Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Соавторы: Ник Тарасов,,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 256 (всего у книги 344 страниц)

Я снова прошёлся по кабинету.

– Мы вступаем в гонку, друзья мои. И приз в этой гонке – не деньги и не ордена. Приз – это будущее России. Если мы опоздаем, если позволим погоде или врагам остановить нас… мы проиграем войну, которая ещё даже не началась.

Я остановился перед ними.

– Завтра на рассвете начинаем. Николай – ты готовишь цех для работы с новым составом. Ищи экструдеры, прессы, всё, что может давить густую массу на провод. Александр – ты собираешь экспедицию. Карты, геодезические инструменты, оружие. Хоть спите в сёдлах, но то, что я сказал – сделайте.

– Есть, – коротко ответил Зайцев, вставая.

Николай тоже поднялся. Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

– Вы что-то знаете, Егор Андреевич, – сказал он не вопросительно, а утвердительно. – Что-то такое, о чём не говорите. Эта «гуттаперча», эта уверенность в диверсиях…

– Знаю, Коля, – я положил руку ему на плечо. – Я знаю, что мы не одни в этом мире умные. И что наши конкуренты не дремлют. Этого достаточно?

– Достаточно, – вздохнул он. – Если вы говорите, что надо – значит, надо. Мы сделаем.

Они ушли. Я слышал, как внизу хлопнула тяжёлая входная дверь, как зацокали копыта по мокрой брусчатке.

Я остался один в тишине кабинета. Дождь всё так же барабанил в стекло, выбивая свой бесконечный ритм. Но теперь этот ритм не казался мне похоронным маршем. Это была дробь барабанов перед атакой.

Я подошёл к столу, взял перо и придвинул к себе чистый лист. Нужно было набросать чертёж установки для нанесения горячей гуттаперчи на провод. «Инженер» советовал использовать температуру 140 градусов. Что ж, спасибо за совет, ублюдок. Я им воспользуюсь.

Но я добавлю кое-что от себя. Я придумаю, как армировать эту изоляцию. Как сделать так, чтобы твой хвалёный «Проект Перелом» сломал об неё зубы.

Работа предстояла адская.

Глава 2

Следующие три дня слились для меня в одну сплошную, лихорадочную гонку со временем. Сон стал роскошью, еда – топливом, которое я закидывал в себя на ходу, не чувствуя вкуса. Мой кабинет превратился в штаб, а лаборатория Ричарда – в поле битвы, где мы сражались не с болезнями, а с самой природой материи.

Ричард, к его чести, воспринял мою новую одержимость с тем спокойным английским стоицизмом, который меня всегда в нём восхищал. Когда я ворвался к нему в лазарет с безумными глазами и потребовал всё, что он знает о тропических растениях, он лишь аккуратно отложил скальпель, которым чистил инструменты, и спросил: «Опять спасаем империю, Егор Андреевич?»

– Хуже, Ричард. Мы спасаем будущее, – ответил я.

Теперь мы сидели в его лаборатории, окружённые колбами, ретортами и запахом, от которого у нормального человека слезились бы глаза. На столе перед нами лежали бумаги с чертежами, заметками и несколько моих набросков.

– Гуттаперча… – Ричард задумчиво вертел в руках кусок засохшей смолы, который нам чудом удалось найти у одного тульского антиквара. Это была старая, потрескавшаяся трость, которую мы безжалостно распилили. – Palaquium gutta. Семейство Сапотовые. Растёт на Малайском архипелаге. Местные жители используют сок для рукояток ножей и… кажется, для ловли птиц, как клей.

– Да, – кивнул я, наблюдая, как Ричард нагревает небольшой осколок трости над спиртовкой. – При нагревании она размягчается, становится пластичной, как глина. При остывании твердеет, но сохраняет форму. Это идеальный изолятор, Ричард. Вода ей нипочём.

– Но вы говорили, что она хрупкая на холоде, – заметил англичанин, тыкая пинцетом в размягчённую массу. – Смотрите, она уже твердеет. Если мы покроем ею провод, а потом ударит мороз…

– Она рассыплется, как стекло, – закончил я за него. – Поэтому нам нужна не просто гуттаперча. Нам нужен новый материал. Модифицированный.

Я подошёл к полке с реактивами и взял банку с жёлтым порошком.

– Сера? – Ричард поднял бровь. – Вы хотите смешать органическую смолу с серой? Это алхимия, Егор Андреевич.

– Это химия, друг мой. Химия полимеров, – я поставил банку на стол. – Нам нужно найти способ «сшить» молекулы гуттаперчи с помощью серы. Создать поперечные связи. Если мы подберём правильную температуру… мы получим материал, который будет гнуться на морозе, но не ломаться. И не потечёт на жаре.

Ричард посмотрел на меня с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда я предлагал использовать эфир для наркоза или мыть руки хлоркой перед операцией. Смесь скепсиса и любопытства.

– Вы говорите так уверенно, словно уже видели этот материал, – проницательно заметил он.

– Видел, – коротко ответил я, не вдаваясь в подробности о покрышках автомобилей и резиновых сапогах из моего времени. – Во сне, Ричард. В том же сне, где видел телеграф.

Он вздохнул, понимая, что большего я не скажу, и поправил пенсне:

– Хорошо. Допустим. Но где мы возьмём сырьё? Трость антиквара – это грамм двести, не больше. Нам нужны тонны.

– Иван Дмитриевич уже отправил курьеров, – успокоил я его. – В Петербурге, в порту, наверняка есть склады Ост-Индской компании или голландских купцов. Гуттаперча там считается экзотикой, но она есть. Я велел скупать всё. Любые изделия, сырец, застывший сок. Всё, что найдут.

– А пока курьеры скачут, – Ричард взял ступку и пестик, – мы будем тренироваться на этой несчастной трости?

– Да. Мы должны найти формулу. Пропорции. Температуру. Сколько серы? Пять процентов? Десять? Тридцать? При какой температуре она вступает в реакцию, но не сжигает смолу? Сто двадцать градусов? Сто сорок?

Ричард посмотрел на кусочек смолы, потом на банку с серой, потом на меня. В его глазах зажёгся азарт исследователя.

– Знаете, Егор Андреевич, – усмехнулся он, – в Англии меня считали неплохим хирургом. Но здесь, с вами, я чувствую себя средневековым магом, который варит философский камень.

– Поверь мне, Ричард, этот камень будет подороже золота, – серьёзно ответил я. – Приступаем.

* * *

Следующие часы превратились в бесконечную череду проб и ошибок. Мы толкли серу, плавили гуттаперчу, смешивали, грели, остужали. Лаборатория наполнилась удушливым запахом палёной резины и тухлых яиц.

– Опыт номер двенадцать, – констатировал Ричард, вынимая из тигля чёрный, обугленный комок. – Слишком высокая температура. Сера выгорела, смола разложилась.

– Снижаем до ста тридцати, – скомандовал я, делая пометку в журнале. – И меньше серы. Попробуем три процента.

Мы работали как одержимые. Ричард взвешивал ингредиенты с аптекарской точностью, я следил за температурой масляной бани, в которой грелся тигель. Мы создали примитивный термостат, чтобы контролировать температуру.

К вечеру у нас на столе лежало с десяток образцов. Одни были липкими, как мёд. Другие крошились в пальцах. Третьи были твёрдыми, как эбонит.

– Мы ищем баланс, – бормотал я, разглядывая очередной неудачный кусок. – Нам нужна эластичность резины и прочность пластика.

Ричард устало потёр глаза:

– Егор Андреевич, может, перерыв? Мы дышим парами серы уже шесть часов. Это не очень полезно для здоровья, даже если мы изобретаем панацею. Да и что такое ваш этот пластик, я не совсем понимаю, честно говоря…

– Ещё один опыт, – упрямо сказал я, отмахнувшись на его оговорку про пластик. – Попробуем добавить оксид свинца. Я читал… вспомнил, что он может ускорить реакцию. Как катализатор.

Ричард молча кивнул, достал банку с глётом.

Мы смешали гуттаперчу, серу и немного свинцового глёта. Нагрели смесь до ста сорока градусов. Держали двадцать минут, постоянно помешивая стеклянной палочкой. Масса стала тёмно-коричневой, густой, тягучей.

Потом мы вылили её на металлическую пластину и дали остыть.

Когда образец затвердел, я взял его в руки. Он был тёплым, гладким. Я попробовал согнуть его. Он подался, упруго сопротивляясь, но не сломался и не треснул. Я отпустил – он вернул форму.

– Ричард, – тихо позвал я. – Смотри.

Он подошёл, взял пластинку, согнул её пополам. Материал выдержал. Он поцарапал его ногтем – следа почти не осталось.

– Похоже на очень плотную кожу, – заметил он. – Или на подошву английского ботинка.

– А теперь главное, – я взял молоток и зубило, отколол кусочек льда от глыбы, которую нам приносили для охлаждения змеевиков, и бросил образец в миску со льдом, посыпав сверху солью, чтобы понизить температуру ещё сильнее.

Мы ждали десять минут. Десять минут тишины, нарушаемой только тиканьем часов на стене.

Потом я достал образец. Он был ледяным, покрытым инеем.

– Ну же, – прошептал Ричард.

Я резко согнул пластинку.

Она не хрустнула. Она согнулась. Чуть туже, чем тёплая, но она не сломалась. Ни единой трещины.

– Эврика, – выдохнул я, чувствуя, как с плеч сваливается гора. – Мы нашли это. Вулканизация.

Ричард смотрел на кусочек тёмной материи с благоговением.

– Мы изменили природу вещества. Мы заставили тропический сок работать в русской зиме.

– Мы только начали, Ричард, – я вытер пот со лба. – Теперь нам нужно масштабировать это. Нам нужны котлы, прессы, экструдеры. Нам нужно покрыть этим составом сто сорок вёрст провода. И сделать это быстро.

– Что такое экструдеры, Егор Андреевич, – снова с недоумением спросил Ричард.

– Это такая машина, автоматизированная, которая будет делать нам оболочку на медный провод.

В дверь постучали. Это был Захар.

– Барин, – он заглянул в лабораторию, морщась от запаха. – Там курьер от Ивана Дмитриевича. Срочный пакет.

Я вышел в коридор, срывая сургучную печать на ходу. В письме было всего несколько строк:

«Склады в Петербурге пусты. Гуттаперчи нет. Кто-то выкупил всё три дня назад. Весь запас Ост-Индской компании ушёл неизвестному покупателю. Следы ведут в Москву».

Я скомкал письмо. Интересно, как так быстро ему удалось передать информацию? Голубиная почта? Ладно, не важно – это его секреты.

Значит, «Инженер». Он знал. Он просчитал этот ход. Он скупил гуттаперчу, чтобы оставить меня без изоляции. «Используй гуттаперчу, идиот», – написал он мне, а сам перекрыл кран. Издевался.

Я вернулся в лабораторию. Лицо моё, видимо, было страшным, потому что Ричард отступил на шаг.

– Что случилось?

– У нас проблема, Ричард, – сказал я ледяным тоном. – Сырья нет. Наш конкурент скупил всё.

– И что теперь? – растерянно спросил врач. – Всё зря? Формула бесполезна?

Я посмотрел на удачный образец, лежащий на столе.

– Нет. Не зря. Если нет гуттаперчи… мы найдём замену. Природа щедра, Ричард. В России тоже есть растения, которые дают млечный сок. Одуванчик? Нет, мало. Бересклет? Возможно.

– Мы найдём наш русский каучук, Ричард. Или я синтезирую его из дёгтя и сажи, клянусь Богом. Но мы не остановимся.

В этот момент я понял, что война технологий перешла в новую фазу. Фазу ресурсного голода. И я был готов грызть землю зубами, но найти решение.

* * *

Письмо от Ивана Дмитриевича, в котором сообщалось, что склады Ост-Индской компании пусты, лежало на столе как приговор. Если «Инженер» перекрыл мне кислород в столицах, я должен был научиться дышать жабрами.

Я вызвал Ивана Дмитриевича снова. На этот раз встреча проходила не в кабинете, а в более приватной обстановке – в малой гостиной, подальше от лишних ушей прислуги. Глава местной Тайной канцелярии выглядел мрачнее тучи. Он не привык проигрывать, а пустые склады в Петербурге были для него личным оскорблением.

– Мы опоздали, Егор Андреевич, – констатировал он сухо, не притрагиваясь к чаю. – Мои люди перевернули портовые документы. Партия гуттаперчи была выкуплена через подставных лиц. След теряется где-то на московском тракте. Ваш… конкурент знает своё дело.

– Он знает логистику, – поправил я, нервно расхаживая по комнате. – Он знал, где искать. Но он не может скупить всё. Это физически невозможно.

Иван Дмитриевич поднял бровь:

– Выкуплена вся коммерческая партия.

– Коммерческая – да. Но есть ещё розница. Есть частные запасы. Есть, в конце концов, наука и медицина.

Я остановился напротив него, упёршись руками в спинку кресла.

– Иван Дмитриевич, мне плевать на большие партии. Мне нужен каждый фунт, каждая унция этой проклятой смолы, которую вы сможете найти в Российской Империи. Поднимите свою сеть. Всех агентов, всех осведомителей.

– Где искать? – он достал блокнот. – Если склады пусты…

– В аптеках, – жёстко сказал я. – Гуттаперчу используют для изготовления хирургических шин, иногда как средство от кожных болезней. Трясите лекарей. Трясите профессоров химии в университетах – у них в лабораториях должны быть образцы.

Иван Дмитриевич быстро писал, перо скрипело по бумаге.

– Далее, – продолжил я, чувствуя, как мозг работает на предельных оборотах. – Антиквары и лавки колониальных товаров. Трости, рукоятки хлыстов, дорогие шкатулки, даже некоторые виды посуды. Скупайте всё, что сделано из «малайской смолы». Мне всё равно, сколько это стоит. Ломайте, плавьте, везите сюда.

– Это будет капля в море, – заметил он скептически. – По крохам собирать тонны?

– С миру по нитке – голому рубаха, – огрызнулся я. – А нам нужна не рубаха, а изоляция. Если мы соберём хотя бы на первые десять вёрст критических участков – это уже победа. Остальное… остальное будем искать за границей. Шлите курьеров в Кёнигсберг, в Гамбург. В обход Петербурга. Пусть везут контрабандой, если надо. Но гуттаперча должна быть здесь.

Иван Дмитриевич захлопнул блокнот и спрятал его в карман.

– Задача ясна. Это будет… необычно. Мои агенты привыкли искать заговорщиков, а не старые трости и диковинные шкатулки. Но, учитывая ставки…

– Ставки – это жизнь, Иван Дмитриевич. Если линия встанет зимой, «Инженер» выиграет. А если выиграет он – выиграет Наполеон. Вы это понимаете?

– Предельно, – он встал, поправляя мундир. – Я раздам инструкции немедленно. Каждый аптекарь от Варшавы до Казани будет опрошен. Если у кого-то завалялся кусок этой дряни, мы его достанем.

* * *

Едва за Иваном Дмитриевичем закрылась дверь, я велел седлать лошадей. Путь лежал на завод, в царство Савелия Кузьмича.

Если гуттаперча была первой половиной уравнения вулканизации, то второй была сера. И здесь я не мог полагаться на случайные аптечные запасы. Мне нужна была чистая, элементарная сера, и много.

На заводе царил привычный грохот. Пневматические молоты, моё детище, ухали, сотрясая землю, но я прошёл мимо механического цеха прямиком в дальний угол двора, к старым кузням.

Савелий Кузьмич был там. Он осматривал партию новых осей для телег, вытирая руки промасленной ветошью. Увидев меня, он степенно поклонился, но в глазах мелькнула настороженность. Мои визиты в последнее время означали только одно: новые проблемы или новые безумные задачи.

– Здравия желаю, Егор Андреевич, – прогудел он в бороду. – Что, опять паровая машина захандрила? Или новые чертежи привезли?

– Хуже, Савелий Кузьмич, – я подошёл ближе, стараясь перекричать шум завода. – Мне нужна сера.

Кузнец удивлённо моргнул:

– Сера? Горючая которая? Так её у нас навалом, барин. Вон, в бочках стоит, для чернения используем, да и пороховые иногда спрашивают.

– Нет, – я покачал головой. – Та, что в бочках – грязная. Там земли половина, да примесей всяких. Мне нужна чистая. Жёлтая, как яичный желток, и чтобы без единой соринки.

Савелий почесал затылок, оставив на лбу чёрную полосу сажи:

– Чистая… Это ж как у аптекарей? Так где ж я вам её столько возьму? Мы ж железо куём, а не зелья варим.

– Значит, будем варить, – отрезал я. – Савелий, это вопрос государственной важности. Мне нужно организовать очистку. Прямо здесь, на заводе.

– Очистку? – он посмотрел на меня как на умалишённого. – Егор Андреевич, сера – она ж дьявольский дух имеет. Ежели её плавить начать, тут дышать нечем будет. Рабочие разбегутся.

– Не разбегутся, если фильтрацию выхлопов правильно организовать – из угольных фильтров, выводы вывести трубами далеко за завод, – жёстко сказал я. – Слушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты взял ту серу, что есть – комковую, грязную, природную, какую привезут с Урала – и перегнал её.

Я присел на корточки и прутиком начертил на земляном полу схему.

– Вот смотри. Берём чугунный котёл. Большой. Закладываем туда сырьё. Герметично закрываем крышкой. От крышки ведём трубу – керамическую или чугунную, но лучше керамику, чтобы не разъело. Трубу эту – в камеру охлаждения. В другой сосуд, можно кирпичный, но обмазанный глиной изнутри.

Савелий наклонился, разглядывая мой рисунок. Кузнечная смекалка уже заработала, вытесняя удивление.

– Как самогонный аппарат, что ли? – хмыкнул он.

– Да! – я ткнул пальцем в землю. – Принцип тот же. Греем котёл. Сера плавится, потом кипит. Пары поднимаются, идут по трубе. Грязь, камни, земля – всё остаётся в котле. А в холодном сосуде пары оседают чистым жёлтым порошком. Сублимация.

– Субли… тьфу ты, язык сломаешь, – проворчал Савелий. – А греть чем? Огнём открытым нельзя, вспыхнет – ползавода на воздух взлетит.

– Умница, – похвалил я. – Огнём нельзя. Сделаешь печь с закрытой топкой, чтобы пламя котла не касалось, только жар шёл. И все стыки глиной промазать так, чтобы ни щелочки. Если воздух попадёт внутрь горячего котла – бахнет.

Савелий выпрямился, вытирая руки. Лицо его стало серьёзным.

– Опасно это, Егор Андреевич. «Адская кухня» получится.

– Знаю. Поэтому и прошу тебя. Больше никому не доверю. Выдели место на отшибе, у реки, подальше от основных цехов. Сколоти навес. Возьми самых толковых мужиков, кто не пьёт и с головой дружит. Я дам чертежи печи сегодня к вечеру.

Кузнец вздохнул тяжело, всей грудью, словно мехи раздул.

– Ну, коли надо… Сделаем. Гончара позову, трубы ладить. Котлы у нас есть старые, переделаем. Но вонять будет, барин… На всю округу.

– Пусть воняет, фильтры поставь, не забудь, – зло сказал я, глядя на дымящие трубы завода. – Главное, чтобы к зиме у меня были бочки с чистой серой. Иначе нам всем эта зима последней покажется.

* * *

Следующие дни превратились в лихорадочную гонку.

Иван Дмитриевич сдержал слово. Его сеть заработала с эффективностью хорошо смазанного механизма. Каждое утро к моему дому подъезжали курьеры с небольшими свёртками.

Улов был пёстрым и жалким, но он был.

Из Тульской губернской аптеки привезли три фунта старых гуттаперчевых пластин. Из Москвы доставили конфискованную у какого-то контрабандиста партию малайских статуэток – уродливых божков, вырезанных из тёмной, твёрдой смолы. Какой-то помещик, желая выслужиться перед Тайной канцелярией, прислал свою коллекцию тростей – две из них оказались гуттаперчевыми.

Мы с Ричардом и Николаем Фёдоровым принимали всё. Ломали, пилили, сортировали. Лаборатория превратилась в склад старьёвщика.

А на берегу реки, за заводской оградой, Савелий Кузьмич строил свой «адский самогонный аппарат».

Я приезжал туда каждый день. Видел, как растут кирпичные стены печи, как гончары, ругаясь, подгоняют керамические трубы, обмазывая стыки жирной глиной. Савелий гонял рабочих нещадно, проверяя каждый шов. Он понимал: малейшая искра, малейшая утечка паров серы – и всё превратится в огненный факел.

Сырьё – грязные жёлто-серые глыбы самородной серы – уже везли с уральских складов Строганова, где она лежала никому не нужная веками.

Время утекало сквозь пальцы. «Инженер» где-то в Москве наверняка пил шампанское, уверенный, что его диверсия с закупкой удалась. Он думал, что оставил меня без материалов.

«Идиот», – вспомнил я его письмо.

Ну что ж. Посмотрим. Я собирал свой «резиноид» по крупицам, из мусора и грязи, из аптечных остатков и древних камней. Это было не изящное производство двадцать первого века. Это была грубая, грязная, опасная работа века девятнадцатого.

Но именно так здесь ковалась победа.

Глава 3

Дождь за окном сменился мокрым снегом – первым в этом году, ранним и злым. Белые хлопья таяли, едва коснувшись грязной брусчатки заводского двора, но для меня это был не просто каприз погоды. Это был таймер. Тикающий, неумолимый механизм, отсчитывающий время до катастрофы.

Я сидел в лаборатории, вертя в руках кусок медной проволоки, той самой, которую мы уже начали покрывать нашим эрзац-составом из гуттаперчи и серы. Чёрная, блестящая, пахнущая палёной резиной жила выглядела надёжно. Химия сработала. Мы победили холод, победили хрупкость изоляции.

Но победили ли мы физику?

Я с силой потянул проволоку за концы. Медь – металл благородный, но мягкий. Податливый. Под пальцами я почувствовал, как жила едва заметно, но всё же поддалась, удлинилась.

– Пластическая деформация, – пробормотал я себе под нос, и холод, не имеющий отношения к погоде, пополз по спине.

В голове всплыла картинка из учебника физики за восьмой класс: обледенение проводов. Ледяная муфта. Я представил наши пролёты между столбами. Пятьдесят, иногда семьдесят метров. Медный провод, даже в изоляции, весит немало. А когда на него налипнет мокрый снег? Если ударит ледяной дождь, превратив тонкую нить в толстый ледяной трос? Вес увеличится в десятки раз.

Медь не выдержит. Она просто растянется под собственной тяжестью и тяжестью льда, изоляция лопнет от натяжения, а потом – обрыв. Или, что ещё хуже, провод провиснет до земли, где его порвут лоси, кабаны или просто зацепит проезжающая телега.

«Инженер» смеялся над моей изоляцией. Но он ничего не сказал про механическую прочность. Почему? Ждал, когда я споткнусь сам? Или считал это очевидным для «идиота»?

Я отшвырнул кусок провода и резко встал.

– Захар! – гаркнул я в коридор. – Зови Николая и Александра. Снова.

– Да они ж только прилегли, Егор Андреевич, – донёсся из-за двери жалобный голос верного помощника. – Александр Петрович прямо на тюках с пенькой уснул в сарае…

– Буди! – рявкнул я. – И тащи сюда моток самой крепкой бечёвки, что найдёшь. И пеньковый канат. Живо!

* * *

Когда они вошли, на них было больно смотреть. Николай Фёдоров осунулся, под глазами залегли тёмные круги, пенсне держалось на носу только чудом. Александр Зайцев выглядел ещё хуже: сюртук в пятнах сажи и серы, руки дрожат, в глазах – немая мольба о пощаде. Они выкладывались на двести процентов, перестраивая производство под вулканизацию, и считали, что худшее позади.

Мне предстояло стать тем, кто скажет им, что ад только начинается.

– Мы не можем вешать провод так, как планировали, – сказал я вместо приветствия, бросая на стол моток пенькового каната.

Зайцев моргнул, словно не понимая русского языка. Николай снял пенсне и начал медленно протирать его полой сюртука, выигрывая время.

– Егор Андреевич, – начал он осторожно, как говорят с буйнопомешанным. – Мы запустили экструдеры. Савелий Кузьмич наладил подачу серы. Первые вёрсты нового провода уже мотаются на катушки. Мы готовы тянуть.

– Если мы натянем эту медь на столбы, – я ткнул пальцем в чёрный провод, – первый же ледяной дождь оборвёт её к чертям собачьим. Медь мягкая. Она не выдержит веса льда и ветра на длинных пролётах.

– Но мы же натягивали! – вспыхнул Зайцев, и в его голосе прорезалась истерика. – До Помахово висит! И ничего!

– До Помахово было лето, Саша! – я ударил ладонью по столу. – И пролёты мы там делали короче. А сейчас мы идём через леса, через овраги, где столбы будут стоять редко. Зимой на проводе нарастёт пуд льда. Медь растянется, истончится и лопнет. Мы построим линию, которая умрёт в феврале.

В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, ватная.

– И что вы предлагаете? – тихо спросил Николай. – Заменить медь на железо? Но сопротивление… Сигнал затухнет через пять вёрст.

– Нет. Медь остаётся для тока. Но нам нужен хребет. Скелет, который возьмёт на себя нагрузку.

Я взял со стола толстый пеньковый канат, просмолённый, грубый, пахнущий дёгтем. Рядом положил тонкий медный провод в нашей новой чёрной изоляции.

– Мы пустим их парой, – я начал прикладывать провод к канату. – Канат натягиваем между столбами как струну. Он держит вес. Он держит ветер. А медный провод… мы подвязываем к нему снизу. Свободно, без натяжения.

Я схватил кусок шпагата и быстро примотал провод к канату в двух местах.

– Вот так. Канат – несущий элемент. Провод – только передатчик сигнала. Если дерево упадёт на линию – канат выдержит или спружинит. Если лёд налипнет – он налипнет на толстую пеньку. Медь останется целой.

Александр смотрел на мою конструкцию с ужасом.

– Егор Андреевич… – прошептал он. – Вы понимаете, что это значит?

– Понимаю.

– Это значит… – голос студента сорвался на крик. – Это значит двойную работу! Нам нужно не просто тянуть провод. Нам нужно тянуть канат! Нам нужно вязать их каждые полметра! Это тысячи узлов на версту! Это… это замедлит нас втрое!

– Не втрое, – возразил я холодно. – Но замедлит.

– Люди и так валятся с ног! – Александр вскочил со стула. – Бригады на пределе! Они спят по четыре часа! Если я скажу им, что теперь надо тащить ещё и бухты с канатами, что надо висеть на столбах и вязать узлы… они взбунтуются! Мужики просто бросят всё и уйдут!

Николай Фёдоров молчал, глядя в пол. Он был старше и понимал то, чего не хотел принимать юношеский максимализм Зайцева. Он понимал, что я прав.

– А ещё, – добавил я, добивая их, – это усложнит жизнь диверсантам. Перекусить медную проволоку кусачками – секунда дела. А попробуй перепили на высоте висящий просмолённый канат в палец толщиной, когда он качается под ветром. Это защита, Саша. От дурака, от природы и от врага.

– Мы не успеем до зимы, – глухо сказал Николай. – С такой технологией – не успеем.

– Значит, найдём больше людей, – отрезал я. – Нам нужны не инженеры, а простые руки. Бабы, подростки. Вязать узлы ума не надо. Пусть вяжут на земле, до подъёма на столбы. Готовим «косу» внизу, поднимаем уже в сборе.

Я подошёл к Александру и положил руки ему на плечи. Он дрожал от напряжения и обиды.

– Саша, я знаю, что прошу невозможного. Но представь: мы построили линию. Императрица прислала поздравления. А через неделю буран – и связи нет. Тишина. И мы ползаем по сугробам, ищем обрывы, которых сотни. Это будет не просто провал. Это будет позор. Лучше мы сдохнем от усталости сейчас, но сделаем вещь, которая простоит сто лет.

Он дёрнул плечом, сбрасывая мою руку, и отвернулся к окну.

– Люди проклянут нас, – буркнул он.

– Пусть проклинают. Лишь бы работали.

– А что делать с участком до Помахово? – вдруг спросил Николай, и этот вопрос прозвучал как выстрел в спину. – Там шестьдесят вёрст. Голая медь. Изоляция старая, но это полбеды. Там нет несущего троса.

Я стиснул зубы так, что заныли челюсти. Это было самое больное.

– Придётся возвращаться, – выдавил я. – Не всем. Сейчас все продолжают гнать на Москву, но уже по-новому. А вот одну бригаду… самую надёжную… придётся снять и отправить назад. Укреплять тылы. Подвешивать канат к уже висящей линии.

– Они взвоют, – констатировал Николай. – Переделывать сделанное – хуже нет работы.

– Взвоют, – согласился я. – Значит, я поеду к ним сам. И объясню.

* * *

На следующий день я стоял на просеке, верстах в десяти от Тулы. Ветер швырял в лицо ледяную крупу. Передо мной, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в армяки, стояла бригада тех самых мужиков, что начинали стройку первыми. Крепкие, бородатые, привычные к любой работе, сейчас они смотрели на меня исподлобья, хмуро и недоверчиво.

Рядом со мной стояла телега, гружённая бухтами толстого пенькового каната, пропитанного дёгтем так, что запах перебивал свежесть леса.

– Значит так, братцы, – начал я, стараясь говорить громко, чтобы перекричать ветер. – Дело меняется. Провод, что мы вешали, слаб оказался. Зиму не сдюжит.

По рядам прошел ропот. Кто-то сплюнул.

– Это что ж, барин, – подал голос Степан, старший бригады, – сызнова всё? Снимать, да по новой крутить? Мы ж его тянули, жилы рвали…

– Снимать не надо, – я подошёл к телеге, взял конец каната. – Надо укрепить. Вот этот трос натянуть поверху, от столба к столбу. А провод наш к нему подвязать. Крепко.

– Да ты смеёшься, Егор Андреевич! – выкрикнул молодой парень – Ванька, из задних рядов. – Это ж на каждый столб лезть! А их тыщи! Мы ж думали – всё, готово дело, на Москву пойдём, а тут… назад ворочаться? Как раки?

Ропот усилился, перерастая в гул. Я видел в их глазах не просто лень, а тупую, тяжёлую обиду человека, чей труд обесценили. Они гордились этой линией. Они хвастались в кабаках, что «молнию для царицы тянут». А теперь выходило, что сделали они дрянь.

– А платить как будешь? – хмуро спросил Степан. – За переделку-то? Или за так, за «спасибо баринское»?

– Платить буду вдвойне, – громко сказал я. Гул стих. – За каждую версту с тросом – двойной оклад. И водки по чарке в день, для сугреву. Но делать надо быстро. Не сделаем до снегов – всё рухнет. И тогда не то что денег, тогда и головы не сносить. Ни мне, ни вам. Дело государево.

Степан подошёл к телеге, потрогал канат, понюхал пальцы, испачканные дёгтем.

– Тяжёлый, зараза, – проворчал он. – И липкий. Весь кафтан изгадишь.

– Зато вечный, – сказал я. – Степан, ты же дом строил? Крышу крыл?

– Ну.

– Если стропила гнилые поставить, а дранку хорошую – долго крыша простоит?

– Рухнет, – неохотно согласился мужик.

– Вот и тут так. Медь – это дранка. А канат – стропила. Без него наша стройка – труха.

Степан обернулся к бригаде, почесал бороду.

– Ну, коли двойной оклад… И водка… – он махнул рукой. – Айда, мужики! Чего встали? Разгружай возы!

Они пошли к телегам, но без прежнего азарта. Тяжело, молча, со злостью. Я слышал их разговоры.

– Барин совсем с глузду съехал…

– То одно ему, то другое…

– Учёные, мать их, семь пятниц на неделе…

– Верёвки вязать… Мы что, пауки?

Я стоял и смотрел, как они разматывают чёрные, змеящиеся кольца каната. Мне было стыдно. Стыдно перед этими мужиками, которые платили своим потом за мою непредусмотрительность. За то, что я, «попаданец» с знаниями XXI века, забыл простую механику.

Но другого пути не было.

* * *

Начались дни, которые потом, много лет спустя, я буду вспоминать с содроганием. Это была не стройка. Это была битва. Битва с физикой, с погодой, с человеческой усталостью.

Мы превратились в армию муравьев, ползущих вдоль бесконечной черной нити. Технология, которую я навязал, была простой до примитивности и тяжелой до зубовного скрежета.

Сначала на столбы затягивали тяжелый, пропитанный вонючим варевом канат. Он был жестким, непослушным, норовил выскользнуть из замерзших рук, хлестнуть по лицу. Его натягивали струбцинами, крепили к изоляторам мощными скобами, которые кузнецы Савелия Кузьмича ковали день и ночь.

Затем начиналось самое муторное. Монтажники, вися на столбах, подтягивали снизу наш драгоценный медный провод в гуттаперчевой броне и приматывали его к канату просмоленным шпагатом.

Узел. Затянуть. Обрезать концы. Полметра в сторону. Узел. Затянуть.

Тысячи узлов. Десятки тысяч.

Я ездил вдоль линии каждый день, от рассвета до заката. Моя лошадь месила грязь, превращающуюся в ледяную кашу. Я видел лица рабочих – серые от холода, испачканные сажей и дёгтем. Я слышал их ругань – многоэтажную, с душой, в которой доставалось и погоде, и пеньке, и «немцу-изобретателю», и моей матушке.