Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Глава 12

Те же русые волосы, заплетённые в тугую косу, тот же взгляд – чуть насмешливый, но тёплый, как июльское утро. Те же точёные черты лица, та же манера слегка наклонять голову, когда прислушивается. Даже походка такая же – лёгкая, грациозная, словно она не идёт, а плывёт по воздуху.

– Барин, – улыбнулась она, и эта улыбка пронзила меня насквозь, – а откуда вы знаете, как меня кличут?

Я открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Перед глазами мелькнула Москва – кафе на Арбате, её смех над моим неумением пить латте без пенки на носу, наши прогулки по вечернему городу, когда фонари отражались в лужах после дождя. И вот сейчас она стоит передо мной тут, в девятнадцатом веке. Или всё-таки не она?

Да нет же, она! Каждая черточка лица, каждый изгиб бровей – всё до боли знакомо. Сердце заколотилось, как после спарринга, когда кровь стучит в висках и трудно дышать.

– Угадал, – выдавил я, стараясь не выдать смятения, что творилось в душе. – Бывает, знаешь, имя само на язык просится.

Она засмеялась – это был тот самый смех, мелодичный и чуть хрипловатый, который я помнил так отчётливо. Но в нём не было узнавания, той искорки, которая говорила бы о том, что она тоже помнит. Для неё я был просто незнакомым барином, случайно угадавшим её имя.

– Небось, колдун вы, барин, – подмигнула она, и в этом жесте была вся она, та самая, из другого времени, из другой жизни. Из нашей с ней жизни.

Фома с гордостью посмотрел на дочь:

– Машенька у нас рукодельница, во всей округе такой нет. И грамоте обучена, и счёту. Помогала мне, когда торговлишкой ещё занимался.

Пелагея, суетясь у самовара, добавила:

– А ещё петь горазда, как соловушка. И характер у неё ровный, не то что у иных девок.

Маша покраснела от материнских похвал, но не смутилась, а лишь качнула головой:

– Ну что вы, матушка, при барине-то!

Я стоял и не мог оторвать взгляда. Как такое возможно? Неужели судьба играет со мной, показывая то, что я потерял, в новом обличье? Или это знак, что здесь, в этом времени, у меня есть второй шанс?

Фома с Пелагеей украдкой переглянулись. А Маша, или кто она там на самом деле, только хихикнула, но в глазах её мелькнула искорка любопытства, которую нельзя было не заметить.

Я отвернулся, глядя на приоткрытое окно. «Уваровка, твою мать! Что ж ты мне всё подкидываешь да подкидываешь?»

Ну, если это шанс начать всё заново, я его не упущу. Я и деревню подниму из этой нищеты и запустения, и Фому в дело верну. И, может, даже разберусь, что за чертовщина с этой Машей творится. Слишком уж неожиданно это совпадение. И совпадение ли?

Телега скрипела, как старая шарманка, пока мы тащились из Липовки обратно в Уваровку. Солнце клонилось к закату, заливая поля багрянцем, будто кто-то разлил вино по всему горизонту. Воздух становился прохладнее, и в нём уже чувствовался запах вечерней росы.

В телеге среди узлов и пожитков сидели Пелагея – жена купца Фомы – с дочкой Машей, да жена Петра, брата Ильи, с тремя малыми детьми. К самой телеге на поводу была привязана корова. Пётр с Фомой шагали позади, пыхтя под тяжестью узлов, которые уже не поместились на повозку,

Я с Ильёй плёлся сбоку, поглядывая периодически на Машу.

Она сидела у самого края телеги и придерживала рукой платок от ветра. То и дело бросала на меня взгляды – быстрые, как искры от кремня, но каждый раз, когда наши глаза встречались, она тут же отворачивалась, словно спохватившись. Каждый раз, ловя её взгляд, я чувствовал, как в груди что-то сжимается.

Моя Машка… Хоть и не та, что осталась в Москве XXI века, с её усмешками и подколками про кофе на Арбате. Но как будто она – те же ямочки на щеках, тот же взгляд, будто она знает про меня больше, чем я сам. В её глазах читалось что-то такое… знакомое, родное, что сердце начинало биться чаще.

Я даже себя одёрнул и отвернулся, чтобы не пялиться, но сердце ныло, как после долгого бега. Даже мысль проскочила безумная – а что, если взять и выложить всё как на духу? Но как? «Здравствуй, я из будущего, а ты – копия моей девушки, моей невесты»? Смех, да и только.

Пока я был весь в гляделках с Машей – любуясь, как солнце играет в её волосах, – Илья шагал с другой стороны и всё время что-то бубнил по дороге. Но я его почти не слушал, увлечённый собственными размышлениями.

В голове вместе со всем остальным крутились мысли про три дня, которые я прожил в этом мире, в Уваровке. Три дня – будто три года прошло. И хотя что я там сделал? И то теперь все в деревне смотрят на меня как на диковинку заморскую. А ещё староста Игнат Силыч с его вечно кислой рожей… Во! Вспомнил! Вот о чём я хотел расспросить Илью.

– Илья, – начал я, немного понизив голос, чтобы не слышали Пётр с Фомой, что шли позади, да женщины с детьми, которые сидели на телеге. – Скажи, а что за фрукт наш Игнат? Чего он такой дерзкий-то ходит, как царь в изгнании? Такое впечатление, что всех вас строит и того и гляди за кнут схватится.

Илья посмотрел на меня очень внимательно и даже хмыкнул. Потом сплюнул на дорогу – точно в середину колеи – и заговорил, будто бы ждал этого разговора давно.

– Игнат то, барин, мужик непростой. Он, видишь ли, в прошлом боярином был – настоящим боярином, с землёй, с крепостными. Только провинился чем-то перед князем. То ли подати зажал, то ли еще что-то. Никто этого толком не знает, но что-то да было – да так серьёзно, что князь разгневавшись, в ссылку его отправил – в какую-то глушь, чуть ли не за Урал.

Илья, немного помолчав, продолжил, покачивая головой:

– Земли его с крепостными, ясное дело, мигом растащили – кто поближе к князю стоял, тот и урвал кусок. А когда срок ссылки вышел – а был он там лет пять, не меньше – он, значит, вернулся, а всё тю-тю: ни земель, ни дома, ни гроша за душой. Друзья старые, евонные, что в Туле да в Москве водились, от него отвернулись, как от чумного, боялись дружбу показывать перед князем. Мол, а вдруг и на нас гнев падёт?

Маша прислушивалась к рассказу, и было видно, как она незаметно покосилась на меня – видимо, проверяя, насколько серьёзно я воспринимаю слова Ильи.

– Батюшка ваш, когда вы только родились, – продолжал Илья, смахнув пот с лба, – бабку вашу с Уваровки забрал к себе, чтоб с внуком была рядом, а Игнату, когда тот к нему обратился, сжалился над старым приятелем и предложил старостой с Уваровку сесть. Дружили с ним когда-то, ещё молодыми были, вместе по постоялым дворам шатались. Ну вот он уже и двадцать годков тут сидит – старостой-то. И всё ещё помнит, каково это было – боярином быть, людьми командовать. Потому и ходит гордый, будто корона на нём невидимая. А мужики наши – они это чувствуют, понимают. Ведь и видно – не простой мужик, образованный. Грамоте обучен, счёт знает, с боярами говорить умеет.

– Вот оно что, – протянул я задумчиво. – А я-то думал, просто характер такой вредный.

– Характер тоже, – усмехнулся Илья. – Но больше всего он злится, что судьба так с ним обошлась. Был на коне – и в грязь лицом. А тут ещё вы появились – молодой барин, и всё у вас впереди. Небось, завидует чёрной завистью, хоть и не показывает. Никуда ему больше пути нет, – продолжал Илья, поглядывая на то, как я реагирую на его историю. – Поначалу, верите, требовал, чтобы его барином кликали. А какой же он барин? Смехота одна! Только заносчивый, страсть прямо. Бывало, с мужиками аж в драку лез. Чуть что – за кнут хватался, как бешеный. Пока его пару раз не отмутузили, чтобы угомонился.

Илья замолчал, покачал головой с явным сожалением.

– Ну, видать, мало мутузили. Такой и остался заносчивый.

Я слушал и только головой качал. Игнат… бывший боярин. Это ж надо, как жизнь человека поломать-то может! От земель с крестьянами к старосте в захудалой Уваровке. Это тебе не с менеджера на курьера перейти – здесь вся система координат рушится, весь мир переворачивается с ног на голову.

Теперь-то понятно, почему он такой колючий, как ёж. Гордость боярская осталась, въелась в кости, а власти и мощи – ни гроша. Словно лев в клетке, который помнит вкус свободы, но уже не может разорвать прутья.

Я прикинул, что с таким нужно держать ухо востро. Лучше сразу ставить на место, не давать воли разыграться. Рубить нужно в корне, не давать зазнаться снова.

– А что, Илья? – спросил я, останавливаясь и поворачиваясь к нему лицом. – Совсем он уж безнадёжный, или работать с ним можно?

– Да какой там барин! – махнул рукой Илья и сплюнул под ноги. – Работать-то он умеет, только всё через зубы, со скрипом. Мужики его терпят, но никто не любит. Ты с ним построже, и он, может, тогда и в рамках держаться будет. Ну уж извините, боярин, не мне вас учить.

– Да что ты, Илья, – отмахнулся я. – Мне твой совет дороже золота. Здесь я пока что слепой котёнок.

Илья неожиданно улыбнулся, и лицо его сразу стало добрее, моложе.

– А вы, барин, не гордый. Это хорошо. С таким и мужики работать будут не под кнутом.

Я кивнул Илье и снова погрузился в свои мысли. С Игнатом, может быть, и нужно будет потолковать, но не сразу. Посмотрим, как карта ляжет.

А пока же в Уваровке будут новые люди. Пётр с семьёй – новые рабочие руки, свежая кровь. Фома будет у меня головой для торговли, знает он это дело, как свои пять пальцев. И Машка…

Я снова поймал её взгляд, и она будто нарочно улыбнулась, чуть прищурившись. Сердце снова ёкнуло, пропуская удар. Ведь не моя же Машка… Ну, господи, как же похожа! Те же глаза, тот же разрез, та же улыбка, от которой мир становился ярче. Как будто судьба подмигнула и сказала: «Держись, Алексей, ещё не всё потеряно, всё только впереди.»

Возможно, это и есть тот знак, которого я так долго ждал? Та нить, которая должна связать мою прошлую жизнь с новой? Не может быть всё это случайностью – слишком много совпадений.

Когда мы уже подходили к Уваровке, Илья тронул меня за локоть и обратился:

– Барин, – сказал он, слегка замявшись, – у Петра с Фомой-то там, в Липовке, вещи ещё остались. Можно будет вас просить телегу на завтра взять, сделать ходку, а то и две? Не влезло всё – баулы-то здоровые и скарба много – уйма. Сколько там жили, всё за раз, понятно, что не перевезли.

– Добро, – кивнул я. – Завтра с утра и организуем. Хоть две, хоть три ходки – сколько надо. Главное, чтобы ничего там не забыли. Всё должно быть перевезено до последней ложки. И еще займись тем, чтобы пристроить новых жителей Уваровки как следует. Покажи им, где что, объясни порядки.

Илья аж приостановился, расправив плечи, и гордо кивнул:

– Сделаю, боярин! Даже не переживайте. Всё будет как надо.

В его голосе слышалась такая решимость, что я невольно улыбнулся. Вот оно – когда человек чувствует, что ему доверяют, что на него рассчитывают. Преображается на глазах.

Телега въехала во двор, и я ахнул. Пока меня не было, Митяй вон чего учудил! Двор чистый, сарай возле флигеля стоял ровный, не покосившийся, забор новый из лозы – хоть на выставку выставляй. Чистотой из избы пахло аж сюда. На заборе висели выстиранные простыни, белые, как первый снег. На столе, на улице, стоял большой чан, и по запаху было слышно, что это уха – наваристая, пахучая.

Митяй выскочил навстречу, сияя как медный самовар:

– Барин! Всё по чину! Дом прибрали, забор сплели, печь прочистили!

Парень буквально светился от гордости за проделанную работу. Рубаха мокрая от пота, но глаза горели таким энтузиазмом, что невольно заражали и меня.

Я хлопнул его по плечу, пряча улыбку:

– Ну что ж, приятно, что сказать. Молодец, Митяй. Не ожидал такого рвения.

– А как же, барин! – вскинулся он. – Вы ж меня на хозяйстве оставили. Вон бабы и ужин приготовили.

Дом действительно преобразился. Полы вымыты, мебель подправлена, на столе расставлена немудреная, но чистая посуда.

– Откуда столько энергии, Митяй? – спросил я, искренне удивляясь.

– А когда дело по душе, барин, тогда и силы находятся, – просто ответил он.

Вот она, простая человеческая мудрость. Дай человеку дело по сердцу, покажи, что он нужен, что его труд ценят – и горы свернёт.

Я только присвистнул:

– Ну парень даёт!

Порадовавшись и похвалив Митяя за усердие, я махнул всем прибывшим:

– Айда к столу! Там уха готовая стоит. Давайте все заходим ко мне – Илюхина жена уху наварила, сейчас будем пробу снимать – покушать нужно, подкрепиться. Что ж мы полдня в дороге-то мотались?

Люди потянулись к дому, растирая затёкшие спины и переговариваясь вполголоса. Дети Петра сразу ожили, почуяв запах еды, и принялись носиться вокруг телеги, радуясь, что наконец-то можно размяться.

Уха была просто объедение – пальчики оближешь! Густая, наваристая, с дымком, будто в котелок и правда головешку кинули, как батя в детстве делал на рыбалке. Я хлебнул ложку и аж глаза закрыл от удовольствия.

Мужики, бабы, даже малые дети Петра уплетали уху за обе щеки аж причмокивая.

Машка же сидела почти напротив меня и ела очень аккуратно, будто боялась что-то испачкать или задеть. При этом постоянно улыбалась, поглядывая на меня украдкой из-под длинных ресниц.

Я несколько раз чуть ложку не выронил, встречаясь с её взглядом. Сердце то разгонялось, то замирало – будто я не взрослый мужик, а мальчишка, впервые влюбившийся. Стыдно было признаться себе, но эта девушка что-то во мне перевернула, заставила вспомнить, что значит жить, а не просто существовать.

– Уха-то хороша! – громко сказал Пётр, утирая бороду. – Спасибо, барин, за угощение. Не ожидали мы такого приёма.

– Да ладно тебе, – отмахнулся я. – Все мы теперь в одной деревне будем жить. Надо друг другу помогать.

Маша тихонько улыбнулась этим словам, и мне показалось, что в её глазах промелькнуло что-то особенное – понимание, благодарность, а может, и что-то большее. Но это уже были совсем другие мысли, которые я пока не решался додумывать до конца.

После ужина встал вопрос ночлега. Петьку с семьёй, понятно, к Илье – они, родственники, разберутся, где разместиться. А вот Фому с Пелагеей и Машей я решил к Игнату Силычу отправить. Поманил старосту, что стоял у себя на крыльце, щурясь, как кот на чужой сметане, и говорю ему:

– Игнат, Фому с семьёй прими на постой до завтра, пока не решим, что и как.

Игнат же выпятил грудь, будто генерал перед парадом, и загундосил:

– Это как же, барин? Крестьян да в мой дом? Вас-то, барин, за честь, а этих, – он кинул презрительный взгляд на Фому, – куда? Не по чину это!

Я почувствовал, как вскипела кровь. Подумал: ну, держись, бывший боярин. Встал, выйдя из-за стола и выпалил:

– Значит, так, Игнат Силыч! Ты, видать, забыл или попутал, кто тут барин? Я тебе не князь твой, что в ссылку отправил и не холоп, чтоб твои капризы терпеть. Фома с семьёй – мои люди. И ты их примешь так, как я сказал. А будешь нос воротить – сам в сарай спать пойдёшь, с курями за компанию. И кнут твой, что ты на мужиков поднимаешь сначала на тебе применю, а потом в Быстрянке утоплю. Всё понятно?

Игнат побагровел, словно варёная свёкла, но смолчал – только бородой дёрнул. Мужики же вокруг переглянулись с нескрываемым удивлением. Пелагея кашлянула, прикрывая смущение. А Машка, чёрт возьми, еле сдержала улыбку – видно было, что зрелище ей по душе.

Фома демонстративно подхватив баулы, потопал к избе старосты. Пелагея, понурив голову, поплелась следом, бормоча что-то под нос – наверняка не молитвы. А я подумал: да это ведь только начало. Теперь каждый в деревне будет знать, что новый барин зубы не на полке держит.

Ночь прошла спокойно. Снились мне московские постели с пуховыми подушками. Но просыпался я под пение петухов и мычание коров – звуки, которые в городе услышать было невозможно.

Утром, едва солнце вылезло из-за леса, окрасив небо в розовые и золотистые тона, мы с Ильёй уже были во дворе. К нам подошли Пётр с Фомой – оба с такими лицами, будто всю ночь думали о предстоящих хлопотах. Я показал им на три покосившиеся избы, что стояли, как пьяницы после ярмарки.

– Вот, – говорю, – богатство ваше. Одна изба, та, с которой мы доски дёргали, совсем труха – ветром повалит. Две других тоже так себе, но жить-то пока негде. Так что предлагаю так: Илья и Пётр, давайте дуйте в Липовку за оставшимся добром и смотрите там, чтоб всё забрали – до последнего гвоздя. А мы тут с мужиками прикинем, какая изба побольше или покрепче, и сделаем из неё… ну, как бы два дома в одном, на два входа.

Я не знал, как объяснить им, что такое таунхаус, и лишь добавил:

– Как в городе заморском, короче. Одна стена общая, а живёте отдельно.

Глава 13

Пётр почесал затылок:

– А оно, барин, получится? Не развалится изба-то?

– Получится, – заверил я, хотя сам не был в этом уверен. – Главное – пол крепкий и стены не гнилые. Остальное – дело техники, уж вы то справитесь.

Илья кивнул:

– Ладно, барин, как скажете. Мы с Петром в Липовку поехали, скарб заберем, а мужики, смотрю, рукастые – что-то да сделают.

А я остался с Фомой и мужиками, имена которых я ещё толком не запомнил, те собрались посмотреть на барские затеи. Митяй тоже тут был.

– Ну что, люди добрые, – обратился я к собравшимся, – дело есть. Надо избу под жильё приспособить, да так, чтоб две семьи поместились. Кто что думает?

Один из мужиков, несмело выступил вперёд:

– А я, барин, плотницким делом маленько владею. Глянуть надо сначала, что к чему. Может, и вправду получится что путное сладить.

А Фома хмыкнул и, почесав затылок, проговорил:

– Это вы, барин, ловко придумали. А то староста вчера с нас хотел стрясти деньги за ночь. Ну, мол, постой, предоставил – плати. А я ж купец…

Я не дал ему договорить, перебив:

– Купец, говоришь? – подколол я, ухмыляясь и внимательно всматриваясь в его лицо. – Ну и как, пригодилась твоя торговая жилка, надеюсь, в ноль сторговал?

Тот лишь кивнул, улыбнувшись уголком рта – видимо, что-то сумел вразумительное старосте сказать.

– Ладно, с Игнатом я разберусь, – махнул я рукой, отгоняя эту тему. – Пока что займёмся делом.

Я позвал Степана, Прокопа и ещё пару мужиков. Сперва пошли, посмотрели обе избы. Повезло – та, что была покрепче, она же была и побольше. Брёвна ещё держались крепко, крыша не текла, окна тоже на месте. Можно было работать.

Потом принялся объяснять им, что я хочу из этой избы сделать, что нужно будет переделывать. Мужики стояли полукругом, обступив меня и слушали внимательно, но лица у них становились всё более озадаченными.

– В общем, так, – начал я, размахивая руками. – Одну стену нужно будет посередине поставить. И вот здесь, где окно, с одной стороны нужно будет сделать ещё один вход. В итоге получится, что стена будет делить дом на две части, и у каждой будет свой вход. Очаг будет, правда, один, но это уже как коммуналка. Но я думаю, бабы разберутся на кухне, договорятся как-нибудь. А на следующий год уже и избы нормальные каждый сам себе поставит.

Мужики, конечно, кивали, но в очередной раз в глазах читалось недоумение. Будто, мол, ты точно с луны свалился, барин. Степан даже рот приоткрыл, собираясь что-то сказать, но передумал. Прокоп потирал бороду, явно пытаясь понять смысл затеи.

Мы зашли внутрь избы, и я ещё раз, буквально на пальцах им показал:

– Вот тут вот будет стена, – указал на середину помещения, – а вот тут вот будет дверь, – показал на стену с окном, – а вот здесь вот нужно будет сделать общую кухню.

– Да не смотрите вы так на меня! – воскликнул я, видя их недоумевающие лица. – Ну подумайте сами: возводить сейчас два дома или заниматься ремонтом двух домов – это сколько потребуется времени? И материалов! А у нас нет ни того, ни другого. Два дома чинить – сколько? Месяц уйдёт? А один подлатать, да на два входа сделать – за пару дней управимся. Экономия, мужики, экономия!

Степан почесал голову и неуверенно произнёс:

– Барин, а не будет ли… ну, как бы это сказать… тесновато? Две семьи в одной избе…

– Степан, – терпеливо объяснил я, – посмотри на размер этой избы. Она больше, чем две других вместе взятые. Разделим – и у каждой семьи будет своя половина. Да ещё и общая кухня останется. Это же удобно – бабы могут по очереди готовить.

Прокоп задумчиво кивнул:

– Похоже, и правда барин что-то толковое придумал. Работы меньше, а результат тот же. – Сказал он и мужики принялись за работу.

Удивительно, но Илья с Петром уже прибыли к обеду – сделали одну ходку. Привезли вещи: сундуки, горшки, какие-то узлы – всё это было в телеге сложено так плотно и перемотано верёвками, что казалось, будто всё трещит по швам. Телега скрипела под тяжестью поклажи, а лошадь фыркала от натуги.

– Эх, еле доехали, – пыхтел Илья. – Ещё две такие ходки – и всё перевезём.

– Дороги-то какие, – добавил Пётр, потирая натруженную спину. – Колёса чуть в ухабах не поломали.

Они быстро перекусили тем, что бабы собрали на стол. Запили холодным квасом из кувшина, вытерли рты рукавами и снова уехали.

Фома, глядя им вслед, лишь вздохнул тяжело:

– Эх, барин, завтра-то мне придётся ехать. Мои пожитки там ещё. И вот что хотел ещё спросить, барин…

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил:

– Вот Петька – понятно, зачем он тебе. Рукастый парень, плотник, кузнец от Бога, мастер на все руки. Понятно, зачем за него вступился. А я-то тебе зачем сдался?

Я прищурился, прикидывая, стоит ли говорить всю правду, и выдал ему те мысли, которые крутились у меня в голове по дороге из Липовки в Уваровку – между переглядываниями с Машкой и размышлениями о будущем.

– Фома, – начал я, оглядывая его внимательно, – ты же купцом был, и вроде бы не из последних. То есть голова должна хорошо варить. Есть торговая жилка, связи, поди, какие-то остались. Так что найдём для тебя работу, даже не переживай. Есть у меня мысли.

А сам подумал: знания из торговли XXI-го века вряд ли напрямую пригодятся, разве что какой-то маркетинг применить да рекламу придумать. Понятно, что не интернет и не радио, но на ярмарки каких-то зазывал привлечь, слухи пустить, людей заинтересовать можно. В общем, придумаем.

– Фома, не переживай, – похлопал я его по плечу. – Торговцы везде нужны. А уж с твоим опытом… Может, и лавочку какую откроем, или с ярмарок начнём. Главное – голова на плечах есть, а остальное приложится.

Фома кивнул, но в глазах ещё читалось сомнение. Впрочем, это было понятно – человек привык к одному образу жизни, а тут всё менялось. Но я был уверен: толковый мужик всегда найдёт себе применение.

Тем временем мужики продолжали работать в избе. Работа закипела – и это радовало. Значит, дело пошло.

Заглянул к мужикам, что переделывали избу в импровизированный таунхаус. Я окинул взглядом их работу – Степан с Прохором орудовали топорами, как заправские плотники. Стругая доски, что-то вытёсывая, вбивая клинья – в общем, делали стену, чтобы делила дом пополам – все, как я говорил. На удивление доски ложились очень ровно.

Степан ловко управлялся с рубанком. Стружки летели из-под его инструмента длинными кудрявыми лентами, а доска под его умелыми движениями становилась гладкой, как зеркало. Прохор, все так же ворчал, но подгонял соединения с точностью часовщика. Работали слаженно, как будто много лет трудились в паре.

Щели, которые всё-таки были, их заделывали мхом. А другие места – глиной с соломой, замешанной до консистенции густой сметаны. Не дворец, конечно будет, но для уваровки сойдёт с лихвой.

– Молодцы, орлы! – бросил я. – Главное, над каждой дверью вывеску повесьте, а то Пётр с Фомой вечером напьются пива, да ещё в чужие горницы ломиться будут!

Мужики загоготали, Степан даже рубанок от смеха выронил. Прохор подхватил:

– А мы уже думали об этом, барин, чтобы таблички с именами вырезать! А то и впрямь перепутать можно.

– Только Митяй пусть грамотно напишет, – добавил Степан, утирая пот рукавом. – А то у нас тут не все с буквами дружат.

А я же, прикинув, что они без меня лучше справятся, чем со мной – нечего над головой стоять – вернулся в дом. В доме всё сияло, как после генеральной уборки. Полы выскоблены до белизны, ручники свежие, даже воздух пах чистотой, с лёгким дымком от печи.

Митяй, зараза, расстарался, пока я в Липовку ездил. Даже в углах не осталось ни пылинки. Я прошёлся по горнице, присел на шершавую лавку – новую, видимо, Степан с Прохором успели выстругать. И тут вдруг меня посетила одна мысль.

Интересно, а что на чердаке? Ведь в старых домах всегда должен валяться хлам интересный. Всё, что жалко выбросить, но и пользы особой нет, должно было перекочевать на чердак. А может быть, оно мне и пригодится – мало ли там горшки какие-то годные завалялись, а может, клад какой-то там спрятан столетней давности. Чем чёрт не шутит? И почему бы не глянуть?

Я забрался по скрипучей лестнице, которая под моим весом трещала, как та телега по дороге в Липовку. Чуть не треснулся головой о балку – потолок здесь был совсем низкий. Тут было очень пыльно, пахло прелой соломой и чем-то кисловатым – как квас, который забыли ещё прошлым летом.

Глаза постепенно привыкли к полумраку. Сквозь щели в кровле пробивались тонкие лучи солнца, в которых плясали мириады пылинок. И действительно, вещей было много – целый склад всякой всячины. Тут и какие-то горшки были, причём некоторые выглядели вполне прилично. И кочерга старая, но крепкая. А вон прялка стояла чуть поодаль – резная, красивая, явно дело рук мастера. Наверняка могла бы ещё послужить, если её почистить да смазать. Вон, Фома говорил, что Машка рукодельница – подарить ей, что ли?

Здесь же валялись какие-то инструменты – ржавые, но, возможно, ещё годные к употреблению после основательной чистки. Видел я и связки сушёных трав под самой крышей – должно быть, лекарственные, судя по запаху. А в углу громоздились какие-то мешки.

Но меня больше всего заинтересовала небольшая куча чего-то неизвестного, которая была накрыта рогожей или парусиной – не научился ещё различать эти материалы. Приподняв её и обчихавшись от поднятой пыли – она поднялась целой тучей, заставив меня закашляться и вытереть слёзы – я увидел сундук.

Явно старый, окованный железом, с ржавым замком. Сундук был добротный, из толстых досок, которые потемнели от времени до цвета старого мёда. На крышке виднелись какие-то потёртые узоры – то ли резьба, то ли просто следы от долгого использования.

Замок открылся буквально с третьего пинка. Внутри лежали какие-то тряпки, которые уже вряд ли можно было использовать по прямому назначению – время и моль сделали своё дело. Но я достал, развернул – да, это была одежда. Мужская рубаха, штаны, что-то похожее на кафтан. Материя была добротная когда-то, но теперь местами прохудилась.

Под одеждой обнаружилось ещё кое-что интересное: пару глиняных мисок – целых, только пыльных. Несколько кожаных ремешков, пришедших в негодность. Куски бересты, свёрнутые трубочками. Я стал присматриваться внимательнее и увидел, что несколько свёртков завёрнуты в парусину и ещё и перевязаны бечёвкой.

Эти узелки выглядели по-особенному – аккуратно завёрнутые, тщательно перевязанные. Видно было, что их готовили для долгого хранения, вкладывая в это дело душу.

Сердце забилось чаще. Неужели действительно что-то ценное? Я осторожно развязал первый узелок, стараясь не повредить старую бересту.

Аккуратно развернул, чтобы, не дай Бог, это всё добро не превратилось в пыль. Но на удивление, береста была не пересохшей, а очень даже эластичной – словно вчера содрали с берёзы. Присмотрелся – вот тебе на, записи! Почерк, конечно, корявый, не каллиграфический, но очень даже разборчивый. Видать, кто-то из предков, может, дед Егора Воронцова, а может, ещё и прадед писал, выводя каждую букву с особой тщательностью.

Стал разбираться в записях. В основном всё про то, сколько оброка было собрано с крестьян, какие долги числились за соседними деревнями – в общем, ничего особо интересного. Цифры, имена, расчёты… Но тут взгляд зацепился за небольшие наброски в самом конце, будто приписанные второпях. Как бы это назвать? Заметка, что ли? Записочка на скорую руку.

«За перекатами, но на другом берегу, песок добрый нашёл. Мелкий такой, не как на берегу нашем, да ещё и блестит на солнце, будто звёзды в нём живут. Не ведовал такого ранее. Для чего годится – не знаю, но чует сердце – дело тут важное кроется».

Я ещё раз вчитался, прикинул и аж присвистнул. Песок с блестинками! Да это ж, поди, кварц самый настоящий! А как материал такой может быть полезен… Для стекла, для всяких химических штучек, да мало ли для чего ещё. Вспомнить бы еще как это все делается. В Москве за такой песочек денежки неплохие платили бы.

– Ну, спасибо тебе, дед! – проговорил я вслух, бережно сворачивая берестяную грамоту.

– Митяй! – гаркнул я, спускаясь с чердака. – Бери мешок, идём на Быстрянку, дело есть серьёзное!

Митяй выскочил, как чёрт из табакерки, глаза горят, будто я ему в поход на поляков предложил идти.

– Куда, барин? Зачем? – затараторил он, но при этом уже схватил холщовый мешок и принялся его проверять на прочность.

– Увидишь, – хмыкнул я, держа интригу. – Пошли, не трынди попусту. Дело хорошее нас ждёт. Важное, я бы даже сказал. – Еще напустил загадочности я.

Мы довольно быстро дошли до Быстрянки, до того места, где бурлил перекат. Он прямо пенился, как пиво, только налитое в кружку неопытной рукой. Вода била о камни с такой силой, что брызги летели на несколько метров вокруг, создавая в воздухе мелкую водяную пыль, в которой играли солнечные лучи.

Я приостановился, снова прикидывая, где бы лучше водяное колесо поставить да закрепить для мельницы, о которой я мечтал. Место-то знатное – течение сильное, берег крепкий, камни подходящие. Надо будет сюда Петра сводить. Илья и Фома говорили, что он мужик рукастый, вот с ним и обсужу, как мою идею в жизнь воплотить. Представлял уже, как колесо будет вертеться, как зерно молоть будем, как вся деревня оживёт от такого дела.

А пока нужно было идти дальше, искать тот самый песок с блестинками. Место тут было широкое, река разливалась, будто хотела показать всю свою мощь. Перебраться на другую сторону было бы проблематично – течение слишком сильное, да и глубина, поди, приличная. Поэтому поднялись вверх по течению, туда, где река немного сужалась, зажатая между двумя холмами.

Нашли место, где расстояние между берегами было совсем небольшим. Стали напротив самого узкого места – метров тридцать. Я разулся, стал снимать штаны, аккуратно складывая одежду и сворачивая ее в свёрток.

Митяй на меня смотрел удивлённо, словно барин окончательно ума лишился.

– Ты пойдёшь со мной или здесь будешь ждать, как Хатико? – спросил я, уже стоя по колено в ледяной воде.

Митяй вздохнул, покачал головой, но тоже принялся раздеваться.

– Кто такой эта ваша Хатико, я не знаю, но если барин утонет, кто меня покормит? – проворчал он, ступая в воду.

Вода была холодная – аж зубы сводило, а течение было таким сильным, что так и норовило сбить с ног. Каждый шаг давался с трудом, приходилось нащупывать ногами камни, проверять, не скользкие ли. Дно было неровное – то мелко, по щиколотку, то вдруг провал по пояс.