Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Соавторы: Ник Тарасов,,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 268 (всего у книги 344 страниц)

– Гуманизм – это выражение глупости и трусости! – выкрикнул он, брызгая слюной. Глаза его выкатились, жилы на шее вздулись, словно готовые лопнуть под грязной кожей. – То, что вы называете милосердием, есть преступление против природы! Сильный должен господствовать, а не смешиваться со слабым, жертвуя своим величием!

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к сырости подземелья. Эти слова… Я слышал их раньше. Не в этом веке. И не в учебниках по физике.

Иван Дмитриевич стоял неподвижно, его лицо оставалось непроницаемой маской, но я видел, как его пальцы слегка сжались в кулаки. Он не понимал контекста, но звериным чутьем сыщика ощущал исходящую от пленника тьму.

– Только рожденный слабым может считать это жестоким! – продолжал орать Берг, и пена выступила в уголках его разбитых губ. – Природа не знает жалости! В вечной борьбе человечество стало великим – в вечном мире оно погибнет! Мы должны очистить это пространство! Жизненное пространство для высших, для тех, кто способен творить, а не плодиться в грязи, как ваши мужики!

В моей голове щелкнуло. Пазл, который не складывался несколько последних суток, вдруг встал на место с оглушительной ясностью.

Никакой он не ученый. И даже не злой гений, каким я его себе рисовал, разбирая гениальные чертежи дизеля и радиоламп. Гений там, видимо, был только технический, украденный или зубрежкой вбитый в голову. А внутри…

– Смешение крови и снижение уровня расы – вот единственная причина гибели старых культур! – визжал он, срываясь на фальцет. – Вы, с вашей многонациональной империей, с вашими инородцами, вы обречены! Я хотел дать истинным сталь и огонь, чтобы выжгли эту гниль!

Я смотрел на него и видел не «Инженера».

Я видел бритоголового парня в тяжелых ботинках и бомбере, который в подземном переходе моего родного времени избивает ногами дворника-таджика. Я видел свастику, вытатуированную на плече, стыдливо прикрытую сейчас рукавом рваного сюртука. Я слышал пьяный бред на кухне в хрущевке о «жидомасонах» и «чистоте крови».

«Моя борьба». Он цитировал «Майн Кампф». Практически дословно.

Этот человек притащил в девятнадцатый век не только дизель и пулемет. Он притащил сюда самую грязную, самую страшную чуму двадцатого столетия. Он был не технократом. Он был обыкновенным нацистом. Скинхедом, возомнившим себя мессией, потому что волею случая или какой-то космической ошибки получил доступ к технологиям будущего.

Отвращение подкатило к горлу горьким комом. Мне стало физически неприятно находиться с ним в одном помещении. Воздух вокруг него казался отравленным.

Берг продолжал биться в истерике, его голос эхом отражался от стен:

– Те, кто хочет жить, пусть борются! А те, кто не хочет бороться в этом мире вечной борьбы, не заслуживают жизни! Я бы построил новый порядок! Железный порядок! Без вас, без царей, без всей этой… унтерменшской швали!

Я медленно выдохнул. Вся загадочность, весь ореол таинственного и могущественного врага развеялись, как дым. Передо мной был просто опасный психопат. Бешеная собака с гранатой в зубах.

– Ты больной придурок, – сказал я.

Тихо. Спокойно. Без ненависти. С брезгливостью, с которой смотрят на раздавленного таракана.

Берг поперхнулся на полуслове. Он уставился на меня, тяжело дыша, грудь ходила ходуном под лохмотьями.

– Что?.. – прохрипел он, не веря своим ушам.

– Ты не мессия, Берг. И не прогрессор, – продолжил я, глядя ему прямо в воспаленные глаза. – Ты просто мелкий, закомплексованный ублюдок, начитавшийся дрянных книжек. В том нашем времени таких, как ты, сажают в клетки или лечат электричеством. Тебе здесь, – я обвел взглядом камеру, – самое место.

Я развернулся к нему спиной.

Это был самый страшный удар для его эго. Я не стал спорить. Я не стал доказывать ошибочность его расовой теории. Я просто аннулировал его значимость.

Я встретился взглядом с Иваном Дмитриевичем и коротко кивнул на дверь.

– Уходим. Здесь больше нечего слушать.

Глава Тайной канцелярии, который всё это время наблюдал за сценой с холодным вниманием, молча отступил в сторону, пропуская меня.

– Стоять! – заорал Берг за нашей спиной. Цепи рванулись с лязгом, словно он пытался вырвать кольца из камня. – Куда пошел⁈ Повернись ко мне, предатель расы! Я еще не закончил! Вы все сдохнете в грязи! Я проклинаю вас!

Мы вышли в коридор. Иван Дмитриевич сделал знак гренадерам.

Тяжелая дверь, обитая железом, начала медленно закрываться, отсекая вопли бесноватого.

– … вы ничего не стоите без меня! – доносилось из сужающейся щели. – Ничтожества!

Скрежет засова прозвучал как финальная точка.

Крики стихли, сменившись глухим, утробным воем, доносившимся сквозь толщу двери и камня. Я стоял в коридоре, глядя на пляшущий огонь факела, и чувствовал, как меня отпускает напряжение последних дней.

– Что это было, Егор Андреевич? – негромко спросил Иван Дмитриевич, поправляя перчатку. – Про борьбу, про расу… Бессмыслица какая-то.

– Это, Иван Дмитриевич, была идеология, – устало ответил я, направляясь к лестнице наверх, к свежему воздуху. – Страшная вещь. Страшнее пулеметов. И слава Богу, что мы заперли её здесь, в этом камне. Пусть она сгниет вместе с ним.

Глава 21

Мы с Иваном Дмитриевичем провели в особняке на Мясницкой еще три бесконечных дня. Снаружи Москва жила своей обычной жизнью: гремели экипажи, торговцы зазывали покупателей, где-то звонили к вечерне. А здесь, в кабинете поверженного «Инженера», время как будто остановилось.

Воздух был пропитан запахом старой бумаги, пыли и того особого, нервного электричества, которое возникает, когда двое людей касаются тайн, способных сжечь мир.

Мы сортировали наследие Берга, аккуратно сложенное архивариусами тайной канцелярии по стопочкам. Это была работа ассенизаторов истории. Отделить чистое золото технологий от ядовитых отходов его безумной идеологии. Дизель – в папку «Секретно, перспектива». Формулы пироксилина – в папку «Срочно, производство». А вот его дневники, полные рассуждений о расах и «жизненном пространстве»… они ложились в отдельную стопку, которую Иван Дмитриевич просматривал с таким брезгливым выражением лица, словно держал в руках дохлую крысу.

Несколько раз он возвращался к разговору в подземелье. Слова Берга, выплюнутые с пеной на губах, задели главу Тайной канцелярии глубже, чем я мог предположить. Для него, человека Империи, где служат и татары, и немцы, и грузины, этот зоологический рык был не просто непонятен – он был противоестественен.

– Егор Андреевич, – он отложил очередную тетрадь, снял пенсне и потер переносицу. – Я конечно, много встречал фанатиков. Видел раскольников, видел польских заговорщиков, видел якобинцев. Но там была… хоть какая-то логика. Искаженная, страшная, но логика. А здесь? «Вечная борьба», «очистка пространства»… Откуда эта чернота? Какой дьявол нашептал ему это?

Я сидел напротив, разбирая чертеж роторного экскаватора, и понимал: пришло время поговорить начистоту. Насколько это вообще возможно между попаданцем и жандармом.

– Это не дьявол, Иван Дмитриевич, – сказал я, откладывая очередную запись Берга. – Это будущее. То самое будущее, которого мы пытаемся избежать.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

– Будущее? Вы хотите сказать, что через сто лет люди озвереют настолько, что начнут мерить друг другу черепа?

– Именно. И не просто мерить. А убивать на основе этих измерений. Миллионами.

Я встал и подошел к окну. Стекло было холодным.

– Вы спрашивали, почему он так говорил о Наполеоне? Почему выбрал его своим идолом, хотя тот француз, а Берг считает себя… ну, скажем так, представителем «высшей расы»?

– Да. Это противоречие не давало мне покоя.

– Берг – человек своего времени. Того времени, откуда я пришел, и откуда, видимо, вывалился он. Он просто адаптировался, – я повернулся к генералу. – Видите ли, Иван Дмитриевич, историю России в будущем будут пытаться переписать, разорвать и уничтожить с завидной регулярностью.

Я начал говорить, стараясь подбирать слова, понятные человеку начала XIX века, но не скрывая сути. Я рисовал перед ним карту грядущих войн, как полководец рисует план сражения, только вместо полков у меня были столетия.

– Мы всегда были костью в горле. Сначала Османы – триста лет они грызли наши южные рубежи, пока мы не загнали их обратно за море. Хотя, поверьте, они еще не раз попытаются огрызнуться. Потом были шведы. Карл XII тоже думал, что Россия – колосс на глиняных ногах, пока Петр I не доказал ему обратное под Полтавой.

Иван Дмитриевич кивнул. Это была понятная ему история. Славная, имперская.

– Сейчас к нам идет Наполеон, – продолжил я. – В следующем году, Иван Дмитриевич. Это неизбежно. Он соберет под свои знамена всю Европу. И пойдет на Москву. Мы сожжем её, чтобы она не досталась врагу, но мы победим. Казаки будут поить коней в Сене.

Глава Тайной канцелярии вздрогнул.

– Сожжем Москву?

– Такова цена. Но мы выстоим. А потом… потом будет Англия. Крымская война. Они высадятся в Крыму, будут бомбить наши города, пытаясь запереть нас в Черном море.

Я видел, как меняется его лицо. Оно каменело.

– В начале двадцатого века, – мой голос стал глуше, – на нас навалятся германцы и австрийцы. Первая мировая война. Страшная бойня, где впервые применят газы, о которых писал Берг. Империя надорвется. Рухнет монархия. К власти придут… другие люди.

– Кто? – отрывисто спросил он.

– Не важно. Сейчас не об этом. Важно то, что в середине двадцатого века, когда страна только-только начнет поднимать голову, на нас нападет Гитлер.

– Гитлер? Немецкая фамилия.

– Да. Адольф Гитлер. Вождь германской нации. Тот самый, чьими словами говорил Берг в камере. Он придет не просто завоевывать территории. Он придет уничтожать нас как вид. Славян, евреев, цыган – всех, кто не вписывается в его стандаρт «чистой крови».

Я замолчал, вспоминая кадры кинохроники, которые видел в прошлой жизни. Освенцим. Хатынь. Блокадный Ленинград. Как объяснить это человеку, для которого война – это маневры, красивая форма и дворянская честь?

– Это будет самая страшная война в истории человечества, Иван Дмитриевич. Десятки миллионов погибших. Мы победим. Ценой неимоверной крови, но мы дойдем до Берлина и водрузим знамя над их Рейхстагом. И тогда же впервые применят оружие, способное сжечь город одним ударом. Атомную бомбу.

Иван Дмитриевич сидел неподвижно, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. Казалось, он постарел на десять лет за эти пять минут.

– А потом? – спросил он тихо. – После такой победы… наступит мир?

Я горько усмехнулся.

– Мир… Холодный мир. Противостояние. А потом, спустя полвека, наша огромная страна, которую боялся и уважал весь мир… распадется. Без войны. Сама. Изнутри. Предательство элит, экономический крах, ложь… Мы потеряем территории, которые собирали столетиями.

Я подошел к столу и взял один из листков с каракулями Берга.

– И вот тогда, на руинах великой державы, в грязи и нищете, появятся они. Такие, как Берг. Молодые, злые, потерянные. Им скажут, что во всем виноваты «инородцы». Им дадут простые ответы на сложные вопросы. Им дадут свастику – древний знак, который Гитлер превратил в символ смерти.

Я бросил листок на стол.

– Они бреют головы. Носят тяжелые ботинки. Избивают слабых в подворотнях. Они называют себя патриотами, но молятся на того, кто хотел превратить их предков в рабов. Скинхеды. Бритоголовые. Фанатики.

Иван Дмитриевич брезгливо посмотрел на листок, словно тот был заразным.

– Значит, Берг… он из них? Из этих… потерянных?

– Хуже. Он – идеологический наследник. Судя по его записям, он очень кручинился, что его занесло в девятнадцатый век. Попади он в начало двадцатого – был бы в эйфории. Встал бы рядом с Гитлером, может, даже занял бы его место, имея знания будущего.

Я снова сел в кресло.

– Но здесь Гитлера нет. И он нашел замену. Наполеон. Для Берга корсиканец – не гениальный полководец и не император французов. Для него он – таран. Инструмент. «Повивальная бабка», как он выразился. Берг хотел использовать амбиции Бонапарта, чтобы сломать старый мир, а потом на его обломках построить свой. Технократический рейх. Концлагерь с радио и дизелем.

Иван Дмитриевич молчал долго. Потом он встал, подошел к камину (хотя огонь там не горел) и глядя в темное жерло, произнес:

– Господи, спаси и помилуй… Выходит, мы не просто шпиона поймали. Мы чуму остановили.

– Выходит так.

Он резко повернулся ко мне.

– Спасибо, Егор Андреевич. Теперь я понимаю. Эта… чернота в его глазах. Это не безумие. Это одержимость злом, которое еще не родилось, но уже ищет путь в наш мир. Хорошо, что мы его изолировали. Шлиссельбург. Каменный мешок. Пусть он там со своей «вечной борьбой» и сгниет. Никто и никогда не должен услышать его проповедей. Даже тюремщики.

Он вернулся к столу и начал собирать записи Берга в отдельный сундук, обитый изнутри металлом. Движения его были резкими, решительными.

– Наполеон, говорите? В следующем году?

– Да.

– И Москва сгорит?

– Сгорит, чтобы воскреснуть.

Иван Дмитриевич хлопнул крышкой сундука с такой силой, что, казалось, окна выскочат.

– Ну что ж… Значит, у нас мало времени. Берг хотел дать Бонапарту пулеметы. Мы их забрали. Теперь наша очередь использовать это знание. Пироксилин, говорите? «Красный» уровень приоритета?

– Да.

– Тогда за работу, полковник. Если нам суждено пройти через ад, давайте хотя бы вооружимся как следует. Чтобы эти… – он кивнул на сундук, – бритоголовые ублюдки из вашего будущего никогда не получили шанса появиться на свет. Или, по крайней мере, чтобы мы встретили их предтеч достойно.

Мы продолжили сортировку. Но теперь между нами не было недосказанности. Было мрачное, тяжелое понимание того, какой груз мы несем. И я видел, как в глазах Ивана Дмитриевича, привыкшего к интригам и политическому сыску, загорается новый огонь. Огонь человека, который заглянул в бездну и решил, во что бы то ни стало, не дать этой бездне поглотить его Родину.

* * *

Две недели пролетели как одна затяжная пушечная очередь. После вскрытия нарыва в особняке Берга и мрачных откровений в подвалах Тайной канцелярии, возвращение к рутине казалось почти курортом. Если, конечно, курортом можно назвать бесконечные мотания между Подольском и Москвой, ругань с поставщиками кислоты и ночные бдения над картами.

И вот, наконец, долгожданный сигнал.

Я сидел в своем штабе в здании училища, проверяя сводки по отгрузке изоляторов, когда аппарат на столе ожил.

Щелк-щелк-щелк…

«Почерк» был знакомый. Четкий, чуть сбивчивый от волнения, но уверенный. Коля Федоров.

«Смоленск. Линия замкнута. Ждём теста».

Я выдохнул, откладывая перо. Вот оно. Западный рубеж. Ворота в Европу, которые через год станут воротами в ад, теперь были на расстоянии одного нажатия ключа.

– Захар! – крикнул я в коридор. – Готовь экипаж! Едем в ставку к Каменскому!

* * *

Старый фельдмаршал, несмотря на почтенный возраст и подагру, о которой шептались адъютанты, в Москве бывал наездами, предпочитая держать руку на пульсе ближе к западным границам. Но сейчас, ради демонстрации «чуда техники», он прибыл в Первопрестольную и занял особняк на Тверской.

Когда мы вошли в залу, превращенную в оперативный штаб, атмосфера там царила, мягко говоря, скептическая. Генералы в золотых эполетах, полковники с наполеоновскими (ирония судьбы!) амбициями – все они смотрели на скромный деревянный ящик с проводами, установленный на лакированном столе красного дерева, как на ярмарочную обезьянку.

– Ну-с, полковник, – проскрипел Каменский, не поднимаясь из кресла. Он вертел в руках табакерку, и взгляд его был колючим. – Докладывают, что вы дотянули свою паутину до самого Смоленска.

– Так точно, Ваше Высокопревосходительство. Линия Москва-Смоленск готова к эксплуатации.

– Готова… – протянул один из генералов, тучный мужчина с бакенбардами, кажется, из интендантства. – На бумаге всё гладко. А на деле, голубей пускать не придется?

По залу прошел смешок. Я лишь чуть улыбнулся уголками губ. Смейтесь, господа. Смейтесь.

– Разрешите приступить к демонстрации? – спросил я, игнорируя шпильку.

Каменский махнул рукой:

– Валяйте. Только без фокусов, Воронцов. В прошлый раз с шифровками было эффектно, но сегодня у меня настроение не для ребусов.

Я подошел к аппарату. За ключом сидел мой лучший ученик из московского набора, поручик Ветров. Он побледнел, увидев столько начальства, но руки держал на столе спокойно.

– Поручик, – сказал я негромко. – Вызовите Смоленск. Запросите погоду и… скажем, меню сегодняшнего обеда в офицерском собрании.

Генералы переглянулись. Меню? Серьезно?

Ветров начал отбивать ритм.

Щелк-щелк-щелк… Щелк-щелк…

Звук в тишине огромной залы, украшенной лепниной и портретами императоров, казался чужеродным, механическим.

– И долго ждать? – нетерпеливо спросил тучный генерал. – Пока ваш сигнал доскачет…

Договорить он не успел.

Аппарат ожил. Лента поползла с такой скоростью, словно ее тянули с того конца.

Щелк-щелк-щелк…

Ветров, кусая губу, начал записывать расшифровку на бланке. Уже через минуту он оторвал листок и с идеальной выправкой протянул его мне.

Я пробежал глазами текст и не сдержал усмешки. Коля… В этом был весь Николай Федоров.

– Ваше Высокопревосходительство, – я подошел к Каменскому. – Ответ из Смоленска получен.

– Читайте вслух, – приказал фельдмаршал.

Я выпрямился и громко, с расстановкой, зачитал:

– «Смоленск на связи. Небо хмурое, ветер северо-западный, умеренный, с порывами, срывает треуголки. В меню офицерского собрания: щи суточные из квашеной капусты, каша гречневая с грибами, котлеты пожарские (слегка пересоленные, повар влюблен), кисель клюквенный. Командир гарнизона просит уточнить: правда ли, что в Москве расстегаи с визигой подорожали, или врут злые языки?»

Тишина повисла такая, что было слышно, как в камине трещит полено.

Генерал с бакенбардами побагровел.

– Это… это что за балаган⁈ Какие котлеты⁈ Какие расстегаи⁈ Мы тут стратегические вопросы решаем, а вы…

– Это, Ваше Превосходительство, – перебил я его, и мой голос эхом отразился от высокого потолка, – и есть стратегическая информация. Вы только что узнали, какая сейчас погода в четырехстах верстах отсюда. Вы узнали, что гарнизон сыт. Вы узнали моральный дух – шутят, значит, не паникуют. И всё это заняло ровно две минуты.

Каменский вдруг крякнул. Потом его плечи затряслись, и он рассмеялся – сухим, скрипучим, старческим смехом.

– Пересоленные котлеты… – выдавил он, вытирая слезу. – Ай да Воронцов! Ай да сукин сын!

Он повернулся к покрасневшему интенданту.

– А вы, генерал, чего насупились? Вы бы так быстро о подвозе фуража докладывали, как этот ящик про котлеты строчит!

Фельдмаршал встал, опираясь на трость, и подошел к столу с аппаратом. Он потрогал латунный ключ, словно проверяя его на прочность.

– Значит, до Смоленска? – спросил он уже серьезно.

– Так точно. И дальше, к границе. Парни Еропкина уже тянут ветку к Вильно.

– А обратно? – Каменский хитро прищурился. – Могу я этому шутнику в Смоленске ответить?

– Разумеется.

– Тогда пишите, поручик. – Фельдмаршал выпрямился во весь рост. – «Расстегаи не подорожали, но если будете плохо следить за линией – будете жрать одни сухари. Повару передать: еще раз котлеты пересолит – пойдет в пехоту. Каменский».

Ветров, едва сдерживая улыбку, начал отбивать сообщение.

Когда лента уползла в аппарат, Каменский повернулся ко мне. В его глазах больше не было смеха. Там была сталь.

– Спасибо, полковник. Сегодня вы доказали, что деньги казны не ушли в песок. Это… – он кивнул на аппарат, – это посильнее «Фауста» Гёте будет.

Он обвел взглядом притихших генералов.

– Всем запомнить этот день. Сегодня Россия стала меньше. В хорошем смысле. Теперь Смоленск – это не «где-то там, за лесами», а вот он, на расстоянии вытянутой руки.

– Разрешите идти, Ваше Высокопревосходительство? – спросил я. – У меня еще дела в Подольске.

– Ступайте, Воронцов. И… передайте вашему Федорову в Смоленске. Пусть бережет себя. Толковые шутники нам нужны.

Я вышел из особняка на Тверскую, вдохнул свежий морозный московский воздух. Снег под ногами скрипел, как телеграфная лента.

Всё работало. Система дышала. Мы начали связывать страну нервами из меди и гуттаперчи.

Глава 22

Успех с телеграфом был опьяняющим, как глоток холодного шампанского. Но похмелье наступило мгновенно. Стоило мне вернуться в душные кабинеты на Тверской, как эйфория от «пересоленных котлет» улетучилась. Перед нами лежала папка с грифом, который я сам мысленно нарисовал красными чернилами.

Папка Берга. Химия.

Мы с Иваном Дмитриевичем сидели в малом кабинете, превращенном в сейф. На столе лежал лист с формулами. C6H7O2(OH)3 + 3HNO3… Для человека девятнадцатого века это была абракадабра. Для меня – формула смерти и победы.

– Вы уверены, полковник? – Каменский, вошедший в кабинет неслышно, опираясь на трость, выглядел мрачнее тучи. – Вы просите остановить два пороховых завода. Вы требуете кислоту, которую, как мне сказали интенданты, днем с огнем не сыщешь. Вы хотите забрать весь хлопок, который идет на мануфактуры. Ради чего? Ради белого порошка, который, по вашим словам, мощнее черного в три раза?

Я поднял на него взгляд.

– Не в три, Ваше Высокопревосходительство. По метательной силе – в три. А по тактическому преимуществу – в десять.

Я положил ладонь на бумаги.

– Черный порох – это дым. После первого залпа артиллеристы слепнут. Они не видят, куда стреляют, корректировщики гадают на кофейной гуще. А «Красный проект» – это прозрачный воздух. Мы сможем бить прицельно, пока французы будут кутаться в собственной гари.

Каменский прошелся по кабинету, скрипя паркетом.

– Бездымный… Звучит заманчиво. Но мне докладывали, что эта дрянь нестабильна. Что она может рвануть прямо в казенной части. Или на складе, разнеся половину Москвы.

– Проблема стабилизации решена, – твердо сказал я, хотя внутри у меня всё сжималось от холода. Берг решил её на бумаге. А нам предстоит повторить это в чанах. – Нам нужна стерильность. Нам нужны промывки. Нам нужен холод.

– Холод… – фельдмаршал хмыкнул. – Чего-чего, а холода у нас в достатке.

Он резко остановился передо мной.

– Хорошо. Я даю добро. Но предупреждаю, Воронцов: если вы взлетите на воздух – я даже расстроиться не успею. А если вы сорвете поставки обычного пороха и не дадите нового – я вас повешу. Воскрешу и потом еще раз повешу.

– Принято.

– Что вам нужно? Кроме моей души и нервов?

– Завод, – сказал я. – Не в городе. Подальше от жилья. С доступом к воде. И полномочия реквизировать любую химию в радиусе трехсот верст.

Каменский взял перо.

– Завод найдете сами. А мандат… – он быстро черкнул несколько строк на гербовой бумаге. – Вот. Этим листком вы можете остановить любую мануфактуру и забрать всё, вплоть до медных тазов и последнего фунта селитры. Действуйте. Время не ждет.

* * *

Мы нашли его под Тулой, в десяти верстах вниз по Упе. Старый купоросный завод, принадлежавший разорившемуся купцу. Место гиблое, проклятое местными жителями за ядовитые стоки и желтый дым, который когда-то валил из труб.

Теперь здесь было тихо и пусто. Крыши цехов провалились, чаны заросли мхом.

– Идеально, – сказал я, спрыгивая с лошади в грязный снег. – Николай, доставай блокнот.

Николай Фёдоров, который, казалось, еще не отошел от телеграфной гонки, смотрел пустое окна.

– Егор Андреевич, это же руины. Тут крыс больше, чем кирпичей.

– Крыс выгоним. Стены есть – и ладно. Главное – удаленность. Если рванет, Тула только стекла вставит, а не сгорит.

Мы вошли в главный цех. Здесь пахло сыростью и старой серой.

– Значит так, Коля. Времени на раскачку нет. Здесь будет «Красный проект». Зона особого режима.

Я шел по разбитому полу, и в голове уже выстраивалась схема.

– Сюда – чаны для нитрации. Нужна керамика или свинец – чтоб с кислотой не реагировало. Много свинца. Обшиваем всё. Здесь – промывочные ванны. Вода должна течь рекой. Берг писал: «кислота должна быть вымыта до последней молекулы, иначе – самовозгорание».

Николай торопливо записывал, ломая грифель.

– Хлопок, – продолжал я, указывая на пустой склад. – Сюда будем свозить хлопок. Его нужно обезжирить. Выварить в щелочи. Потом высушить до хруста. Влажность – наш враг.

– А кислота? – тихо спросил Николай. – Вы говорили что в тех записях было про смесь. Азотная и серная. В строгой пропорции.

– Савелий Кузьмич уже работает над перегонными кубами. Мы поставим их в отдельном здании, за земляным валом. Чтобы если перегонка пойдет не так… ну, ты понимал.

Ближайшие две недели превратились в ад.

Если строительство телеграфа было битвой с пространством, то создание производства пироксилина стало битвой с материей.

Я спал по три часа в сутки, в бытовке, где из щелей дуло так, что вода в умывальнике к утру покрывалась коркой льда. Николай почернел от усталости, но его глаза горели фанатичным блеском, который прикоснулся к запретному знанию.

Самым страшным была кислота. Азотная кислота той концентрации, которая была нам нужна, дымила на воздухе рыжим «лисьим хвостом», разъедая легкие.

Рабочие, которых мы наняли (за тройную плату и освобождение от рекрутчины), поначалу разбегались при виде этих паров. Пришлось ввести военную дисциплину. Я лично надевал фартук, маску с угольным фильтром (примитивную, сделанную по моим чертежам тульскими шорниками) и вставал к чану.

– Смотрите! – кричал я сквозь маску, когда белая вата погружалась в адскую смесь. – Температура! Следить за термометром как за зеницей ока! Если поднимется выше двадцати пяти градусов – сбрасывайте всё в аварийный бак с водой! Мгновенно! Иначе мы тут все превратимся в пар!

Термометры были нашей главной ценностью. Я заказал их у Митяя, и он сделал шедевры – длинные стеклянные трубки со спиртом, подкрашенным в красный цвет, выверенные до доли градуса.

Однажды ночью меня разбудил дикий крик.

Я вылетел из бытовки в одних подштанниках, на ходу натягивая сапоги. Над цехом нитрации поднималось зловещее рыжее облако.

Внутри царила паника.

– Греется! – орал Николай, пытаясь закрыть вентиль подачи кислоты, но вентиль заклинило. – Егор Андреевич, реакция пошла в разнос! Тридцать градусов! Тридцать два!

Рабочие в ужасе жались к стенам. Чан вибрировал, внутри бурлило и клокотало, выбрасывая едкие брызги.

Ещё пару градусов – и начнется цепная реакция разложения. Взрыв разнесет цех в щепки.

– Захар! – заорал я, хватая ведро с колотым льдом, который мы заготавливали тоннами. – Лёд! Тащи лёд! Все, быстро!

Я подбежал к чану, чувствуя, как кислотные пары жгут носоглотку даже сквозь повязку.

– Обкладывай стенки! – скомандовал я, высыпая лед в рубашку охлаждения. – Воды! Больше воды в контур!

Захар и двое самых смелых мужиков подтащили бадьи. Мы сыпали лед, молясь всем богам химии.

Термометр замер на отметке тридцать пять. Красная черта была на сорока.

Секунда. Две. Три.

Столбик дрогнул и медленно, неохотно пополз вниз.

– Фух… – выдохнул Николай, сползая по стене. Лицо у него было белым, как мел. – Пронесло.

Я посмотрел на трясущиеся руки рабочих.

– Всем выйти! Проветрить цех! Николай, проверь мешалку. Почему встала?

– Ремень лопнул, – сипло ответил он. – Кожа не выдержала паров.

– Значит, цепи. Ставим цепную передачу. Никакой кожи. Никакой органики рядом с кислотой.

На следующий день приехал Каменский.

Он вышел из кареты, поморщился от запаха оксидов азота, которые висели над долиной, и посмотрел на меня.

– Живы?

– Пока да.

– Где результат, Воронцов? Я уже месяц кормлю ваши аппетиты. Пушки голодают.

– Идемте.

Я повел его в сушильню. Это было самое чистое место на заводе. Здесь, на деревянных стеллажах, лежали пласты желтоватого вещества, похожего на войлок.

– Это что? – фельдмаршал недоверчиво потыкал тростью в пласт. – Мыло? Хлеб?

– Это смерть, Ваше Высокопревосходительство. Пироксилин. Стабилизированный, промытый, обезвоженный спиртом.

Я взял небольшой кусочек, вышел на улицу и положил его на плоский камень. Достал огниво.

– Смотрите.

Искра упала на «войлок».

Пшшш!

Не было ни дыма, ни копоти. Только яркая, мгновенная вспышка желтого пламени. Секунда – и на камне ничего не осталось. Чисто.

Каменский отшатнулся, его глаза расширились.

– Быстро… – прошептал он. – И без остатка?

– Полностью превращается в газ. Давление в стволе будет чудовищным. Нам придется лить новые пушки, Михаил Федорович. Старые чугунные может разорвать. Нужна сталь. Тигельная сталь, которую мы с Григорием и Строгановым сейчас пытаемся масштабировать.

Фельдмаршал смотрел на пустое место на камне, где мгновение назад лежал кусочек ваты.

– Значит, новая артиллерия… – он задумчиво постучал тростью по сапогу. – А если… если зарядить этим старые пушки? Уменьшив навеску?

– Можно. Но риск есть. Зато дальность вырастет в полтора раза сразу.

– В полтора раза… – он прищурился, глядя на запад. – Это значит, мы сможем расстреливать французские батареи, не входя в зону их огня. Это значит… это значит победа, Воронцов.

Он повернулся ко мне и впервые за все время улыбнулся. Не саркастически, а по-настоящему.

– Вы получили свои полномочия, полковник. Но теперь я даю вам еще кое-что.

Он махнул рукой адъютанту. Тот поднес кожаный портфель.

– Здесь векселя. Золото. Сколько нужно, чтобы этот завод работал не в одну смену, а круглосуточно?

– Люди, – сказал я. – Мне нужны не деньги, а люди. Грамотные. Химики, аптекари, студенты. Крестьяне не понимают химии, они боятся. Мне нужны те, кто отличает кислоту от щелочи.

– Будут, – отрезал Каменский. – Я выпотрошу Московский университет. Я пришлю вам всех недоучек, всех лаборантов. Учите их. Муштруйте. Но к лету мне нужно десять тысяч пудов этого… чертова мыла.

Он сел в карету.

– И, Воронцов… поставьте свечку. За то, что тот чан не взорвался. Я слышал.

Карета уехала. Я остался стоять посреди грязного двора, вдыхая кислый воздух.

– Десять тысяч пудов, – пробормотал подошедший Николай. – Это ж пол Урала из ваты. Где мы столько хлопка возьмем?

– Иван Дмитриевич найдет, – ответил я, глядя на трубы, из которых валил предательски рыжий дым. – Даже если ему придется раздеть всю Бухару до нитки. Работаем, Коля. Красный проект только начался.

* * *

Москва встретила нас не колокольным звоном, а бумажной метелью. Если в Подольске войну ковали из свинца и меди, а на заводе под Тулой варили из кислот, то здесь, в старинном особняке на Волхонке, который мы реквизировали под «Штаб Связи», война превращалась в чернила, сургуч и бесконечные столбцы цифр.

Я стоял в центре большой бальной залы. Паркет, помнивший легкие шаги дам в кринолинах и звон шпор кавалергардов, теперь был заставлен грубыми конторскими столами. Вместо музыки здесь стоял сухой, дробный перестук нескольких телеграфных ключей и шелест бумаги.