Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Соавторы: Ник Тарасов,,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 136 (всего у книги 344 страниц)

Игорь Савельич подошел ко мне напоследок:

– Мы не забудем, что вы сделали для нас. Долг чести – великий долг.

– Просто будьте осторожнее, – снова повтори я. – И в следующий раз привозите больше товара. Только с охраной.

Он усмехнулся, кивнул и направился к своим. Вскоре их маленький караван скрылся за поворотом лесной дороги.

– Ну что, – Захар подвел ко мне коня, – возвращаемся?

– Да, домой, – решил я. – Нужно все хорошо обдумать. Да и людей предупредить, что возможны… осложнения.

Захар кивнул, соглашаясь с моей логикой. Мы собрались быстро. Последний раз оглядев поляну, где еще дымились остатки сгоревшего воза, я вскочил на Ночку. Странное чувство завершенного, но не законченного дела не покидало меня. Это была лишь первая стычка в войне, о существовании которой я даже не подозревал. И что-то подсказывало – далеко не последняя.

Мы развернули лошадей и двинулись в обратный путь. Ощущая теплую шею Ночки под ладонью, слыша мерный стук копыт по лесной дороге, я чувствовал странное удовлетворение. Сегодня мы спасли жизни невинных людей. И этого, пожалуй, достаточно для одного дня.

Я чувствовал каждую мышцу своего тела. Рука, перевязанная куском рубахи Митяя, ныла. Царапина оказалась глубже, чем показалось сначала. Митяй, ехавший рядом, косился на меня с плохо скрываемым уважением.

– Егор Андреевич, – окликнул он меня, – а научите меня этим вашим штукам? Как вы их через себя кидали, а?

Я усмехнулся:

– Это долгая наука, Митяй. Годы уходят.

– А я не тороплюсь, – улыбнулся он в ответ.

Еще издали мы увидели, что все деревенские высыпали на дорогу, ждали нашего возвращения. Солнце клонилось к закату, окрашивая все вокруг в золотисто-красные тона, и в этом свете фигуры сельчан, толпившихся у околицы, казались вылепленными из теплой глины.

Первой я увидел конечно же Машку. Она стояла чуть впереди остальных, в простом синем сарафане, руки сцеплены перед собой так крепко, что побелели костяшки. Волосы выбились из-под платка, обрамляя лицо прядями. Глаза – широко распахнутые, полные такого неприкрытого беспокойства, что у меня что-то дрогнуло внутри.

Когда наши взгляды встретились, я увидел, как она подалась вперед всем телом, словно хотела броситься навстречу. Но тут же осадила себя, замерла, только грудь высоко вздымалась от частого дыхания. Глаза ее метнулись к моей перевязанной руке, и я увидел, как вспыхнула в них тревога.

Мне вдруг так захотелось соскочить с лошади, подхватить ее на руки, прижать к себе, чтобы успокоить эту бурю эмоций, плескавшуюся в ее взгляде. Но нельзя. Мы оба знали, что нельзя. Я – барин, она – крестьянка. Между нами целая пропасть, заполненная условностями, традициями, ожиданиями. И все же… все же в такие моменты эта пропасть казалась такой незначительной.

– Слава Богу, вернулись! – выдохнула Прасковья, крестясь широким жестом. – Целы все?

Захар спешился первым, коротко кивнул:

– Целы. Бандитов побили. Торговцев освободили.

И как будто эти слова сломали плотину – деревенские женщины бросились к своим мужьям. Беременная жена Петра, едва переваливаясь с ноги на ногу, подбежала к мужу, вцепилась в него, как утопающий в соломинку. Он гладил ее по спине, что-то шептал на ухо, успокаивая.

Жена Ильи, только молча прижалась лбом к его плечу, а он положил ладонь на ее затылок – жест, полный такой глубокой нежности, что смотреть было неловко.

Прохор и Семен, тоже оказались в кольце объятий своих домочадцев – жены, дети, все лепетали, спрашивали, трогали, словно не веря, что живы вернулись.

Я медленно слез с Ночки, погладил ее по шее:

– Молодчина, – шепнул я ей на ухо. – Заслужила отдых.

Повернулся к деревенским, кивнул:

– Все хорошо.

А сам пошел к своему дому. Слышал, как позади меня Машка семенит, стараясь не отстать, но и не приблизиться слишком явно. Чувствовал ее взгляд на своей спине – обжигающий, полный невысказанного.

Поднялся на крыльцо, толкнул тяжелую дверь в сени. Машка юркнула следом, словно маленькая белка. Дверь закрылась, отрезав нас от внешнего мира, погрузив в полумрак и прохладу сеней.

И тут она не выдержала. Разрыдалась, бросилась ко мне, обвила руками шею, прижалась всем телом – теплая, живая.

– Егорушка, – голос дрожал, срывался, – живой! Я как узнала, что бандиты в лесу, чуть с ума не сошла! А у тебя рука! Дай посмотрю, что там, дай!

Она уже тянулась к повязке, и я не стал сопротивляться. Ее пальцы, маленькие, но сильные, ловко развязали узел, осторожно сняли ткань, присохшую к ране. Я поморщился, когда она задела края пореза.

– Ой, Егорушка, – ахнула она, увидев рану. – Кто ж тебя так? Сейчас, сейчас…

Она метнулась в угол, где у меня стоял сундук с травами и снадобьями, достала какие-то корешки, баночку с мазью.

– Сядь, – скомандовала она, и я послушно опустился на лавку.

Машка наклонилась над раной, внимательно осматривая ее. Ее дыхание касалось моей кожи, вызывая мурашки. Прядь волос выбитая из-под платка, щекотала мне плечо.

– Не глубокая, но длинная, – пробормотала она. – Зашивать не надо, но промыть нужно хорошенько. И мазью смазать. И повязку чистую. А то загноится. А коль загноится, так и рука может… – Она осеклась, не договорив страшное.

Я накрыл ее руку своей:

– Машенька, я в порядке. Правда.

Она подняла на меня глаза, полные слез:

– Я так испугалась, Егорушка. Так испугалась. Говорят, их много было, бандитов-то. Говорят, ты как лев дрался… А вдруг бы…

– Но не случилось же, – мягко перебил я. – Все хорошо.

Она шмыгнула носом, решительно утерла глаза тыльной стороной ладони:

– Сейчас обработаю. Потерпи немного, жечь будет.

Она промыла рану отваром каких-то трав – действительно, жгло так, что зубы сводило. Потом нанесла мазь – прохладную, пахнущую хвоей и еще чем-то терпким. Каждое ее движение было полно такой заботы, такой нежности, что у меня перехватывало дыхание. Когда она накладывала чистую повязку, я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы эта процедура заканчивалась.

– Вот, – сказала она, закрепив конец повязки. – Теперь порядок. Только не мочи пару дней. И повязку менять надо каждый день.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах было столько всего – тревога, облегчение, нежность и что-то еще, чему я боялся дать название.

– Спасибо, Маш, – тихо сказал я.

Она кивнула, опустила глаза:

– Тебе поесть принести? Ты ж с утра небось не ел?

В этот момент в дверь постучали, и голос Митяя прозвучал приглушенно:

– Барин, там народ интересуется, что дальше делать.

Я вздохнул, поднялся с лавки:

– Пойдем, посмотрим, что там.

Машка отступила, давая мне пройти, но перед тем как я открыл дверь, вдруг схватила меня за здоровую руку:

– Егорушка, – прошептала она, – обещай быть осторожнее. Обещай.

Я сжал ее пальцы:

– Обещаю. – Сам же наклонился и крепко поцеловал.

Когда мы вышли на улицу, народ еще толпился недалеко от моего двора. Я подошел ближе и услышал, как мужики, окруженные женщинами и детьми, взахлеб рассказывали о произошедшем. И с каждым пересказом история обрастала все новыми подробностями.

– … А барин-то наш, – говорил Петр, размахивая руками, – как налетел на них! Они и опомниться не успели! Пятерых сразу уложил!

– Какие пятерых, – перебил его Илья, – семерых! Я своими глазами видел! Они на него с мечами, а он их голыми руками раскидывал, как щенков!

– Да что ты понимаешь, – вступил Прохор, – это его как он там сказал – боевое искусство, из-за моря привезенное. Он их не просто раскидывал, он их об землю так бил, что они потом встать не могли. Захар со служивыми только рты разинули, им всего по парочке и досталось!

– А один бандит, здоровый такой, на две головы выше Егора Андреича, – подхватил Семен, – так тот с ножом кинулся. А барин как развернется, как схватит его, да как перекинет через себя! Тот кувырком полетел, башкой об дерево – хрясь! И готов!

Я не выдержал, рассмеялся. Все обернулись на меня, и я увидел, как раскраснелись лица рассказчиков, пойманных на приукрашивании.

– А что сегодня победители без ужина будут? – громко спросил я, решив сменить тему.

Женщины всплеснули руками:

– Как же так! – воскликнула Прасковья. – Сейчас мы все организуем!

И началась суета. Бабы метнулись по домам – кто за горшками с едой, кто за квасом. Мужики принялись сдвигать столы, расставлять лавки под старой яблоней во дворе. Дети носились туда-сюда, путаясь под ногами, но их никто не прогонял – такой день, всем радость.

Машка тоже не осталась в стороне – побежала в погреб, вынесла оттуда соленья, мочёные яблоки, квашеную капусту. Я наблюдал за ней – за тем, как ловко она управляется, как переговаривается с другими женщинами, как смеется, запрокидывая голову. Теперь, когда опасность миновала, она словно расцвела, засияла изнутри.

Солнце уже почти село, и небо стало темнеть. Под яблоней зажгли факелы и лампы, свет которых создавал уютный круг тепла. Столы ломились от еды – простой, деревенской, но такой вкусной, что слюнки текли. Квас пенился в кружках, медовуха благоухала пряностями.

Я сел во главе стола, и все разместились вокруг – мужики, их жены, дети. Захар со своими служивыми держались чуть в стороне – видать, профессиональная привычка. Но и им нашлось место за столом.

Кто-то затянул песню – протяжную, раздольную. Другие подхватили. Голоса сплетались, поднимались к звездному небу. Я смотрел на эти лица, освещенные теплым светом, открытые, простые, и чувствовал, как что-то внутри меня оттаивает, размягчается.

Вот она, Россия. Не в столицах, не в княжеских палатах – здесь, под яблоней, за общим столом, под общей песней. Здесь, где беда сплачивает, а радость делится на всех.

Машка сидела неподалеку, и наши глаза то и дело встречались через стол. В ее взгляде плясали отблески факелов, а на губах играла легкая улыбка.

– За барина нашего! – вдруг громко произнес Петр, поднимая кружку с квасом. – За Егора Андреича! За барина! – подхватили остальные.

Я смущенно качнул головой:

– За всех нас, – ответил я, поднимая свою кружку. – За то, что вместе мы – сила, с которой не справиться никакому врагу.

Глава 2

В какой-то момент вечера, я задумался, глядя на опустевшую тарелку перед собой, – тут же должна быть распространена репа?

Мой голос в полутьме прозвучал громче, чем я ожидал. Видать, я это сказал вслух. Головы повернулись в мою сторону, и я продолжил, уже увереннее:

– Из неё же делают много разных блюд, причём… – я порылся в памяти, вспоминая скучные уроки истории, где сонный учитель монотонно рассказывал о пищевых привычках наших предков, – вкусно же?

Степан, сидевший у края стола, вытер рукавом бороду, на которой блестели капли кваса, и усмехнулся.

– Вкусно-то вкусно, барин, – кивнул он, – да только не разгуляешься нынче.

– А сколько посадили репы? – я задал свой вопрос, не обращаясь конкретно ни к кому.

Степан вздохнул, и в этом вздохе слышалась вековая крестьянская печаль.

– В этом году немного, – он покачал головой, и свет от лучины скользнул по его лицу. – Клятый староста зажал семена. Говорил, всему свой черед, а семян на всех не хватает. – Степан сплюнул в сторону, показывая свое отношение к старосте. – Поэтому в лучшем случае хватит до Рождества. А там… – он развел руками, словно показывая пустоту, которая ждала нас после праздников.

Я задумался, машинально постукивая пальцами по деревянной столешнице. Звук получался глухой, как будто я отстукивал ритм какой-то старинной песни, которую никто уже не помнил.

– А что если… – начал я, и глаза присутствующих снова обратились ко мне. – Что если сейчас посадить репу? В достаточном количестве? А собрать перед первыми заморозками…

Фома, сидевший справа от меня, хмыкнул, но ничего не сказал. Его широкое лицо, обрамленное густой бородой, выражало скептицизм, но не откровенное неверие.

– Наоборот, хранить будет легче, – закончил я свою мысль, чувствуя, как в голове складывается план.

Я повернулся к Фоме. В его глубоко посаженных глазах отражался огонь от факела, делая взгляд пронзительным.

– Надо бы в город съездить, – сказал я ему, – обязательно купишь семена. Сколько сможешь найти.

Фома кивнул, не говоря ни слова.

Я обратился к Степану:

– И неплохо бы посадить ещё редиски. – Мысли лились потоком, – Теплицу видел, как я делал? Пара недель – и будем кушать свежую.

– Сделаем, барин, – уважительно кивнул он.

Ужин подходил к концу. Миски опустели, кувшины с квасом опорожнились. Люди начали зевать, прикрывая рты ладонями. Кто-то уже поднялся, чтобы идти спать, благодарно кивнув хозяину дома.

Я оглядел стол, и внезапная мысль кольнула меня:

– А знаете, чего не хватает? – спросил я, и головы снова повернулись ко мне. – Наливочки. Или вина.

Прохор, сидевший в дальнем углу, закашлялся от неожиданности. Его фигура затряслась в приступе смеха или кашля – трудно было различить.

– Вина, говорите? – прохрипел он, когда снова смог говорить. – Это по праздникам разве что у боярина на столе бывает.

Я кивнул, вспоминая, что из всех уроков истории, вино было упомянуто как достаточно дорогой напиток, доступный лишь знати или в особые дни.

– Но наливку-то можно сделать, – заметил я. – Ягоды есть?

– Ягоды-то есть, – медленно проговорил Степан, поглаживая бороду. – В лесу много чего растет, Бог не обидел.

– Вот и славно, – я хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть пустые миски. – Завтра и обсудим.

Люди стали расходиться. Я тоже поднялся и направился в дом.

Засыпая, я несколько раз прокручивал мысли о репе, редиске и наливке.

Но Машка не дала погрузиться в сон так легко. Она тихо проскользнула ко мне под одеяло.

– Не спишь, Егорушка? – шепнула она, и в её голосе слышалась улыбка.

Я приподнялся на локте, вглядываясь в темноту. Лунный свет, проникавший через ставни, выхватывал из мрака лишь часть её лица – изгиб скулы, мягкую линию губ, блеск глаз.

– Теперь уже нет, – ответил я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

– А о чем думаешь? – спросила она, наклонившись ко мне так близко, что я чувствовал тепло её дыхания.

– О репе, – честно ответил я, и она тихо рассмеялась – звук, похожий на перезвон маленьких серебряных колокольчиков.

– О репе, значит, – в её голосе слышалось притворное разочарование. – А я-то думала…

Она не закончила фразу, но её рука легла на мою грудь – теплая, мягкая и такая приятная.

Я хотел что-то ответить, но она приложила палец к моим губам.

– Не говори ничего, – шепнула она.

Машка дала уснуть только глубоко заполночь, когда звезды уже начали бледнеть на предрассветном небе. Я провалился в сон, как в глубокий колодец, с улыбкой на губах. И даже во сне чувствовал тепло её тела рядом, слышал её ровное дыхание, ощущал мягкость её волос на своем плече.

Проснулся утром с первыми лучами солнца. Комната медленно наполнялась золотистым светом, проникающим сквозь неплотно закрытые ставни. Машкино тепло грело бок, её рука обвивала мою шею. Аккуратно, стараясь не потревожить её сон, выскользнул из-под одеяла.

Но не тут-то было. Едва мои ноги коснулись прохладного деревянного пола, как Машка подскочила, словно и не спала вовсе, а только притворялась.

– Егорушка! Уже проснулся? – её голос звенел утренней свежестью, а в глазах плясали весёлые искорки. – Сейчас, миленький, сейчас я завтрак приготовлю.

Она засуетилась по избе, как маленький вихрь – тут подмела, там протёрла, загремела горшками и плошками. Длинная рубаха до пят не мешала ей ловко двигаться. Русая коса, ещё не расплетённая после ночи, раскачивалась в такт движениям, словно маятник.

– Да не хлопочи ты так, – попытался я её остановить, но куда там.

– Как же не хлопотать? – отмахнулась она, уже расставляя на столе нехитрую снедь.

Я только головой покачал, наблюдая за этим домашним танцем.

Завтрак был простым, но сытным – холодное молоко, пирог с лесными ягодами, собранными вчера детворой, мёд в деревянной плошке. Ел жадно, с аппетитом, чувствуя, как с каждым глотком в теле прибавляется сил. Машка сидела напротив, подперев подбородок ладонью, и смотрела на меня с такой нежностью, что становилось неловко.

– Что? – спросил я, вытирая рукавом молочные усы.

– Ничего, – улыбнулась она. – Глядеть на тебя люблю.

Покончив с завтраком, вышел на крыльцо. Утро обдало свежестью, запахом травы и влажной земли. Солнце уже поднялось над лесом, но ещё не успело растопить росу, и она сверкала на каждой травинке, словно россыпь мелких бриллиантов. Где-то мычала корова, скрипело колесо телеги, слышались голоса людей, начинающих свой трудовой день.

Набрав полную грудь воздуха, я крикнул, глядя в никуда:

– Степан!

Эхо разнесло имя по деревне. И не успело оно затихнуть, как из-за угла амбара вынырнула коренастая фигура. Степан шёл быстрым шагом, на ходу вытирая руки о штаны. Его появление, словно по щелчку пальцев, абсолютно меня не удивило – за время, проведённое здесь, я привык к его удивительной способности материализоваться ровно там, где нужно, и ровно тогда, когда требуется.

– Звали, Егор Андреевич? – спросил он, остановившись у крыльца. На его обветренном лице читалась готовность выполнить любое поручение.

– А скажи-ка мне, Степан, где у вас тут растёт вишня? – спросил я, глядя на него сверху вниз.

Степан задумчиво почесал затылок, сдвинув шапку на лоб. Его лицо приняло сосредоточенное выражение, словно решал сложную задачу.

– В нескольких верстах растёт, в лесу, – наконец ответил он. – Дикая вишня, сладкая как мёд.

– Это хорошо, – кивнул я. – А когда там поспеет?

– Мы когда на прошлой неделе траву косили, она ещё зелёной была, – Степан прищурился, словно видел перед собой те вишнёвые деревья. – Я думаю, ещё пару недель, и будет в самый раз. Сочная станет, аж лопаться будет.

– Как раз отлично, – я спустился с крыльца, похлопал его по плечу. – Организуешь ребятню да баб, пусть насобирают и чтоб много. Вёдер десять-пятнадцать, не меньше, а там будет видно.

Степан кивнул с серьёзным видом, принимая задание. Я же, не давая ему времени задуматься над моими планами, продолжил:

– А сейчас, Степан, возьми мешок зерна и давай сделаем солод. Как раз за это время будет готов.

Он моментально развернулся и пошёл к ангару, где хранились запасы и инструменты. Через пару минут вернулся, легко неся на плече мешок зерна, который весил не меньше трех пудов.

– Куда нести прикажете? – спросил он, даже не запыхавшись.

В его глазах читался интерес – он догадывался, что я затеваю что-то новое, необычное для их деревни. И эта мысль ему явно нравилась. Вокруг нас уже собрались любопытные.

– Всё, мужики! – объявил я, хлопая в ладоши, чтобы перекрыть гомон голосов. – Гулять – хорошо, но пора и делом заняться. Будем солод готовить!

Лица присутствующих вытянулись, как у школьников, которым вместо обещанной прогулки объявили контрольную по алгебре.

– Чего замолчали? – я обвел взглядом собравшихся. – Пиво сами себе варить будем или как? Или, может, хотите за каждую кружку по десять монет платить?

Этот аргумент сработал как волшебство. Мужики зашевелились, заулыбались. А вот бабы, подозрительно переглянулись.

– Ну-ка, ну-ка, – подала голос Настасья. – А бабьего участия, значит, не требуется?

Я улыбнулся самой хитрой улыбкой, на которую был способен.

– Как же не требуется? Очень даже требуется! – я выдержал паузу. – Только учтите, кто солод делать научится, тот потом и сам дома сможет. А там, глядишь, и пиво варить начнет…

Настасья сощурилась, явно просчитывая выгоду. Домашнее пиво – это не только экономия, но и власть над мужем, который за кружечку-другую и крышу перекроет, и забор починит.

– А показывайте свою науку, – решительно заявила она, закатывая рукава.

За ней потянулись и другие женщины. Мужики тоже не отставали – солод для пива был вещью серьезной, почти сакральной.

– И так, берём зерно, – объявил я.

– Первым делом его нужно промыть. И не как-нибудь, а тщательно! Кто не промоет – получит пиво с привкусом пыли и мышиного помета!

Бабы охнули, а мужики заухмылялись.

Мы вытащили большие деревянные корыта, и я высыпал в каждое по пол меры зерна. Настасья уже командовала бабами, которые таскали ведра с чистой колодезной водой.

– Так, – я закатал рукава и погрузил руки в первое корыто, – смотрите и запоминайте. Зерно нужно промыть два-три раза. Вот так, аккуратно перемешиваем…

Руки погрузились в прохладную воду, пальцы ощутили твердые зернышки. Я начал методично перемешивать, показывая всем процесс.

– Видите, какая вода мутная стала? В ней пыль, шелуха, может даже жучки какие-нибудь. Всё это нам ни к чему.

Желающих помочь оказалось больше, чем нужно. Каждому хотелось попробовать, и скоро вокруг корыт столпилась целая очередь. Бабы оттеснили мужиков и взяли дело в свои руки.

– Не так, Дарья! – наставляла Настасья молодуху. – Ты не бельё полощешь! Нежнее надо, нежнее!

Дарья, покраснев до корней волос, стала аккуратнее перебирать зерно в воде.

Когда первая промывка закончилась, мы слили мутную воду и залили чистую. Процесс повторили еще дважды, пока вода не стала почти прозрачной.

– Теперь, – объявил я, когда последняя порция грязной воды была слита, – начинается самое интересное. Замачивание!

Я снова наполнил корыта чистой водой, на этот раз с запасом, чтобы уровень был сантиметров на пять выше зерна.

– Вода должна быть не холодной и не горячей, – объяснял я, пока бабы рассматривали плавающие зёрна. – Летней температуры, чтобы зерно проснулось, но не сварилось.

– Как мужик после бани, – хохотнул кто-то.

– Именно! – я подхватил шутку. – Не разморенный до беспамятства, а бодрый и готовый к правильным подвигам!

Бабы захихикали, прикрывая рты ладонями.

– И сколько так держать? – деловито поинтересовался Степан, который тихо подошел и теперь внимательно наблюдал за процессом.

– Восемь-двенадцать часов, – ответил я. – Потом воду сливаем, зерно снова промываем и заливаем свежей водой еще на столько же.

– Почему дважды? – нахмурился Степан.

Потому что зерно – как упрямая девка, – вмешалась Настасья, прежде чем я успел ответить. – С первого раза не разговоришь, нужно время.

Все засмеялись, а я уважительно кивнул Настасье:

– Истинно так! Зерно должно напитаться водой, размягчиться, проснуться от спячки. Один раз замочишь – только-только просыпаться начнет. А второй раз – уже подготовится к росту.

– А если дольше держать? – поинтересовалась Дарья.

– Закиснет, – я покачал головой. – Всему своё время. Как там Захар говорит? Поспешишь – людей насмешишь, а промедлишь – врага потешишь.

– Это точно, – кивнул Степан. – А дальше что?

– А дальше, – я выдержал интригующую паузу, – самая важная часть. Проращивание!

Я подошел к сараю, и поманил к себе Степана.

– Берешь доски и делаешь штук пять широких деревянных подносов с низкими бортиками. Чтоб до завтра сделал.

– Справлюсь барин.

– Так вот, после второго замачивания воду сливаем, и зерно выкладываем на те самые подносы, которые сделает Степан – я провел рукой по гладкой поверхности доски. – Слоем в палец-два толщиной, не больше. Если навалить горой – задохнется, заплесневеет.

– Как в тесноте на печи, – понимающе кивнула одна из женщин. – Дышать нечем, когда много народу.

– Именно! – я обрадовался точному сравнению. – Зерну нужно дышать. И еще ему нужна влага. Поэтому сверху накрываем влажной тканью.

Я демонстративно взял приготовленный кусок чистой ткани, намочил его в ведре и слегка отжал.

– Вот так, чтобы капель не было, но влажная. И ставим в теплое место.

– А как часто поливать? – деловито уточнила Настасья, явно прикидывая, как организовать работу.

– Каждые шесть-восемь часов ткань смачиваем заново, а зерно аккуратно перемешиваем, – я показал движение руками. – Не как тесто месить, а нежно, бережно. Перевернуть, чтобы нижние зерна наверх попали, верхние – вниз.

– А сколько дней так держать? – спросил Степан.

– Три-пять дней, – ответил я. – Всё зависит от температуры и самого зерна. Главное – следить за ростками.

– А как понять, что готово? – спросила Дарья, которая, кажется, всерьез заинтересовалась процессом.

Я улыбнулся:

– Когда росточки будут длиной примерно с ноготь мизинца, вот такие, – я показал пальцами расстояние около трех миллиметров. – Не больше! Если перерастут – солод будет горьким.

– А если недорастут? – не унималась любопытная Дарья.

– Тогда сладость не проявится, – я подмигнул девушке. – Как с человеком – недоспит, злой ходит, переспит – вялый. Всему своя мера нужна.

Настасья хмыкнула, оценив сравнение:

– А потом что? На солнце сушить?

– Можно и на солнце, если погода хорошая, – кивнул я. – Но лучше в печи. Только не в горячей! Температура должна быть такая, чтобы руку можно было держать и не обжечься.

– Это после того, как хлеб испекли, – понимающе кивнула пожилая женщина. – Когда жар спал.

– Верно! Градусов сорок-пятьдесят, не больше. Раскладываем пророщенную пшеницу тонким слоем и сушим часов шесть-восемь. Печь приоткрытой оставляем, чтобы влага выходила.

Степан внимательно слушал запоминая и изредка кивая сам себе.

– А как понять, что высох правильно? – задал он практичный вопрос.

– Правильно высушенное зерно хрустит на зубах, но не твердое, как камень, – объяснил я. – И запах… – я зажмурился, пытаясь подобрать слова. – Запах особенный. Сладковатый, хлебный, с ноткой… свежести, что ли.

– Как хлебная корка, только нежнее, – неожиданно вставила Дарья и тут же смутилась от всеобщего внимания.

А Настасья окинула её оценивающим взглядом, словно впервые увидела.

– Так, – я хлопнул в ладоши, возвращая внимание к делу. – Замачиваем зерно прямо сейчас. Через двенадцать часов, значит…

– К закату, – быстро подсчитал Степан.

– Верно, к закату промываем и заливаем снова. А утром, часов в восемь, уже выкладываем на проращивание.

– Я последнюю смену возьму, – вызвалась Настасья. – Всё равно встаю рано, хозяйство.

– А я ночью могу, – неожиданно сказал Степан. – Мне часто не спится.

Я благодарно кивнул:

– Отлично! Значит, так и порешим. Настасья с бабами первую смену берут, Степан – ночную, а утром я подключусь.

Пока мы говорили, работа уже кипела. Бабы, как заведенные, промывали и замачивали зерно, попутно обсуждая, кто и когда будет приходить проверять.

– А теперь можно и отдохнуть немного, – объявил я, когда последнее корыто было наполнено. – Следующие хлопоты через двенадцать часов.

– Отдыхать – это дело хорошее, – хмыкнул Степан. – Но, может, для начала по кружечке… ну, чтобы процесс лучше запомнился?

Я рассмеялся:

– Хитрый ты, Степан! Но правильно говоришь. По кружечке кваса – для закрепления науки – самое то будет!

Мужики радостно потянулись к бочонку с квасом. Что-то подсказывало мне, что солод у нас получится. Обязательно получится…

Степан подошел ко мне:

– Я всё запомнил, что вы говорили. И что хотел спросить… Если росточки достигли нужной длины, как дальше сушить, а то меня Марфа отвлекла⁈

– А вот об этом, – я понизил голос до заговорщического шепота, – поговорим позже. Это уже целая наука – сушка солода. От неё зависит, какой вкус у пива будет.

Глаза Степана загорелись интересом:

– А разный бывает?

– Еще какой разный! – я кивнул. – От светлого и легкого до темного и крепкого. Но об этом – после того, как первую партию солода сделаем.

Настасья, которая, оказывается, прислушивалась к нашему разговору, решительно вмешалась:

– Ну уж нет, барин! Раз начали учить – договаривайте до конца. А то мужики всё самое интересное себе оставят!

Все дружно рассмеялись на такое заявление.

Я же развел руками, признавая поражение:

– Хорошо, хорошо! Вот как первую смену отстоим – расскажу и про сушку, и даже про то, как определить готовность солода по запаху и вкусу.

– Вот это другой разговор, – удовлетворенно кивнула Настасья и, повернувшись к другим женщинам, громко объявила: – Слыхали? Всем быть тут к закату! Барин дальше учить будет.

Я посмотрел на замоченное зерно и почувствовал странное удовлетворение. Может, в другом мире я был бы офисным планктоном, сидящим перед компьютером. А здесь я учу людей делать солод и варить пиво, и в этом есть что-то… правильное. Что-то настоящее.

Степан протянул мне кружку с квасом:

– За будущий урожай солода!

– За урожай! – поднял я кружку. – И за тех, кто его вырастит!

Мой взгляд невольно скользнул в сторону Машки, которая мелькнула в окне, явно поглядывая за мной.