Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Главное правило – чтобы всё было выполнено строго по чертежам, тогда и вся конструкция будет работать как часы. Редуктор получился совсем примитивный – пара шестерёнок разного размера, чтобы обороты шли либо быстрее с меньшей силой, либо медленнее, но с большим крутящим моментом. Закон сохранения энергии никто не отменял.

Отложил уголёк, потёр ладони. Основа готова. Теперь дело за малым – воплотить всё это в дереве, железе и в труде.

Встал, потянулся всем телом, хрустнув шеей, как кощей бессмертный. Парусина на столе была вся исчерчена линиями, стрелками, мелкими пометками – колесо, лопасти, втулки, шестерёнки. В голове ещё продолжали крутиться бесконечные расчёты и всякие технические компиляции. Ей-богу, как в том самом автокаде работаешь, только без привычного кофе и матов на глючный софт.

Потянулся ещё раз, размял затёкшие плечи и вышел на крыльцо, потирая уставшие глаза, и замер от неожиданности. Солнце, оказывается, уже давно перевалило за полдень, висело над Уваровкой, как спелое наливное яблоко, готовое вот-вот упасть. Обед-то, мать твою, давно прошёл! Это ж сколько времени я просидел над чертежами? Часов пять, что ли, а может и больше? Вот что значит по-настоящему погрузиться в работу – время летит как один миг, словно его и не было вовсе.

Хотел было гаркнуть в сторону огорода: «Митяй, обед давай неси!» Но тут из-за соседского забора, словно птичка вспорхнула, выпрыгнула Машка в цветастом платке, с тугой косой, что мерно покачивалась за спиной при каждом шаге. Она легко пропорхала ко мне во двор, поднялась по скрипучим деревянным ступеням на крыльцо и остановилась, посмотрев на меня с лёгкой укоризной в зеленых глазах.

– Егор Андреевич, – начала она, и в голосе её мелькнула какая-то едва заметная грустинка, что ли? – Я приходила к вам часа два назад, спрашивала, будете ли обедать. Мне никто не ответил. Заглянула тогда в избу, а вы сидите за столом и что-то старательно пишете, рисуете углём, что-то под нос себе бурчите, как заведённый. Я вас окликнула. Громко окликнула, даже руками помахала. А вы даже внимания на меня не обратили, даже голову не подняли.

Она опустила глаза и тихо добавила:

– Ну, я и не стала больше отвлекать от важного дела, а кушать-то надо. Вон совсем исхудали за эти дни, лицо заострилось.

Я аж рот приоткрыл от удивления – меня звали, а я и не слышал ничего! Вот же зарылся в свои чертежи с головой, как настоящий инженер перед горящим дедлайном. Но другие слова зацепили меня куда сильнее.

Я прищурился, чуть склонив голову набок, и выдал с улыбкой, которую просто не в силах был скрыть:

– Маш, а ты чего это, боишься, что совсем худым стану и не буду тебе больше таким нравиться, что ли?

Она замерла на месте, будто громом поражённая. Щёки тут же вспыхнули и порозовели, как наливные яблоки в бабушкином саду, но глаза с какой-то неожиданной хитрецой блеснули, словно лесные озёра под ярким солнцем. И вдруг, совсем тихо, но твёрдо выпалила, не отводя взгляда:

– Будете. Любым будете.

Вот так поворот. Мир будто качнулся на незримых петлях, и земля ушла из-под ног, словно кто-то выдернул ковёр. Я смотрел на неё, а она на меня – этот взгляд будто в душу влез острым ножом и всё там перевернул. И всё, что держало меня в незримых рамках, все воспоминания о прошлой жизни, что были тем спасительным якорем – лопнули, как старая верёвка под непомерным грузом.

Шагнул к ней, не думая о последствиях, притянул к себе и обнял так крепко, будто боялся, что она растворится, как утренний туман. А она не сопротивлялась – наоборот, обвела меня руками так нежно и решительно, что сердце ухнуло куда-то в пятки, а в груди будто костёр разгорелся, жаркий и всепоглощающий.

Я слегка наклонился и заглянул в её глаза. Бездонные, с золотистыми искринками, что тонули в зелёной глубине омута, и я утонул в этих глазах, потерялся окончательно. Склонился и поцеловал её – осторожно сначала, потом всё смелее.

Губы её были нежные, как лепестки, тёплые, с лёгким привкусом мёда и чего-то ещё – может, счастья. Время как будто остановилось, исчезла Уваровка с её избами и заботами, исчезло вообще всё – только она, её дыхание, её руки, что обвили меня за шею, как за спасательный круг в бурном море.

Сердце колотилось так бешено, что казалось – сейчас выпрыгнет из груди и покатится по земле, а в голове звенела сладкая пустота, заполненная только её запахом – травы, солнца и чего-то неуловимо родного. Восторг накрыл меня, как гигантская волна цунами, и я подумал: я жив, я здесь, и она здесь, и это, чёрт возьми, важнее всего на свете.

Мир вокруг мог гореть синим пламенем, и я бы этого не заметил. Всё, что было до этого момента – институт, прежняя жизнь, попадание в этот странный мир – всё растворилось в этом мгновении, остались только мы вдвоем. Так не бывает, твердил разум, но сердце его заглушало.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, Машка тут же высвободилась из объятий, отступила на шаг, прижимая ладошки к раскрасневшимся щекам. Глаза её горели, но она зашептала, оглядываясь по сторонам:

– Егорушка, срамота-то какая! Люди же увидят, что подумают!

А у самой в глазах огоньки плясали, как те звёзды в безлунную ночь. Я ухмыльнулся, всё ещё чувствуя её тепло на руках.

– А пусть смотрят, – сказал я и, лукаво сощурив глаза, спросил:

– Маш, ты… ты это… не ведьма часом? А то заколдовала меня совсем.

Она звонко хихикнула, сверкнула глазами, как озорная девчонка, и убежала лёгкой походкой, только подол цветной юбки мелькнул за углом. А я стоял, как последний дурак, глядя ей вслед, и думал: «Да, вот так попаданец.»

Глава 19

Тут из-за угла выскочил запыхавшийся Митяй с плетёной корзиной в руках.

– Барин! – выпалил он, переводя дух. – Обед вам Аксинья принесла от матери! Там похлёбка густая, хлеб свежий, сало, квас холодный. Где ставить-то? А то, говорит, барин наш оголодает совсем, работает с утра до ночи.

И эта туда же.

Я очнулся, будто из сладкого сна вынырнул, и махнул рукой в сторону крыльца:

– Давай сюда неси, Митяй. – И после небольшой паузы, стараясь говорить как можно естественнее, спросил: – А ты это… Машку не видел случайно?

А он, зараза, только ухмыльнулся хитро и промолчал – мол, нет, ничего не видел, ничего не знаю. И корзину поставил как ни в чём не бывало, будто ничего необычного не происходило. Я думаю, может, на самом деле показалось? Может, от усталости или солнечного удара такое придумал себе?

Да нет же, чёрт возьми! Вкус её губ ещё оставался на моих, сладковатый, тёплый. И руки явственно чувствовали её тело под тонкой рубашкой – округлые плечи, тонкую талию, которую я буквально только что обнимал. Всё это было слишком реально, слишком осязаемо, чтобы быть плодом воображения.

Я тяжело сел на лавку, потряс головой, пытаясь прояснить мысли. Да нет, была же, в самом-то деле была! Не мог же я придумать такие подробности, такие ощущения. Открыл полотенце, которым была накрыта корзина, и сразу ароматы ударили в нос – домашний хлеб, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. Отломил кусок, достал деревянную ложку из похлёбки и вдохнул глубоко – гороховый суп с дымком, точь-в-точь как батя в детстве варил в старой чугунной кастрюле.

Жуя всё это нехитрое, но сытное угощение, я смотрел на деревенскую жизнь, которая кипела вокруг. Мужики всё ещё стучали молотками возле таунхауса – видать, Пётр свою лепту активно вносит в обустройство, и правильно делает. Работа спорится, когда руки умелые и желание есть.

Прасковья вон с Аксиньей суетились во дворе возле своей избы – то ли бельё развешивали, то ли что-то другое по хозяйству. А вон и Пётр с Ильёй тащили тяжёлый сундук уже в новое жильё Петра – справляются вдвоём, хоть и нелегко им.

Да всё-таки удачное место себе бабка выбрала для дома. Прямо с крыльца всех видно, всю деревню как на ладони – кто куда идёт, кто что делает. Настоящая смотровая площадка получилась.

Но в голове всё-таки была одна назойливая мысль – Машка, её пухлые губы, её зеленые глаза с искорками. Тряхнул головой ещё раз, пытаясь отогнать видения. Но наваждение так и не проходило, крепко засев в голове.

Через час ко мне зашёл Пётр, довольно потирая натруженные руки и улыбаясь во весь рот.

– Барин, – начал он, – вещи, значит, как полагается в таунхаус перенёс. Илюха здорово помог, силёнка у парня есть. А вон сейчас жена с малыми всё разбирает по местам, раскладывает. Правда, я её отругал строго, чтоб тяжести не поднимала без нужды. Мы ж малого ещё ждём к осени. Так вот, барин, что дальше будем делать-то? Дело не ждёт же, я так понимаю.

– Молодец ты, Петька, – кивнул я одобрительно, – завтра с утра пораньше на Быстрянку пойдём, ещё раз всё хорошенько прикинем на месте. Нужно нам подходящий материал искать – брёвна ровные, доски. Может, пилы да топоры с собой возьмём, хоть часть заготовим сразу на месте. А сейчас, вон, давай пошли – чертежи покажу подробные. Вы же инструменты у Игната забрали?

– Забрали, конечно, забрали, – хмыкнул он удовлетворённо. – Прасковья всё отдала без разговоров, говорит: «Мне ничего этого не надо, а для барина ничего не жалко». Там и пилы добрые, и рубанки разные, и для кузницы всё добро есть. Я всё перетащил, как вы велели. Митяй помог – парень, хоть и молодой, а толковый.

– Ну, добро, – сказал я, поднимаясь с лавки, – тогда пошли, покажу, что у меня получается. И потом отдохнём до завтра как следует – завтра день тяжёлый будет.

Мы зашли в избу, я развернул парусину с чертежами на столе. Пётр наклонился над рисунками, внимательно разглядывая каждую деталь: колесо с лопастями, втулки, ось, редуктор.

– Всё оно вот вроде как понятно, – проговорил он задумчиво, водя пальцем по линиям.

– Так то оно так, да только на схемах пока. – Ответил я. – Осталось теперь всё это сделать руками, да чтоб работало как надо.

Пётр всё вглядывался в мои чертежи на парусине, будто это не схема водяного колеса, а карта сокровищ капитана Флинта. Его глаза, прищуренные немного от старания, бегали по линиям лопастей и втулок, а мозг, видать, уже прикидывал, как всё это вырезать и строгать, какой инструмент понадобится, где брать материалы.

Вопросы сыпались, как горох из дырявого мешка:

– Барин, а лопасти точно если гнуть не треснут? А втулки как смазывать будем? Дёготь-то не вытечет со временем? А если вал перекосит чуть-чуть, как шестерни будут держаться? И ещё – зубья на звёздочках какой глубины делать?

Я отвечал как мог, вспоминая сопромат и уроки физики, которые в школе казались абсолютно бесполезными. Вот оно, практическое применение теории!

– Гнуть, Петька, будем осторожно, не сильно, отмеряя угол точно. Можно будет попробовать под паром – распарим древесину, тогда гнуться будет легче. Но если не получится, то проще сделать внахлёст. Просто сделаем каждую лопасть из двух частей под углом, скрепим намертво. А дёготь смешаем с салом, с жиром растопленным – так смазка будет держаться дольше и не будет вымываться. Для вала нужно будет взять обязательно очень ровное бревно, без сучков и трещин. Металлом укрепим по всей длине – и не поведёт никогда. Получится всё, если не лениться и всё делать строго по чертежам, без самодеятельности.

Он кивнул, потёр подбородок мозолистой рукой, но сомнения в глазах всё-таки остались. Видать, привык к простым вещам – табуретки там, лавки, а тут механизм сложный. Ну ничего, инженер из 21 века и плотник из Уваровки, хотя он все-таки из Липовки, конечно, что не важно – горы свернут, если захотят.

– Слушай, Петь, – перебил я его размышления, – чето так жрать захотелось. Пошли похлебаем чего-нибудь, а то я с голоду сейчас чертежи эти жрать начну. Парусина небось на вкус как подошва.

Сели под яблоней, куда Митяй уже перетащил корзину с нехитрой снедью. Пётр, видать, у брата своего наелся раньше, только ковырял ложкой так, для компании, а я же проголодался, как после марафона – вон уплетаю за двоих, даже стыдно немного, потому что ел буквально недавно.

Между ложками Пётр заговорил снова, не оставляя тему:

– Барин, ты про акацию говорил для втулок? У нас её нет, не растёт в наших краях. Я вон у Фомы спросил вчера, он сказал, что в Туле найти сможет, так что если без неё никак, то найдём, но дуб у нас сколько угодно растёт. Есть ещё ясень – он тоже твёрдый, прочный, но колется легко, трескаться может под нагрузкой.

Потом он понизил голос, будто государственный секрет выдавал:

– А на шестерни… под Липовкой у меня морёный дуб есть припрятан. Мы, как в Тулу лет пять назад ходили торговать, у реки ночевали – по осени это было, и воды было мало в русле. И как-то пошёл я до ветру, увидел, что кусок дерева выглядывает из воды. Да не просто какая-то коряга, а гладкое, обработанное.

Пётр отложил ложку, глаза заблестели от воспоминаний:

– Я место заприметил хорошенько и на следующий год по лету туда сходил специально. Воды было больше после весеннего половодья, но я понырял с полчаса. И понял тогда, что там ладья целая затоплена. Не знаю, чья она и когда затонула, но таких конструкций я не видел никогда – и киль особенный, и крепления странные, – рассказывал он так, как будто сейчас был там.

– Так вот, – продолжал он, отламывая кусок хлеба, – борта у неё полностью сгнили за годы, истлели, а киль дубовый остался целёхонький. Сколько он на дне в иле пролежал, не знаю – может, триста лет, а может, и полтысячи. Но дуб в итоге получился морёный, чёрный как смоль. Он там и до сих пор лежит на дне, я его не трогал. Но если понадобится для дела…

Я аж ложку отложил, не веря своим ушам.

– Мореный дуб? Да это ж просто золото для мельницы! Петька, да ты гений! – Выдохнул я, представляя себе возможности. Мореный дуб – материал мечты любого мастера. Он на шестерёнки пойдёт идеально, на втулки, на самые ответственные узлы. Прочность у него что надо, и вода ему нипочём.

– Тяжёлый, небось? – спросил я, уже предвкушая трудности с транспортировкой.

– О, как чёрт! – хмыкнул Пётр. – Я было пытался выдернуть один чурбак, но не смог и на сантиметр сдвинуть. Это разве что телегой дёрнуть с парой лошадей, и то не уверен, что потянут.

– Ладно, – прикинул я мысленно объёмы работ, – хоть часть какую-то заберём. Может, на месте отпилим нужные куски? На ключевые узлы точно хватит, а остальное уже сделаем из обычного дуба.

Пётр кивнул, явно довольный похвалой, и собрался уходить. А над Уваровкой появились уже первые звёзды. Ох и засиделись мы за обсуждениями. Я проводил его долгим взглядом, размышляя о будущем. Вот он, главный мой инженер и мастер золотые руки. С таким помощником мельницу мы за месяц-полтора поставим, и будет она работать как швейцарские часы.

Тут в дом ввалился Митяй – уставший, как после трёхдневного покоса, но сияющий гордостью, словно медный самовар, до блеска натёртый хозяйкой.

– Барин! – выпалил он, тяжело дыша. – Мужики в этом таунхаусе вашем меня просто загоняли работой, но мы всё сделали как надо! Стены подновили, щели все заделали, печь новую сложили – такую, чтобы она на обе стороны работала, посередине стоит. А я ещё забор плёл весь день…

Митяй воодушевлённо замахал руками, рассказывая:

– Мужики все аж ахнули, говорят, что такого плетения даже в Туле, да что там – в самой Москве не сыщешь! Узор-то какой вышел, загляденье!

– Молодец, плетун, – хмыкнул я, искренне радуясь его энтузиазму. – Слово-то какое прижилось у нас – таунхаус! Скоро, глядишь, и всю Уваровку в город переименуем.

Митяй заржал от души, но тут разговор прервался – на крыльцо вышла Машка, неся очередную плетёную корзину, видимо, с ужином для нас. Пироги с яблоками, ещё тёплые, от которых шёл такой дразнящий дух, что слюнки потекли. И здоровенная глиняная крынка с парным молоком – аромат такой, что я чуть язык не проглотил, хотя вроде бы недавно и обедал плотно.

– Маш, – сказал я, отодвигаясь на скамье, – садись с нами, поужинаем вместе.

Она кивнула, улыбнувшись той самой улыбкой, от которой всё внутри переворачивалось. Опять эти искорки в её бездонных глазах, от которых у меня просто мозги плавились, и все разумные мысли разлетались прочь.

Митяй, было присев рядом на деревянную скамью, внимательно глянул на нас обоих, что-то понимающе хмыкнул и вдруг как испарился, будто деревенский домовой. Пробормотал на ходу что-то невнятное про то, что не забыть бы потом корзину забрать, и растворился в вечерних сумерках.

А мы остались вдвоём. Взяли по кусочку ароматного пирога, запили молоком. Но я больше смотрел не на еду, а на неё – на то, как отблески лунного света играют на её лице, как шевелятся пряди волос от лёгкого ветерка. Она же ловила мой взгляд и не отводила своего. В глазах её играли таинственные огоньки, как далёкие звёзды на бархатном небе.

– Маш, – сказал я, отставив глиняную миску с недоеденным пирогом, – иди сюда.

Поманил её к себе, и она, тихо хихикнув от смущения, пододвинулась ближе. Усадил её на колени, крепко обнял, прижался лицом к её волосам, вдыхая знакомый запах полевых трав и домашнего тепла. В этот момент я был, наверное, самым счастливым человеком на всём белом свете.

– Моя, – прошептал я ей на ухо, – никому не отдам.

И мы слились в долгом поцелуе – таком же бесконечном, как летний закат. Мир вокруг остановился, перевернулся, и остались только мы двоём. Её тепло, её сбившееся дыхание, её руки, что прижимали меня к себе с такой силой и нежностью одновременно, что всё остальное вокруг просто исчезло, растворилось в этом моменте.

Все вокруг закружилось, как в каком-то водовороте, но, черт возьми, эти шнуровки – кафтан, рубаха, её платье, сплошные завязки, как в какой-то дьявольской головоломке. Я дёргал их, чертыхаясь под нос, а Машка хихикала, наблюдая, как я чуть не запутался, как муха в паутине. Пальцы дрожали от нетерпения, узлы словно издевались надо мной. В итоге, психанув окончательно, рванул посильнее – чуть не порвал её подол.

– Да погоди ты, Егорушка! – смеялась она, но руки её тоже дрожали.

В итоге бросил и свой кафтан, и её одежду куда-то в угол – пусть лежат до утра. Машка, заливаясь смехом, шепнула:

– Егорушка, ну ты горе-барин совсем!

Я только ухмыльнулся в ответ, подхватил её на руки – лёгкая, как пушинка, как облачко летнее. И мы оказались на топчане.

Ночь была… Господи, как сон, который не хочешь забывать никогда. Её кожа мягкая, как дорогой шёлк, нежные руки обвивали меня, ласковые прикосновения сводили с ума. Мы тонули друг в друге, и каждый её вздох, каждый тихий шёпот отзывался где-то в груди сладкой болью.

Лунный свет лился через щели в ставнях, рисуя на её плечах серебряные узоры, а я смотрел и не верил, что это реальность – что мы здесь, что она настоящая, тёплая, живая рядом со мной. Мы любили друг друга то яростно, как будто бы завтра конец света и больше не будет никогда такой возможности, то медленно, замирая, как будто у нас целая вечность впереди и спешить некуда.

Её пальцы скользили по моей спине, оставляя невидимые следы огня, а я шептал её имя, как молитву, как заклинание. И она вторила мне, повторяла моё имя так нежно, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Мир просто исчез за пределами этого топчана – только мы, только она, её тепло, её сердце, что билось в унисон с моим.

Уснули мы только под утро, измученные и счастливые. Сплетённые, как лоза в том заборе, что делал Митяй. Засыпая, вдруг подумал сквозь дрёму: «Эх, судьба, ты закинула меня чёрт знает куда, но спасибо, что хоть одного не оставила».

Утро же встретило нас петушиным оркестром за окном, но я впервые за все эти дни не злился на горластых птиц. Машка спала рядом, её ровное дыхание щекотало мою шею, и я смотрел на неё как на самое настоящее чудо, спустившееся в мою жизнь.

Да… Вот теперь-то, вот это уже точно мой дом. Не просто крыша над головой, а настоящий дом – там, где она.

Аккуратно поцеловав Машу в макушку, я осторожно выбрался из её объятий, стараясь не разбудить. Она что-то пробормотала во сне, потянулась рукой туда, где только что лежал я, нащупала пустоту и недовольно сморщила носик. Ухмыльнувшись на эту милоту, я натянул рубаху и вышел на двор.

Сходил до ветра, умылся ледяной водой из колодца – холод пробрал аж до костей, как в армии на зимних учениях. Вода была такая студёная, что дыхание перехватило, а кожу словно тысячей иголок кольнуло. Но зато проснулся окончательно, голова прояснилась.

Входя в сени, поймал взгляд Машки – она стояла у печи, поправляя платок, который накинула на плечи, и смотрела на меня так, что я опять чуть не поплыл. Столько было обожания в её взгляде, такая нежность, что сердце ёкнуло. Но тут же, зараза такая, с лёгкой насмешкой выдала:

– Егорушка, а мне полей на руки, умыться же надо. Не один ты тут красавец.

Я хмыкнул, плеснул ей воды из ковша. Она, аж фыркая от холода, умылась, потом взяла и брызнула на меня остатками.

– Ах ты, бесстыдница! – засмеялся я, уворачиваясь.

– А то! – звонко рассмеялась она в ответ.

Мы вернулись в избу и оделись как следует. Машка достала корзину с остатками вчерашнего ужина – пироги с яблоками, молоко в глиняном кувшине, кусок мягкого хлеба. Неспешно перекусили, сидя на лавке у окна. Она прижималась ко мне, уткнувшись носом в плечо, и я чувствовал, как её волосы щекочут шею.

– Егорушка, – шепнула она, поднимая голову, – мне вчера так было хорошо. Так просто не бывает… А вон девки в деревне говорили, что мужики – они все такие фу, что просто нужно потерпеть и все. А мне… мне было очень хорошо.

Я обнял её крепче, прижал к себе – и прям не хотелось отпускать. Такая она была тёплая, родная, словно всю жизнь ждал именно её.

– Не бывает, – повторил я, целуя макушку, – но с тобой, видать, всё бывает. Ты у меня особенная.

– Правда? – тихо спросила она, заглядывая в глаза.

– Правда, – кивнул я. – Самая особенная на свете.

Тут в дверь постучали – робко, но тем не менее настойчиво. Машка тут же соскочила с моих колен, поправляя подол и разглаживая волосы, а я крикнул:

– Входите!