Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Это было именно то «что-то новенькое», о котором спросил Мольтке в начале заседания. Но он не стал пенять Альфреду. В конце концов, фельдмаршал вот-вот начнет сдавать ему дела, а новая метла всегда по-новому метет.

Когда совещание завершилось, обер-офицеры, возбужденно переговариваясь, отправились перекурить на улицу. Дымя папиросками, обменивались впечатлениями. Лидировал, как обычно, Гинденбург, он был признанным вожаком молодежи.

– Гельмут, ты куда собрался? – спросил Пауль гауптмана из другого отдела, когда тот, быстро докурив, начал прощаться.

– Начальник поручил купить билеты в оперу. Хочет заранее забронировать места в партере на открытие сезона.

– Счастливчик, прогуляешься по бульвару, пока мы будем протирать штаны в кабинетах.

Гауптман удалился. Извозчика брать не стал, бодрым шагом добрался до Унтер-ден-Линден, миновал Бранденбургские ворота, но затем, не доходя до оперы, свернул в переулок и спустился в полуподвальчик под вывеской «Старый лесной кабачок». Пропустить кружку пива в такую жару – что в этом такого? Но офицер нервничал, за столиком, скрытым от входа изразцовой печью, его ждал один русский господин с незапоминающейся внешностью. Если бы кто-то попросил его описать, то на память могли прийти только толстые губы.

– Вы опоздали, – упрекнул он Гельмута.

– Нас задержали на совещании, – испуганно оглянувшись, сказал гауптман. – Обсуждалось то, чем вы интересовались.

– Я взял темного пива, как вы любите. Рассказывайте.

Офицер схватился за кружку двумя руками, но пить не стал, начал подробный рассказ, пользуясь своей феноменальной памятью. Его собеседник, внимательно слушая, быстро записывал детали в блокнот.

– Значит, 13 корпусов из двадцати остаются на французской границе? – уточнил.

«Эти сведения нужно как можно скорее переправить с надежным человеком в Петербург», – думал Алексеев, покрывая страницу за страницей стенографическими знаками.

* * *

Под офицерскую школу Дукмасова отвели Мельничную дачу, ранее принадлежавшую тому же самому Луганскому литейному заводу – чтобы два раза бумаги на подпись не подавать. Туда-то, в сторону станицы Луганской, я и отправился в коляске со своей понемногу разраставшейся свитой.

У стола на огневом рубеже стрельбища пластун в зеленых шароварах и гимнастерке крутил в руках и внимательно рассматривал французскую винтовку. Мы с Дукмасовым подошли поближе:

– Ну как тебе, Пантелей?

– Да говно, Петр Архипыч! – ответил он и только потом обернулся. – Виноват, Ваше Сиятельство!

– Пустое, ты объясни лучше, почему говно?

– Дык магазин трубчатый, – он для понятности потыкал пальцем, – пока по одному патрону набьешь, бой кончится. То ли дело наша комиссионка: вставил обойму, пальцем вжик – и шесть патронов вогнал! Опять же, у француженки патрон тупой, наш-то подальше бьет.

Вот до чего спешка доводит: как только появился бездымный порох, Буланже потребовал создать малокалиберную винтовку за год, будто у них свой Дядя Вася имелся! Сделать-то они сделали, но как…

– А наша?

– Дык как первые болячки исправили, так лучше не бывает! Ухватиста, коротка, легка – с такой куда сподручнее!

Первые комиссионные винтовки пошли в войска в конце 1883 года. Выпуск рос медленно, все упиралось в скорость освоения солдатами и в доводку конструкции. За два года доделали, и уже карабин вышел на загляденье – с удобной шейкой приклада, с мягким спуском. Патрон без закраины, кроме того, что легко входил в магазин, не утыкался и почти не давал задержек при перезарядке, потребовал меньшего диаметра затвора. А раз линейный размер меньше – то меньше вес!

Уже в 1884 году, после первого показа комиссионки в Софии и Сараево, Босния и Болгария задумались о ее закупке для своих армий, мне даже протежировать не потребовалось. Прослышав о продажах за рубеж, московские тузы пришли с предложением о дополнительном финансировании, а уж сколько денег они вложили в мои военно-промышленные проекты в качестве благодарности за концессию в Персии, и подумать страшно! Не говоря уж об Оренбургско-Ташкентской дороге, которую строил консорциум Найденова.

Едва-едва успел получить винтовки на свой корпус, как в меня клещами вцепились гвардейцы – дай! Что ставило под вопрос своевременное перевооружение Виленского и Варшавского округов, шедшее медленно и со скрипом. Но подумав, я согласился с гвардейцами – там обучение лучше, солдаты малость образованнее, вот пусть поработают наставниками в других полках: получил лейб-гвардии Семеновский полк винтовки, освоил – будьте любезны выделить сто человек для войск «моего» округа. И так далее, научился сам – научи другого. Опять же, когда тебе все простым языком объясняет свой брат-солдат, усваивается лучше, нежели тебе вдалбливают написанное господским языком наставление.

Пожалуй, единственный, кто не тянул меня за полу с требованием новых винтовок – Драгомиров, он так и остался при своем неприятии скорострельного оружия, а то совсем туго было бы. Заводы-то наращивали производство медленно, все время приходилось чугунные задницы пинать. Едва-едва три завода вместе выдавали тысячу винтовок в день!

Молодецкий посвист прервал воспоминания – к нам по ровной степи неслась пароконная повозка, мягко подпрыгивая на ухабах. На облучке, по-тавричански стоя, правил, крутя над головой вожжи, загорелый и запыленный парень.

Прямо на огневом рубеже повозка развернулась почти что на пятачке, едва не упав набок, и тут же с того места, где обычно сидят пассажиры, ударил пулемет.

Дальние щиты на стрелковом поле вздрогнули, в воздух полетели щепки.

– Это кто же такой лихой?

– Не признали, Михаил Дмитриевич? – улыбнулся в бороду Дукмасов.

– Николенька?

– Он самый!

Отстреляв две ленты, повозка-тавричанка медленно стронулась с рубежа и подкатила к нам. Николенька спрыгнул на землю, на ходу нахлобучил набекрень «пирожок» и застегнул гимнастерку у горла:

– Ваше сиятельство! Четвертая пулеметная повозка второй батареи упражнение закончила!

Глаза нашего возмужавшего enfant terrible сияли молодостью и задором.

– А пошли, посмотрим на мишени.

– Так зачем ходить, Ваше сиятельство, вот же повозка!

– Ты, поручик, бросай меня сиятельством обзывать, не первый день знакомы.

– Как прикажете, Михаил Дмитриевич! – козырнул Бахрушин и весело заорал: – Расчет кроме ездового – ко мне!

С повозки слезло и бегом рвануло к нам три человека, а четвертый немедля прибрал вожжи.

– Расчет на месте, мы к мишеням. Прошу, господа!

Как только мы подошли к тавричанке, а Николенька вскочил на козлы, я принялся осматриваться. Если передняя часть особых изменений не претерпела, то половина задней превратилась в ящик для фуража. По бокам у него крепились коробки с лентами и бидоны для воды, а сверху – колесный станок и сам пулемет.

Ох, сколько мы с ним намучились! Дядя Вася разрисовать-то все разрисовал, даже местами с размерами, а вот какая сталь потребна или какой другой материал – не знал. Пришлось где по наитию, где подбором, и все проверять на стрельбищах. Что-то у нас получилось, например, дульный ускоритель, что-то нет, как ребра на кожухе охлаждения, но учебные пулеметы по цене девятьсот с небольшим рублей за штуку появились к 1885 году. Пару лет их гоняли в хвост и в гриву, обучая под Ижевском и на Урале пулеметные команды, а завод еле-еле клепал по двести пулеметов в год, зато уже по восемьсот рубликов. Тоже хлеб, у французов-немцев и такого не было.

– Осторожнее. Михаил Дмитриевич, там топор, пила и лопата, не зацепитесь!

– Так перевесь их так, чтоб не цеплялось!

– Пока руки не доходят.

– Повыдергиваю – дойдут!

– Слушаюсь, Ваше сиятельство! – шутовски вытянулся Николенька.

На пару с Дукмасовым забрались в повозку – если в партикулярную влезало шесть-семь человек, то в эту только четыре: стрелок, заряжающий, ездовой и подносчик.

Ездовой шустренько довез нас до щитов: да, не поздоровилось вражеской «роте», кое-где ровные строчки дырок от пуль пересекали по четыре-пять щитов разом.

– Небось, лучшего пулеметчика для показа выбрал, поручик?

– Обижаете! Терентий стрелок хороший, но по нашему счету лишь восьмой, вот как раз с ним отдельно и занимался, подтягивал.

Когда вернулись обратно, Дукмасов тоже приложился к французской винтовке, взятой у пластуна, и сморщил от недовольства нос:

– А что у немца слыхать, Михаил Дмитриевич?

– Спохватились «колбасники», затеяли комиссию и срочно разрабатывают свою винтовку. Причем, стервецы такие, наши заказы в Богемии стараются задвинуть. А сами даже к производству не приступали.

– Значит, года три у нас есть?

– Рассчитывай на два, Петя, не больше, – я сам взял французскую винтовку и уже в который раз порадовался, что у нас есть Дядя Вася, а у них нет. – А что, Пантелей, побьем мы немца, коли случится?

– Дык немец вояка серьезный, – пластун сдвинул «пирожок» на лоб, – но так думаю, побьем! У нас вона – и винтарь, и кулемет!

Биржевая паника

Глава 18

Безумству храбрых поем мы песню

Вода камень точит, а мои постоянные предупреждения о воинственных планах Германии не пропали втуне, тот же Милютин, сдался, а вслед за ним и Михаил Николаевич. Хотя критиков и без них хватало. Закулисных. Их ходульный аргумент – Скобелев, хоть и не бесталанен, удивительно резок, упрям, ограниченного ума, все его стремления направлены только к войне с Германией, и это крайне опасно. К счастью, я не одинок – за мной мощнейшее патриотическое движение, пробужденное Берлинским конгрессом.

– Пусть кто-нибудь из критиканов посмеет вякнуть публично – его же порвут на части и «здрасти!» не скажут!

Заговор придворной камарильи? Недовольных военных?

– Ты диктатор или погулять вышел?

Тоже верно, у меня на всех агентов хватает, даром что от народовольцев остались воспоминания, а большинство народников открыто к сотрудничеству. Даже некий господин Плеханов, известный как теоретик социализма, изъявил желание поддержать в европейской прессе кампанию против прусского милитаризма. Не бесплатно – агент Алексеева, представившийся французским радикалом, ссудил ему приличную сумму.

– Плеханов? Ой, уморил!

Мир ощутимо трещал и рвался, как парус под ураганным ветром, наступил период крайней политической турбулентности, и тон задали, как всегда, французы. Не успел толком начаться новый, 1888-й год, как все завертелось с мсье Жоржа.

Хорошее генеральское имя для русского уха. Но не тот случай – Жорж Буланже, генерал Реванш, так взбаламутил прекрасную Францию, что я испугался, как бы не лишиться потенциального союзника.

Ситуация менялась столь быстро, что счел нужным устроиться прямо в конторе телеграфного агентства WTB, чтобы не тратить время в ожидании курьеров. Сообщения неслись весенним потоком, машинистки, перепуганные моим присутствием со свитой ординарцев, не успевали печатать сообщения для русской прессы, из Дома Ганзена на Невском протянули временную телефонную линию, чтобы я мог оперативно обсудить ситуацию с заинтересованными лицами.

– Уволенный из армии Жорж Буланже избран депутатом!

– Президент Карно, угрожая ему арестом, требует покинуть столицу!

– Парижане ложатся на рельсы, чтобы не дать отставному генералу покинуть Париж!

– Генерал едет в парламент!

– Он требует пересмотра конституции!

– Он призывает к плебисциту!

– Улицы заполнены демонстрантами. Они проклинают демократов!

Лондон подзуживал, Вена испуганно молчала, Берлин негодовал, Париж скандировал три «R» – реванш, ревизия, реставрация – и призывал Буланже возглавить поход на президентский дворец. Судьба Третьей республики висела на волоске, как и европейский мир – Бисмарк по своему обыкновению пускал пыль в глаза, угрожая Франции немедленным вторжением в случае успеха буланжистов и временно объединившихся с ними радикалов, клерикалов, монархистов и прочих. И вдруг Берлин как отрезало – оттуда перестали приходить телеграммы.

Я взбесился не на шутку и обрушился на заведующего конторой WTB с упреками. Масла в огонь подлил мой советник по экономическим вопросам Витте:

– Агентство Вольфа монопольно в Восточной Европе, принадлежит немцам и цензурирует сообщения из и в Россию в интересах германского правительства.

– Это же черт знает что такое! Возьмите на карандаш: немедленно озаботиться созданием русского телеграфного агентства. Нам нужно независимое РТА.

Заведующий конторой, заикаясь и всхлипывая, выдавил:

– В Старом дворце на Унтер-ден-Линден скончался император германский и король прусский Вильгельм!

Я ждал этого момента, о нем меня предупредил Дядя Вася – второму Рейху предстояло пройти через год трёх императоров. Старый кайзер прожил слишком долго, или так сошлись звезды – на престол вступил глубоко больной Фридрих III, страдающий от рака горла, не способный говорить и прикованный к постели. Элита Германии смотрела на него как на временное явление, понимая, что в скором времени трон пращуров достанется кронпринцу Вильгельму. Ситуация была слишком хороша, чтобы ей не воспользоваться – пришла пора действовать.

* * *

Моравия, сортировочная станция в окрестностях Брно, 29 апреля 1888 года

Полковник Прокопий Андроникович Алексеев прилично нервничал. Казалось бы, ко всему, вроде, привык, взять хотя бы последнюю операцию в Берлине, за которую он получил новый чин. Но то, что запланировано на ближайшие дни, выходило за рамки традиционной осведомительной работы, такого, кажется, никто еще в мире не делал, а уровень ответственности такой, что мурашки по коже бегали, стоило об этом подумать. Он планировал обнести огромный склад оружейного завода – не просто выкрасть готовую продукцию, но вывезти ее за пределы Австро-Венгрии.

Речь шла не о краже. Свое забирали, да в таком количестве, что с его помощью можно корпус вооружить. Предоплаченное, но задержанное по распоряжению министра-президента Цислейтании на неопределенный срок. Речь шла о затворах к винтовке Мосина-Роговцева и комплектах для разборки, сборки, чистки и смазки. Все это давно уже производилось в России, но пока в недостаточном количестве. Посему до сих пор отдельные детали – стебли затворов, боевые личинки и пружины, выбрасыватели, лезвия отверток, ершики, масленки, шомпольные муфты – заказывались на разных частных заводах в Богемии, свозились под Брно. Там окончательно проверяли качество, финально паковали и грузили в вагоны. Это счастье продолжалось до конца прошлого года, а потом все, стоп! Заводы продолжали выполнять заказ, а русские жаловались, трясли контрактами и – сосали лапу. На радость «колбасникам»! Пришла пора их наказать.

Алексеев поднимался на холм, вершину которого «украшал» замок Шпильберк. Ничего хорошего в этом уродливом строении с печальной историей не было – раньше в нем располагалась страшная тюрьма, а сейчас казармы. Стены окружало подобие парка, где полковник договорился встретиться с одним цугфюрером, чтобы узнать об организации патрульной службы в районе сортировочной станции. Он торопился, но ближе к вершине к нему прицепилась цыганка-проститутка, и он не знал, как от нее отделаться. Светить свой контакт с унтер-офицером из комендантской роты Алексееву не хотелось. Цыганка была настойчива, рвала блузку, чтобы вывалить груди, клацала кривыми зубами, хватала за руку – вела себя распущенно, по-хамски, почуяв в русском безответную жертву. Был бы на его месте солдат в увольнительной, он бы пинками спустил назойливую девку с холма или шмыгнул с ней в кусты.

– Да отстанешь ты наконец⁈ – зарычал выведенный из себя Алексеев. – Сейчас я…

Договорить не успел.

Из-за дерева вынырнул знакомый цугфюрер, влепил затрещину цыганке, и она мгновенно испарилась.

Алексеев сделал вид, что искренне благодарит унтер-офицера, обменялся рукопожатием, успев незаметно передать золотые флорины.

– Значит, так, – осклабился унтер. – Патрулей не станции не будет с двух пополуночи и до шести. Успеете дельце обтяпать?

Он принимал полковника за бандита из Лемберга, промышляющего кражами в грузовых составах. Алексеев, понятно, его не разубеждал.

Четыре часа – времени в обрез, чтобы успеть загрузить с таким количеством людей целый состав ящиками с деталями. Сторожей повязали, подкупленные машинисты подогнали поезд к нужному складу, и пошла пахота – вагон за вагоном, до ломоты в плечах, до ощущения, когда ни рук не чуешь, ни ног под собой. В распоряжении Прокопия Андрониковича была группа боевиков, прибывших из России с другим, более сложным заданием, десять человек. Он и их привлек, разделив поровну – одну часть на погрузку, другую на внешнюю охрану.

Как ни торопился, но об осторожности не забывал, и это сыграло свою роль, когда забрезжил рассвет – с первыми лучами солнца на станцию пожаловал вчерашний цугфюрер с патрулем, флоринов мерзавцу еще захотелось. На его горе боевики из России оказались профессиональными волкодавами, даже в половинном составе патруль повязали быстро, так, что и пикнуть никто не успел. Хотели бы – и прирезать могли, серьезные ребятишки. Разоруженных солдат привлекли к погрузке, те, заглянув в глаза захватившим, выполняли все беспрекословно. И столь же послушно позволили себя связать и упаковать в пустые ящики на складе, когда надобность в их помощи отпала. Туда же засунули сторожей – Алексеев не хотел никого убивать, несмотря на возражения командира боевиков.

– Когда их обнаружат, – не таясь от цугфюрера, пояснил полковник лучшему диверсанту из первого полка спецвася по прозвищу Раздор, – мы уже будем на территории другого государства.

Они распрощались, здесь их пути-дорожки расходились. Грузовой состав, лязгая сцепками и посвистывая как Соловей-разбойник, потащился на сортировочную станцию, Алексеев убежал раздавать взятки железнодорожникам, чтобы поезд пропустили без задержек. У него была на руках подробная инструкция и все нужные бумаги – все идеальное, все заранее проверено и вылизано до блеска главным путейцем в России, господином Витте. Боевики Раздора словно растворились, им требовалось добраться до Страсбурга, и полковник не сомневался, что они окажутся в нужном месте и точно в срок.

Пропажу на складе обнаружили довольно быстро, колеса правосудия завертелись, цугфюрер после интенсивных допросов выдал все, что знал, и был отправлен на гауптвахту ждать военного суда связанный «козлом»*. На «угол трех императоров», где сходились границы Австро-Венгрии, Германии и России, были направлены грозные телеграммы с требованием задержать и арестовать. Такие же на всякий случай отправили в Галицию – дознаватели не сомневались, что во всем виноваты русские.

* * *

* Связать «козлом» – распространенное в KuK армии дисциплинарное наказание, когда все четыре конечности связывают вместе

Между тем, поезд Алексеева преспокойно направился в Болгарию. Во всех бумагах грузополучателем значилась османская армия, а конечной точкой маршрута Эдирне. Конечно, детали к винтовкам туда не попадут – они очень пригодятся боснийским корпусам, когда наступит время, а оно было не за горами.

* * *

Потом я часто спрашивал себя, как такое возможно – почему тлеющие подспудно угли внутригосударственных конфликтов вдруг разгораются с такой силой, что превращаются в бушующее пламя? Причем, из-за сущей мелочи, вроде взлетевшей цены на картошку или парочки разбитых черепов в кабацкой драке…

Австро-Венгрия почти десять лет находилась в состоянии жесткого внутреннего кризиса. Его усиленно пытались залить водичкой либеральных уступок, обещаний, болтовни с трибун рейхсрата, местных ландтагов, государственного собрания Венгрии, хорватского и далматинского Саборов. То ли людям внезапно надоело переливание из пустого в порожнее, то ли накипело, достигло критической точки, и достаточного малейшего толчка, чтобы все посыпалось в одночасье. Венгрия не могла простить Вене боснийской авантюры и невыполненного обещания о передаче Военной границы, хорваты бесновались и требовали не только Далмацию, но и отделения от Транслейтании, в Богемии постоянно шли споры о языковом равенстве между чехами и немцами вплоть до создания параллельных административных институтов. Все это длилось годами, но почему все обрушила банальная драка солдат в 91-м полку, прозванном «попугайским»?

Полк комплектовался богемцами, в нем вместе служили и чехи, и судетские немцы. Конфликт спровоцировало закрытие многих частных военных заводов после кражи на складе в Моравии. Видит Бог, я такого не планировал, но факт остается фактом: заводики принадлежали чехам, и работали на них чехи, и они пострадали, а аналогичные мастерские судетцев, работавших на Маузера, никто не тронул, Богемия забурлила, начались поджоги немецких фабрик, переодетые агенты полиции принялись хватать всех подряд за неосторожно сказанное слово, и отголосок этого брожения долетел до 91-го полка с последующим мордобоем на гарнизонном плацу, с применением штыков в ножнах и поясных ремней.

Армия отреагировала жестко, несколько человек расстреляли, и тут же начались погромы, стачки, социалисты собирали митинги, появились вооруженные банды, следом полыхнуло в Моравии, гонвед наотрез отказался участвовать в карательных акциях в Цислейтании, хорваты, воспользовавшись ситуацией, принялись явочным порядком разоружать граничаров… И вот уже несколько очагов восстаний, и метания Вены, и вопли из Берлина, требовавшего оградить судетских немцев от насилия.

В Будапеште Андраши-младший собрал огромную толпу и призвал к разрыву Компромисса.

– Вена обещала нам равноправие, но посмотрите, что творится с новым зданием нашего парламента* – оно все еще в строительных лесах, и конца и края стройке не видно, – давил граф на больное место будапештцев.

* * *

* Новое здание парламента в Будапеште, грандиозное сооружение на берегу Дуная, возводилось долгие 20 лет

Народный сход был приурочен к сорокалетней годовщине венгерского восстания, а поводом послужили некогда захваченные Россией, а теперь возвращенные знамена Кошута – под несмолкающий рев их внесли в здание государственного собрания и водрузили на почетные места. А что я… я ничего! Зачем флагам бессмысленно пылиться в закромах?

Быть может, во всем виновата болезнь нового кайзера, зародившая в массах сомнения относительно решимости Германии помочь Дуалистической монархии? Бисмарк, с годами все более нервный, испугался за судьбу Богемии. Он тут же предложил австрийцам направить в Судеты 36-ю кавалерийскую дивизию (чтобы было проще гоняться за бандами в горах), лучшую в кайзеровской армии, сплошь из лейб-гвардейских конных полков. Для придания политического веса задуманной операции ее возглавил кронпринц Вильгельм. Немецкая военная машина оказалась на высоте – в кратчайшие сроки в Судеты и Моравию были переброшены по чугунке и «черные гусары смерти», и драгуны, и уланы.

– Если вы собрались поднять на пики славянскую нацию, ни Россия, ни ее Правитель не останутся безучастны, – зачитал русский ультиматум Бисмарку наш посол.

– Мы действуем в рамках договора обороны, – воззвал к праву престарелый канцлер.

– А мы ответим оккупацией Кракова, – тут же последовал ответ.

В воздухе запахло порохом. В Варшавском и Киевском военных округах начались приуготовления к мобилизации.

Лондон тут же призвал всех проявить благоразумие, но как-то неуверенно. Возможно, виной тому африканские владения Германии, оппозиционная пресса тут же предложила воспользоваться ситуацией и пересмотреть Берлинский договор, регулирующий колонизацию африканских территорий Европой.

15 мая раздался взрыв на пороховых складах в крепости Мец, вызвав серьёзные разрушения и накалив ситуацию до предела. Берлин тут же обвинил в случившимся французов, не подозревая, что во всем виноваты русские диверсанты. Франция, еле-еле преодолевшая последствия буланжистского кризиса, сплотилась в едином порыве, Париж категорически отвергал обвинения, требуя беспристрастного расследования.

– Разрушения в крепости Мец – это печально, но такое случается. Увы, халатность военных – и их безответственность – часто приносит горькие плоды, – официально сообщил президент Карно, намекая одновременно на авантюру генерала Буланже.

Словно чья-то злая воля (конечно, моя!) задалась целью сразу же опровергнуть слова французского лидера – прозвучали взрывы на военных заводах в Руре. Больше всего досталось складам готовой продукции и цехам патронного завода.

– Парижу не удастся больше водить мир за нос! – бесновался Бисмарк в рейхстаге. – Эти диверсии есть прямая и открытая атака на Германскую империю.

Кайзеровская армия срочно вводила режим усиленной охраны на складах, но последовали взрывы на двух мостах, существенно затруднившие переброску армейских корпусов с востока на запад (разумеется, и с запада на восток). Генеральный штаб объявил всеобщую мобилизацию.

– Если нога немецкого солдата вступит на территорию Венгрии, мы будем защищаться, – вынужден был объявить премьер-министр Транслейтании под давлением мощного политического союза во главе с Андраши-младшим, который уже контролировал гонвед.

– В случае общеевропейской войны, – соблазнял молодого графа посланец Петра Карагеоргиевича, – Боснийское королевство поможет вам утихомирить хорватов. Мы не претендуем на Загреб, исключительно на Далмацию.

– А что же князь Скобелев? – волнуясь, уточнил Дьюла.

– Он полностью на вашей стороне!

За окном на площади Эржебет ревел круглосуточный митинг под венгерскими знаменами. Будапештцев не смущало, что площадь была названа в честь императрицы Сисси – призраки 1848 года вернулись.

22 мая 1888 года германский посол в Париже вручил президенту Карно ноту с объявлением войны. Не успели в Берлине получить ответ, как взорвался мост на железной дороге, соединяющей Шверин и Росток с Берлином.

* * *

Люди заполнили Дворцовую площадь до отказа, даже под аркой Генерального штаба не протолкнуться, в прилегающих улицах – взрослые, дети, старики, в руках иконы, портреты Петра IV, в глазах воодушевление. Приличные господа, дамы с букетиками, рабочие и мастеровые в косоворотках, институтки локоток к локотку в живой цепи, бонны, гимназисты, нянюшки в нелепых кокошниках, кухарки с корзинами, извозчики, разносчики…. Пьяных нет, все сосредоточены, на лицах не видно уныния. Казалось бы, вот-вот должно начаться то, что противно природе человека, против чего восстает инстинкт самосохранения. Но он отключился, иное царило в умах, в сердцах жила вера в победу. Все ждали официального сообщения о начале войны с Германией. В воздухе реяли огромные трехцветные флаги и транспаранты «Победа России и славянству!», «С нами Бог!». Стоило одному из уличных оркестров начать играть, в едином порыве, встав на колени, люди запели народный гимн. И так – не один раз.

И во дворце народу собралось множество – весь цвет Петербурга. Ждали Гирса – он вызвал к себе на Певческий мост германского посла, чтобы вручить ему ноту об объявлении войны.

Николай Карлович мне не нравился, но Регента полностью устраивала исполнительность и умеренная, либерально-западническая позиция министра. К тому же Гирс не стремился играть первую скрипку, а свою прогерманскую ориентацию держал при себе. О многом догадывался, но помалкивал, подвергался постоянно нападкам в прессе, принимал их с достоинством, контактировал с общественными лидерами из думских фракций.

Михаил Николаевич стоял, выпрямив спину, и смотрел поверх голов, я держал за руку Петра Александровича в форме лейб-гвардии саперного батальона (в таком мундире хоронили его отца) и выговаривал графу Игнатьеву, министру внутренних дел. Собравшиеся в зале перешептывались, поглядывая на нас с тревогой.

– Очень прошу не позволить народному чувству вылиться в безобразия погромов в отношении лиц с политически ангажированными фамилиями и их собственности. Они наши подданные и заслуживают такой же защиты. Пресекать на корню, посольство германское охранять. Знаю я наших ухарей – сейчас из Москвы потребуют переименовать Немецкое кладбище, в Петербурге – Немецкую слободу и пойдут магазины грабить.

Гирс появился. Все оживились, посыпались вопросы, но по его утомленно-разочарованному лицу все и так поняли, что встреча с германским послом состоялось. Он мазнул по мне взглядом, в котором читалось осуждение, и доложил Михаилу Николаевичу:

– Нота вручена!

Зал выдохнул.

Началось молебствие о даровании победы.

После его окончания Правитель-Опекун громко объявил:

– С восторженным ликованием встретила наша великая матушка Русь известие об объявлении Нами войны агрессивной Германии, посмевшей нарушить мир в Европе. Убеждён, что с таким же высоко патриотическим чувством мы доведём войну, какой бы тяжелой она ни была, до конца…

Втроем – Михаил Николаевич, Петр Александрович и я – двинулись через открытую дверь на балкон, туда, откуда доносился несмолкаемый ликующий рев, близкий к массовой истерии. Регент шепнул мне по дороге:

– Я с Петром и его матерью отправлюсь немедля в Чудов монастырь помолиться о скорейшем завершении этой страшной войны, а ты – в войска!

Отвечать смысла не было, все ясно. Взгляд приковало море соломенных канотье, дамских шляпок, картузов и стриженых макушек.

Гул моментально стих при нашем появлении на балконе. Его решетку украшал большой двуглавый орел в императорской короне на горностаевой мантии. Перед такими символами, как государственный герб и главные лица империи, толпа обнажила головы и опустилась на колени.

Над Дворцовой площадью вознесся голос Регента:

– Правом, данным мне законами Российскими, я от имени императора и самодержца Петра IV Всея Руси, повелел сообщить германскому правительству, что Российская Империя находится с сего дня в состоянии войны с Германской империей. Да поможет нам Бог…

Буланжисты в Париже

Глава 19

Перводержавную Русь православную, Боже, храни!

Всеобщий подъем без различия классов и сословий, массовые патриотические шествия по центральным проспектам – с иконами и хоругвями, – молебствия в церквях о даровании победы русскому оружию и потоки призывников к военным присутствиям с почти стопроцентной явкой. Оказалось, что война с немцем крайне популярна в народе – не я один, но и русский мужик сердцем чувствовал угрозу, исходящую от германства. И это радовало. А вот то, что увидел в ближайшие дни, навеяло скрытую тоску, мысль о том, что не слишком ли самонадеянно рвался в бой зимой 86-го?

Мой скорый поезд двигался в сторону Варшавы. В штабном вагоне было накурено и суетно, трещали телеграфные аппараты во время коротких остановок, офицеры со значками Академии на мундирах наносили на карту последние сообщения, Гродеков, назначенный начальником Главного штаба всей Западной группы войск, каждые полчаса делал мне обстоятельный доклад. Шла обычная работа, к которой мы привыкли за последние годы, отработали до автоматизма. И поступали ожидаемые доклады о вопиющем головотяпстве, которого никак не избежать. Сколько не дрючь наш офицерский корпус, сколько не просеивай его сквозь сито компетентности, все равно вылезет русский «авось». Итогом будут напрасные потери, ибо война мстит за любую упущенную мелочь, за каждую задержку – за мотание войск бесцельными маршами, остановку на разъезде состава с боеприпасами, вовремя недоставленное сено, застрявшую в грязи полевую кухню.