Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Меня встречали. Люди каймакама с трудом проложили дорогу к его дому сквозь толпу, запрудившую узкую улицу с бесконечными глухими заборами. Казалось, весь Мостар собрался, чтобы поглазеть на Ак-пашу и на его знаменитый белый мундир.

Встреча непримиримых врагов – мусульманских владык Герцеговины и руководителей повстанцев – проходила в вымощенном крупной галькой дворе губернаторского дома. Тихо журчал фонтанчик, его струи падали в пять медных кувшинов и стекали из них в чашу. Собравшиеся сидели на низких диванах. Меня, как почетного гостя, усадили рядом с губернатором санджака Мустафой-пашой. Он, сонно щуря глаза, известил всех через переводчика, приглашенным специально для меня, о том счастье, которое даровано Герцеговине султаном, приславшим великого генерала защитить провинцию.

– Мы всегда выступали носителями милосердия и благородства на Балканах, но христиане, возмутители спокойствия, творят неправедные дела, но скоро падут от своих замыслов… – понес околесицу Мустафа-паша, не повышая голоса, будто отрабатывая заранее согласованную программу.

Каймакам, по всей видимости, не принадлежал ни к лагерю религиозных фанатиков, ни к новой плеяде европейски образованных турок. Чрезмерно полный и апатичный, он был хозяином большой провинции, но его абсолютная власть кончалась сразу за стенами города. Чем-то мне витязя напоминал, погруженного в вечный сон под журчание воды в фонтане во дворе – не соберись все магометане в Мостаре, желая дать отпор вторжению, он бы и его проспал. Губернатора окружали кади-судьи и мудиры, изгнанные правители нахий, сельских округов. Куда более возбужденные, чем каймакам, понимающие, что власть ускользает безвозвратно, что надеяться остается только на меня и что надо готовится к сражению. Но только не вместе с повстанцами, нет.

Те отвечали своим заносчивым и спесивым врагам той же монетой:

– Обещания турок – как худой сон, который повторяется снова и снова, но ничего не происходит. Мы не станем с ними сражаться рука об руку, но и не станем нападать, – заявил Голуб Бабич, самый известный харамбаши, то есть выборный атаман гайдуков, и прославленный воевода повстанцев.

С ним не были согласны другие представители Временного правительства. Трезвомыслящие головы в лице Мичо Любибратича и Стояна Ковачевича произнесли вслух то, что я ожидал от них услышать, – мысль о необходимости хранить родину от любого внешнего посягательства.

– Вам всем нужна объединяющая идея, – подсказал я вождям противостоящих лагерей. – Раз султан решил, что Боснии и Герцеговине придется справляться собственными силами, не подумать ли нам о возрождении Боснийского королевства?

После секундного замешательства во дворе поднялся гвалт. Все стали вспоминать, что за чудо-юдо такое, это Боснийское королевство. Один почтенный мулла напомнил, что оно существовало лет триста или четыреста тому назад. Его границы в лучшие годы простирались от Адриатики до Дрины. Идея всем понравилась – и магометанами, и христианам. Удивительно, заканчивался уже XIX век, а концепция феодального сепаратизма все еще цвела махровым цветом в этом богом забытом краю Европы.

– Если мы такое объявим, – рассмеялся Бабич, подкручивая свои лихо торчащие в стороны усы, – в Будапеште и Загребе икать начнут, как услышат, а Вена лопнет от злости! Ведь получится, что мы претендуем на Далматинское королевство*.

* * *

Королевство Далмация – коронная земля Австро-Венгрии, занимавшая территорию в виде узкой полосы вдоль Адриатики от Котора до Истра.

Каймакам выпучил глаза, очнувшись от дремы, мудиры возбудились и оживленно зашептались, повстанцы тут же переругались из-за предложения монархии вместо республики.

«Ох и не просто же будет», – подумал я, наблюдая этот цирк.

Так ни до чего и не договорились.

Мусульмане завершили наше совещание благодарственной молитвой-дуа, повстанцы – хвалой Вседержителю Христу.

– Скоро ждите в гости, – шепнул я Ковачевичу и Любибратичу, когда мы покидали дом каймакама, звавшего меня на обед, но несильно огорченного, услышав мой вежливый отказ.

Воеводы понятливо кивнули. Догадались, что услышали лишь часть моего плана, что их ждет еще не одно приятное потрясение. И я не подвел их ожиданий.

– Как вы смотрите, юнаки, на то, чтобы омыть копыта коней в Ядранском море?

Богдан Зимоньич, священник и повстанческий воевода

Глава 13

Была бы винтовка, а хлеб найдется

Выступление австрийцев задерживалось – зрители собрались, оркестр вразнобой пиликал в яме, а актеры жались за кулисами и на сцену не спешили. Из Далмации бурным потоком шли сообщения о мобилизации, об активном подвозе морем боеприпасов и продовольствия в Сплит, где размещался штаб 18-й дивизии KuK* армии и где создавались огромные складские запасы, о перемещении в сторону Плоче батальонов ландвера из Котора, Рагузы, Сплита, Задара, о скоплении транспортных плоскодонных кораблей в устье Неретвы, по которой можно было подняться до Мостара. Недостатка в помощниках, приносивших важные сведения, не было – далматинцы уже как два года поддерживали герцеговинцев в их борьбе с турками, хватало и беженцев, осевших в поселках вдоль побережья. Благодаря им складывалась следующая картина: усиленная бригадой из Рагузы 18-я дивизия под командованием фельдцейхмейстера-лейтенанта Йовановича нанесет удар на Мостар от Вергораца и Имоши через Любушки. Всего в операции будет задействовано 9 тысяч человек. Оставались непонятно лишь одно: почему медлят с вторжением? Неужели узнали о нашей спрятанной в горах дивизии, прибывшей из Черногории?

* * *

KuK – kaiserlich und koniglich, принятая в двуединой Австро-Венгрии аббревиатура, означающая «императорский и королевский».

На границе участились стычки, причем по инициативе с нашей стороны. Немногочисленные силы австрийской пограничной стражи были изгнаны из гор рассерженными из-за слухов об оккупации пастухами. Несколько мелких отрядов из 1-й бригады смогли захватить языков, и мы наконец получили ответ, чего выжидает Йованович. Из-за весенних полевых работ туго шла мобилизация лошадиного парка, а 18-я дивизия не хотела лезть в горы, не имея большого табуна «вьюков».

Силы были практически равны, если не считать нашего винегрета из винтовок и отсутствия пушек, но я сомневался, что мои герцеговинцы выдержат прямое столкновение с регулярной армией. Да и не было в нем нужды.

– На вторжение нужно отвечать вторжением, – сообщил я своим командирам. – Выдвигаемся в сторону Ливно и далее к границе.

Этот небольшой городок у подножия свисающей над ним горы хорошо обдувался ветрами. Тучи не успевали отстрелить по нам свой заряд, как их быстро уносило куда-то вдаль. Но холодно. Особо тяжко приходилось отрядам, прятавшимся в целях маскировки в горах, подбираясь к невидимой черте, разделявшей Герцеговину и Далмацию. Время шло, шанс быть обнаруженным рос с каждым часом.

Наконец, поступило известие: австрийцы перешли границу и ведут бой с редифом и турецким ополчением на подходе к Мостару. Пришло наше время.

– Каждому юнаку взять с собой по три сухих полена, – приказал я командирам полков.

Никто вопросов задавать не стал, все понимали: в горах с лесом очень туго, особенно с сухим. Первый переход самый трудный, потом, когда минуем Динарские Альпы, станет гораздо легче и теплее. Возможность отогреться, обсушиться и приготовить горячую пищу бесценна. Я заранее озаботился заготовкой дров.

Нас ждали крутые подьемы и спуски, серые голые скалы, непролазный кустарник, снег в ложбинах, пронзительный ветер на вершинах, сбивающий с ног. Постепенно вытягиваясь в длинную колонну, вьющуюся между отвесных скальных выступов, гремя котелками, брякая патронными сумками, шоркая опанками, герцеговинцы ныряли в серый туман и исчезали как призраки. В горах они были дома, шли ходко, не обращая внимания на пропасти, сырость, безлюдье. Еды взяли на три дня, чтобы не тащить лишний груз – очень скоро нас будут кормить австрияки. Как сказал мистер Икс, «была бы винтовка, а хлеб найдется».

Тяжелый марш по Динарским горам, через перевал у подножия хребта Камешницы, не стал препятствием для горцев – таковым стала река Цетина. Неширокая и неглубокая река отличалась своенравным течением, и ледяные струи могли сбить с ног любого, неосторожно сделавшего шаг с отмели. Одно лишь место годилось для переправы – австрийский мост в Обровце. Не мост, а игольное ушко для семи тысяч солдат, не такой древний, как в Мостаре, но зато куда более удобный для движения больших колонн. Те, кто через него проскакивал и проходил по узким улочкам городка, выбирались на широкую равнину Синьского поля, за которой оставалось последнее препятствие перед Сплитом, невысокая гряда Мосор. Герцеговинцы шли и шли через городок, а за плотно захлопнутыми ставнями местные жители недоверчиво шептали:

– Юнаци сю дошли!

Ждали резни, грабежей, но ничего не случилось. Войска весенним ручейком пронеслись сквозь поселение, исчезли – почудилось, решили жители Оброваца, но всё поняли, когда увидели всадника в белом мундире на белом коне.

– Ак-паша!

Они тут же позабыли о своих страхах и бросились на улицу, приветствуя меня, хватаясь руками за стремя и попону, умоляя задержаться на один вечер. Чтоб внукам рассказывать об этой встрече. Пришлось покориться, когда об этом попросила еще и юначка Стана.

– Ну ты и закоперщик! – обзывался мистер Икс, когда возбужденные горожане устроили в мою честь небольшой праздник с вином, песнями и танцами.

Жители внутренней Далмации решили, что власти Вены настал конец, коль я тут появился. И католики, и православные не любили эту власть, прежде всего потому, что их давным-давно разоружили и запрещали носить, как настоящим мужчинам, пистолеты за поясами. А еще за то, что швабы пришли как захватчики под видом освободителей.

Местные песни, напевные, хоровые, без музыки, славили те времена, когда далматинцы один на один сражались с турками. Потом пришел черед танцев.

– Плеши со мном, генерал! – с вызовом обратилась ко мне Стана.

Чудо как хороша была она сейчас – глаза горели, грудь под белоснежной рубахой вздымалась, ее нисколько не портил мужской наряд, и не хотелось ее обижать отказом.

– Я не знаю ваших танцев, – попытался мягко уклониться, на мгновение поймав себя на мысли, что сербка удивительно похожа на АМ – такая же гибкая, с гордой осанкой и открытым лбом под зачесанными на прямой пробор густыми медными волосами.

– Не треба знати – требам плесати. В ниемо коло нема правила – све овиси од пара.

И действительно, юноши и девушки образовали безмолвный круг и начали танцевать – партнеры, не обращая внимания на соседей, вели своих дам на свое усмотрение, энергичным спонтанным шагом и словно проверяли, на какие фигуры способны девицы. Этот немыслимый, казалось бы, танцевальный хаос, чуждый строгой логике светских балов – в нем звучала седая старина и эхо долгой войны. Я отставил в сторону кружку с вином, сбросил мундир, подхватил девушку под руку, и мы вклинились в коло, отвоевали себе место и принялись добиваться гармонии в вихре кружения и прыжков.

Танец захватил нас, стало жарко – эта горячка не отпустила нас и тогда, когда мы, не помню как, оказались на сеновале и предались иной забаве, любовной. Не «ниемо коло», не безмолвие и соблюдение дистанции между партнерами, но стоны и сплетенье наших тел – мы словно продолжили свой танец, но уже на новой ступени, еще больше взвинтили ритм, поменяли правила. Стана отдавалась мне с пылом, как будто желая стереть воспоминания о насилии. У меня так давно не было женщины, что я не уступал ей в любовном сражении…

Очнулись мы утром, когда солнце уже встало. Я посадил девушку на своего коня и помчался догонять войска, уже поднимавшиеся к перевалу, к хранившей вход в Сплитскую долину древней крепости Клис. Ее слава осталась в прошлом, небольшой пост местной стражи сопротивления не оказал. Стана незаметно исчезла, не попрощавшись, и я был ей за это благодарен. Иные мысли сейчас меня занимали.

По истертым за минувшие столетия ступеням мы с Куропаткиным поднялись на стены, давным-давно сложенные из больших камней. Нам открылось спокойное лазурное море, дымка на горизонте и город, еще более старинный, чем башни Клиса, город императора Диоклетиана, город, беззащитный перед завоевателем, спустившимся с гор. Первая, крайне болезненная жертва, которая ждала Австро-Венгрию, ее требовалось наказать – за неповадное поведение, подобно налетчику в подворотне, врезать по шаловливым ручкам.

– Ну что, Алексей Петрович, – спросил я Куропаткина, смотревшего на меня с легкой, вызвавший у меня мимолетное смущение насмешкой в глазах, – начнем наш огненный танец?

* * *

Никто впоследствии не смог внятно объяснить, как такое возможно. Как на закате великого столетия, богатого на технический и социальный прогресс – с его телеграфом, пароходами, железными дорогами, мобилизационной системой и отлаженным до последнего винтика административной машиной – мог случится такой казус, такой афронт или, выражаясь по-солдатски, такой пердюмонокль. Зажрались, заелись, впали в провинциальную спячку, уверовали в мощь Империи, никто не мог себе подобного представить… Объяснений было много. Как и оправданий чиновников разного уровня. И военных – особенно кадровых армейских и флотских офицеров:

– Все вопросы к верховному командованию, к генеральному штабу. Мы выполнили все указания Вены. Мобилизация всей Далмации. Стянуть все силы в один кулак. Оголить побережье на короткое время. Использовать славян против славян. Кто же знал, что мы трагически недооценили противника⁈ Кому вообще могло прийти в голову, что герцеговинские католики объединятся с сербами и турками для нападения на нас⁈

Мои гверильясы, превращенные титаническими усилиями русских офицеров в слабое подобие армии, спустились с гор и преспокойно зашли в Сплит, он же Сплет, он же Спалато. Это было так просто, так легко – сложнее будет отобрать праздничного петушка на палочке у моих еще не родившихся племянников от сестрички, выскочившей замуж за внука Николая I, герцога Лейхтенбергского. Батальоны вливались в улицы древнего города, разгоняя возвращавшихся с торга зеленщиков. Встречные жандармы выкатывали глаза и салютовали. Салютовали! Наверное, по привычке или с перепуга. Охрана штаба 18-й дивизии, сплошь нестроевые резервисты из местных, выронила из рук винтовки и поспешила сдаться. Штабные офицеры, что тонкие в талии, что толстые, как пивные бочки, безропотно сдавали штатное оружие. Мы добрались до закромов австрийской армии, кропотливо собранных невороватыми немецкими интендантами. Склады, эти великолепные склады, набитые до верха штабелями винтовок Венцеля и патронов к ним, револьверами Гассера, гусарскими саблями, снарядами к горным пушкам и – вкусно – полевыми орудиями с полным комплектом боеприпасов, обмундированием, включая так нужные ботинки из крепкой кожи, мешками с мукой, ящиками с венгерской колбасой, бочками с ромом, вином для господ офицеров, сдобными сухарями для «серой скотинки», шоколадом…

– Очешуеть! – вырвалось у мистера Икс, и я с ним был полностью согласен. Именно «очешуеть»!

Наш экстаз законных трофейщиков был прерван усиливающейся ружейной трескотней и даже залпами орудий в районе порта. План быстрого захвата Сплита неожиданно оказался под угрозой. Сплит, к сожалению, был не только сонным периферийным имперским городом, не только глубоким тылом усвистевшей в Динарские Альпы 18-й дивизии, но и военным портом. С его складами, арсеналом, ластовыми экипажами, батареями, охранявшими гавань, и военными кораблями на рейде. Горы столкнулись с морем – мои гверильясы пошли на штурм собственности военно-морского флота Дуалистической монархии. Это был вызов чести ребятам с кортиками, и сражение разыгралось не на шутку.

Позади остались построенные на века стены дворца Диоклетиана, батальоны герцеговинцев штурмовали морские казармы и арсенал. Пока безуспешно. Береговые батареи не успели развернуться, орудийная прислуга была захвачена врасплох и перебита. Но какой-то умник с броненосца «Принц Альберт», болтавшегося на рейде, вовремя сообразил, что происходит, понял, что портовые здания подверглись внезапному нападению, и поднял сигнал «к атаке!». Его поддержали другие корабли, морской десант срочно грузился в баркасы и греб к берегу, а с воды загремели пушечные раскаты. Шрапнель косила наступавших на казармы герцеговинцев, управляемость боем практически отсутствовала, наш стремительный бросок мог вот-вот захлебнуться.

– Морской десант мы сбросим в море, но казармы нужно срочно вывести из игры, – хмуро сказал Куропаткин, бесстрастно оценивая сложившуюся ситуацию.

На наше счастье, 18-я дивизия оставила свою полевую артиллерию в городе, забрав с собой только горную.

– Дукмасов! – тут же распорядился я. – Будьте любезны, голубчик, развернуть тяжелые пушки и показать кораблям на рейде, где раки зимуют.

– Но я не артиллерист! – вскинулся хорунжий.

– Ну и что? Мне Николеньке приказать отбить десант артиллерийским огнем?

– Слушаюсь! – завопил шкет.

– Петя, ради Бога!

Мой ординарец ловил все на лету. Орудия к бою (найдутся расчеты австрияков, а кто не с нами, тот покойник), кадета убрать с глаз долой!

– Прикажите исполнять, ваше превосходительство?

– Давай, Петя, давай!

Я тронул пятками белого коня – княжеский подарок, которого назвал Чаталджи* и на котором столь бесцеремонно сбежал из Цетинье, замотав голову башлыком. Подлетел к сбившейся в плотную толпу гверильясам, забившим двор дворца Диоклетиана. Сюда они откатились после неудачного штурма флотских казарм, сюда не долетала шрапнель от кораблей из гавани – древние стены хранили потомков легионеров и пастухов Динарии. Я, обнажив саблю, гарцевал перед боковым входом, смотревшим на море. Случайные пули жужжали над головой, одна клюнула юнака, которому доверил нести мой значок с восьмиконечным крестом.

* * *

Чаталджи – у Скобелева была привычка называть своих коней в честь одержанных побед.

– За мной, православные! – крикнул я, склоняясь в седле, чтобы подхватить уже всем известное знамя с вышитыми на маленьком бордовом полотнище большими буквами «МС».

Из толпы вынырнула фигура с развевающимися рыжими косами и белой рубашке. Стана! Она подхватила голубое древко и бросилась через площадь в сторону казарм, на вспышки выстрелов, навстречу пулям. Я пришпорил коня, постарался им закрыть девушку. Позади раздался знакомый рев. Пусть не русские, но братушки, они не подвели – из узкого прохода, крытого римскими арками, вырвался подобный струе из пожарного шланга бурный поток атакующих. Взрывы, в воздухе вспыхнула безобразным цветком и разлетелась шрапнель, валя на землю герцеговинцев. Им было плевать на то, что с неба сыпала смерть! Видели лишь одно – всадника на белом коне в белом мундире и бежавшую рядом девушку в белой рубашке, с темно-красными, как кровь на бинтах, косами и знаменем Ак-паши.

– Йуриш! На байонете! – загремел над площадью аналог болгарского клича «на ножи».

Ополченцы не имели штыков, их заменяли ханджары. Кривые клинки мелькали уже рядом, меня обгоняли, да и я сам придержал коня, ибо заметил, что Стана споткнулась, покачнулась, опустилась на колено. Оглядываясь назад, не имея возможности остановиться и узнать, что случилось, вел в атаку бойцов. Казармы захлестнула ощетинившаяся сталью волна, в лодки десанта полетели снаряды с выставленных на улицах Сплита тяжелых орудий – горы ломили море, армия била флот на суше, и победа была близка.

Я крутился в толпе ревущих солдат, желая вернуться назад. Конь хрипел, роняя рубиновые капли на брусчатку – в него попало несколько пуль, но он еще слушался поводьев. Это было нелегко, но я прорвался сквозь поток воодушевленных горцев. Добрался до своего значка, до Станы, до белеющей рядом рубахи с темно-рыжими, как ее волосы, пятнами. Спрыгнул с Чаталджи, схватил девушку в охапку.

Она открыла глаза и выдохнула мне в лицо:

– Любав юначке на крви стои, генерал!

Герцеговинские селяне

Глава 14

Не беги от снайпера, умрешь уставшим

«Любовь храбрячки стоит на крови», – вот что сказала мне раненая Стана.

Юначка – такому слову сложно подобрать русский перевод: по мнению моих соотечественников да и по моему собственному, не должны женщины воевать, рисковать жизнью, подставляться под пули. Нет, Стана не погибла. Ранение в плечо, слава Богу, ни живот, ни сердце с легкими не задеты, месячишко придется руку поберечь, поносить ее на перевязи. Любовные игры временно отменяются. Выпороть бы ее, чтоб не лезла в пекло поперек батьки. Снова мимо – вместо наказания придется награждать. Стана Бачович станет первым орденоносцем Боснийского королевства, кавалером Георгиевского креста, который еще предстояло учредить и создать в натуре. Как и само королевство.

С чего его начинать? Конечно, с публичного провозглашения. С этой целью я отправился в городской магистрат, как только убедился, что девушка в надежных руках лекаря.

Мэр с советниками стояли с таким мрачным видом, будто их сию же секунду собирались гнать в крепостной ров на расстрел. Окружной комиссар, венский назначенец, требовал от них, чтобы все горожане сплотились в выражении преданности и верности империи, и ныне они пребывали в сомнении относительно своего будущего.

– Вы теперь подданные Боснийского королевства, – объявил я по-итальянски этим дрожащим от ужаса господам.

Мэр не пережил встречи с исторической родиной и хлопнулся в обморок. Парочка приглашенных репортеров плотоядно оскалились, смерив друг друга подозрительными взглядами, – в их глазах читался лишь один вопрос: работает ли телеграф?

С телеграфом им придется пока погодить, сперва мы быстренько захватим побережье. Сплит со столицей Далматинского королевства, Задаром, связывала узкоколейка. В эту минуту паровозик на всех парах вез туда батальон герцеговинцев. Я питал надежду, что ему выпадет удача прихватить австрийского наместника тепленьким. А в противоположную сторону, в направлении Омиша и Плоче, уже маршировали полки, в чью задачу входило захватить резервные промежуточные склады 18-й дивизии. Когда это случится, до фельдцейхмейстера-лейтенанта Йовановича дойдет, что он по-крупному вляпался. Его войска, победоносно занявшие Мостар, уже оказались по сути в оперативном окружении, хотя об этом еще не знают. Снабжения нет, в сельской местности кукурузным зернышком не разжиться. Я надеялся, что воеводы Любобратич и Ковачевич выполнят наш уговор и быстро объяснят оккупантам, что удаляться от Мостара малыми силами – дурная затея, чреватая потерей отрядов фуражиров. А подвоза продуктов и боеприпасов с побережья почему-то нет.

«Что делать?» – задастся вопросом Йованович, когда получит ошеломляющее известие о захвате герцеговинцами Далматинского королевства. Первым делом, конечно, вырвет от злости свои куцые усики. Потом задумается. У него есть два пути, чтобы спасти свою дивизию от голода. Идти на север, к Сараево, на соединение с корпусом фельдцейхмейстера Филиповича или прорываться обратно в Далмацию. Я ставил на последний вариант – именно этого должна от него потребовать Вена, только так он не погубит свою карьеру. Разбить мои войска на побережье, а следом вернуться в Мостар и завершить завоевание Герцеговины. А мне того и надо! Нашу встречу отменить невозможно!

Все складывалось наилучшим образом. Не прошло и недели, как запылавшее далматинское побережье отряхнуло австрийский прах со своих ног, принеся нам на блюдечке немалые королевские казенные финансы. Нам даже не пришлось топать в Рагузу-Дубровник и Котор – местные сепаратисты тут же подняли восстание и выбросили цесарцев пинком под зад. Которские черногорцы не забыли, как несколько лет назад они доблестно сражались с австрияками и отстояли свое право на ношение оружия. Наше появление подтолкнуло их к открытому мятежу. А рагузцы не могли простить Вене подлой ликвидации дубровнической республики в 1815 году. Над городом снова развевались флаги вольного города.

Австрийский флот метался вдоль побережья и не знал, за что хвататься. Его полностью отмобилизовали накануне вторжения в Боснию и Герцеговину, но экипажи набрали из ненадежных ныне далматинцев. Сказывалась и потеря базы в Сплите, для бункеровки углем приходилось теперь гонять корабли в Триест. Морские десанты оказались неэффективны – их раз за разом сбрасывали в море мои батальоны, не давая морякам закрепиться. Что делать? Подвергнуть бомбардировке свои же города и вызвать мятеж на броненосцах береговой охраны? Вена молчала, как в рот воды набрала, пребывая в ступоре, адмиралы боялись переборщить. Кончилось дело тем, что флот убрался на север, чтобы пополнить припасы.

Под это дело из Бара в Плоче сумел прорваться итальянский корабль с нашим оружием. Алексеев расстарался.

– «Радецкий» нас стерег, да только господа австрийские, морские офицеры, рвались в бой, – докладывал наш обер-шпион, – вот я и воспользовался.

– Это как же?

– Так в Баре телеграф в порту, на Пристан, уцелел при взрыве, и австрийцы через него получали новости. Я первым делом снюхался с новым начальником станции, потом телеграфистов подговорил, они мне пару австрийских депеш показали.

Я почти угадал:

– И напечатали новую?

– Нет, у немцев же порядок, они депеши в строго отведенное время получали, для этого дежурный офицер являлся на станцию, прием и отправка только при нем.

– И как же?

– Да проще простого, съездил в Цетинье, подгадал время и отправил. Они как получили приказ срочно пресечь погрузку герцеговинских батальонов в Которе, только «Радецкого» и видели! А когда никаких батальонов там не обнаружили, решили, что опоздали, и винтовой фрегат кинулся в погоню на север за призрачной целью. Ну и мы за ними – на цыпочках.

– Блестяще исполнено, Прокопий Андроникович. Дальше мы сами, а вы срочно включайтесь в работу. Мне нужно знать о любом чихе в Мостаре и желательно вчера.

Захваченные в Сплите современные австрийские винтовки Верндля позволили переворужить ту часть герцеговинцев, которая шастала по горам с фитильными «карамультуками»-арнаутками*, прибывшие на корабле Алексеева винтовки Мартини-Генри – избавиться от игольчатых ружей. Немногочисленная кавалерия получила винчестеры и револьверы. Одним словом, наша огневая мощь выросла на порядок, и с боеприпасами вопрос на время был закрыт. Но это было еще не все. Картечницы Гатлинга – вот что больше всего волновало мистера Икс.

* * *

Арнаутка, она же албанка или танчица – старинное балканское дульнозарядное ружье с прикладом типа «рыбий хвост».

– Какие-то они не такие, – с сомнением произнес Дукмасов, разглядывая три доставшихся нам шестиствольных орудия на деревянных лафетах. Их привели в боевое положение и установили в месте, где можно было провести испытания. – Когда я командовал батареей…

– Ты, Петя, видел в моем отряде усовершенствованную русским инженером Горловым картечницу с десятью стволами под бердановский патрон. А это американский вариант под бумажный патрон, с картечью или цилиндрической пулей, с примитивным бункером для заряда и существенно более легким стволом и особенно лафетом, – пояснил я, разглядывая доставшееся нам «сокровище».

– Петр, ну что вы нам тут заливаете? – влез Николенька. – Как казачий офицер мог батареей командовать?

Дукмасов оскорбился:

– Хоть у Куропаткина спросите. Мы с ним как-то позиции под Плевной обходили. Дошли до батареи, а там офицера ранили. Вот Алексей Николаевич мне и говорит: принимайте командование. А что я? Приказ есть приказ. Ко мне подходит наводчик-фейерверкер. «Какие указания, вашбродь?» А я знаю? Так ему и сказал. А он мне: «Не изволите беспокоиться. Вы нам только направление укажите». Я глянул: турки густятся. «Давай туда». Ну мы и дали. Наслушался аплодисментов.

– Все так и было, – подтвердил Куропаткин.

– Причем тут овации? – спросил подросток, задумчиво поглаживая здоровенное колесо картечницы, доходящие ему до середины груди.

– Когда эта «карусель смерти» стреляет, раздается звук, похожий на аплодисменты, – снисходительно пояснил хорунжий.

– Меня, меня на батарею командиром поставьте, – взмолился Николенька. – Или главным стрелком.

Я потрепал его по плечу:

– Силенок тебе не хватит ручку крутить. Темп стрельбы – 200–400 выстрелов в минуту. Тут, брат, знаешь, какая силушка нужна. Но если тебе так уж хочется на батареи остаться, можешь себе занятие найти. Или в короб патроны сыпать при стрельбе, или обоймы заряжать. На каждое орудие положено не менее четыре человек, а лучше шесть.

– Какое орудие? – вдруг возбудился мистер Икс.

Обычное. По три штуки на одну батарею. 17–20 артиллеристов, включая офицера.

Возмущение мистера Икса чуть не разорвало мне голову:

– Какая батарея? Какой офицер? Какие шесть человек? Вы еще скажите, что пулеметы стояли на открытой позиции…

Стояли. А как по-другому? В закрытом пространстве расчет задохнется. От черного пороха столько дыма, что о прицельной стрельбе можно забыть. Офицер определяет направление ведения огня.

– Нет, ребята, пулемет я вам не дам! Это надо ж такую дичь творить! По одному пулемету на фланг батальона! Закрытый блиндаж, если время позволяет вырыть. И перевозка на лошадях. Сколько весит этот ствол?

Примерно четыре с половиной пуда. Хмм… на вьюке можно, как горную пушку. С картечницей Горлова так не выйдет, она в два раза тяжелее. А ее легкий лафет от Фишера тем более*. Получается, получив старье от египтян, мы больше приобрели, чем потеряли? Есть возможность попробовать Гатлинг в горной войне.

* * *

Лафет Фишера весил 276.5 кг и годился только для перевозки в запряжке. На вьючную лошадь допускался вес не более 100 кг. То есть перевозка на «вьюке» ствола скорострельной пушки обр. 1871 г. Гатлинга-Горлова весом в 163 кг также исключалась.

– Ну давайте же стрелять! – взмолился Николенька.

– Миша, пристрой ты этого сына полка на батарею. Все ж меньше будет путаться под ногами.

– Кадет! Приказываю освоить специальность заряжающего!

– Слушаюсь! – вытянулся в струнку юноша и тут же испортил все впечатление. – Пострелять разрешите? Ну хоть чуть-чуть…

– Миша, а что у нас с дальнобойными крепостными ружьями, – гнул свое мистер Икс. – У меня на них свои планы…

Ответить ему не успел. Прискакавшая группа харамбаши герцеговинцев набросилась на меня с той же просьбой, что и наш недоросль. Как дети малые, право слово.

– Ваше превосходительство! – окликнул меня Куропаткин. – Когда прикажете выступать?

* * *

Вдоль далматинского побережья австрийцами было проложено хорошее шоссе, оно было доведено до самой пограничной черты с Герцеговиной, а вот дальше начиналось то, что турки шутки ради назвали дорогой, а я бы – дурно устроенной между камней тропинкой для одной лошади с повозкой. Теперь мне открылось, отчего 18-я дивизия четыре дня добиралась до Мостара, хотя до него не более пятидесяти верст – ее задерживали обозы и необходимость разворачивать колонны авангарда в боевые порядки, когда случались нападения партизан. Переход от австрийской к турецкой территории настолько бросался в глаза, что оставалось лишь нам посочувствовать. Брошенный турецкий таможенный пост, напоминавший грязную курную избу, выглядел символом навязанной турками азиатчины в мягком подбрюшье Европы.