – ответил я, добавив с нажимом: – Желательно поскорее.

Долговязый обменялся взглядами с Иваном Дмитриевичем, и я уловил в этом безмолвном диалоге какое-то решение.

– Задержитесь ещё завтра, – попросил долговязый, и в его голосе прозвучали нотки, которых я ранее не слышал – почти просительные. – Нужно попасть к нотариусу и оформить кое-какие бумаги.

Я медленно кивнул, понимая, что выбора у меня особо нет.

– Хорошо, – согласился я. – Завтра так завтра.