Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Глава 14

Вернулись в Уваровку уже в сумерках, когда солнце окрасило небо в оранжево-розовые тона. Еще подходя к ней, в нос ударил манящий запах мяса, который доносился с деревни. Запах витал над крышами, смешиваясь с дымком из печных труб, создавая неповторимый аромат деревенского вечера.

– Чую, не зря мы спешили, – заметил Прохор, втягивая носом воздух. – Бабы наши расстарались.

Оказалось, что готовили не только на ужин, но и делали тушенку – тушили мясо в горшках и потом заливали жиром, опуская все это в подпол, чтоб дольше хранилось. Бабы суетились у печей, дети носились с криками между домами, передавая новости о нашем возвращении, а старики важно сидели на лавочках, обсуждая наши успехи с колесом, будто сами там были.

Я заметил, что Петр кивнул, когда узнал про заготовки мяса таким способом, и тихо шепнул ему:

– А вот когда начнем делать стекло – такую тушенку можно будет закатывать в банки, и она будет храниться больше года, и ничего ей не будет.

Тот снова с удивлением посмотрел на меня, в его глазах читалось недоверие.

– Да ну, барин, быть такого не может. Это ж как? Целый год и мясо не испортится?

– Может, Петя, может, – улыбнулся я, похлопав его по плечу. – Еще и не такое будет. Стекло – это только начало.

Дома меня встретила Маша, раскрасневшаяся от хлопот у печи. Ее волосы выбились из-под платка, на щеке была мучная пыль, но глаза сияли таким счастьем, что сердце защемило. Как только я зашел в сени, она бросилась мне на шею, не обращая внимания на усталость и пыль, покрывавшую меня с головы до ног.

– Пойдем скорее, – потянула она меня за руку. – Все уже собираются.

А стол под яблоней у меня во дворе ломился от вкусностей. В центре красовалось жаркое в большом глиняном горшке – мясо с луком, морковью и душистыми травами, томленное до такой нежности, что таяло во рту. Рядом – миски с квашеной капустой. Хрустящие огурчики, малосольные, еще пахнущие укропом и смородиновым листом. Свежая редиска с маслом и зеленым луком, грибы, маринованные по особому рецепту бабки Марфы. Пироги с разными начинками – с капустой, с яйцом и луком, с грибами, – румяные, с хрустящей корочкой. Вареные яйца, порезанные пополам и посыпанные укропом. Творог со сметаной и медом в деревянной плошке. И, конечно, квас – холодный, ядреный, в большом кувшине, запотевшем от прохлады.

Бабка Марфа, увидев такое изобилие, аж чуть слезу не пустила, приговаривая, вытирая уголок глаза краешком фартука:

– Господи, Егор Андреевич, уже и не помню, когда такими кушаньями барин угощал. Кажись, при вашем дедушке, царствие ему небесное, такое в последний раз видала.

В итоге собрались почти всей деревней у меня во дворе – а сколько тут этой деревни? Человек сорок и то еле набиралось, если детишек считать. Мужики, женщины, старики, ребятишки – все пришли, даже те, кто обычно держался особняком. Семён с Ильей принесли еще два сколоченных наспех стола да лавки, приставили их к моему, чтоб все поместились. Дети сидели на краешках, свесив ножки, и с любопытством наблюдали за взрослыми, получая кусочек пирога или ломтик мяса от своих матерей.

– Ну, Егор Андреевич, – начал Илья, когда все устроились, – за лесопилку выпьем? За то, чтоб мельница работала.

– За лесопилку, Илья, и за Уваровку, – поднял я кружку с квасом. – За то, чтобы жили мы не хуже других, и даже лучше.

Мужики загудели одобрительно, женщины заулыбались. Чувствовалось в воздухе что-то особенное – словно не просто мы лесопилку сделали, а целую жизнь заново запустили.

Ужин удался на славу. Больше всего нахваливали жаркое, которое сделала Машка по моему рецепту.

– Машенька, – причмокивала бабка Марфа, – что ж это ты такое приготовила? Словно облачко на языке тает!

– Это не я, – улыбалась Маша, румяная от похвал. – Это все Егор Андреевич научил. Он много чего знает.

– Жаль, что по паре ложек только каждому хватило, – заметил Прохор, вытирая рот рукавом.

– С картошкой пока проблемы, – кивнул я, – но это временно. Вот увидите, через год-другой у каждого в погребе будет столько картошки, что не съесть. А пока придется довольствоваться тем, что есть.

– Это что ж за картошка такая? – подозрительно спросила Марфа. – Не та ли, что заморская, от которой животы пучит?

– Та самая, бабушка, – засмеялся я. – Только если правильно готовить, никакого пучения не будет. Зато сыты будете всегда, даже когда хлеб не уродится.

Разговоры текли за столом, как река Быстрянка – то бурно, с всплесками смеха, то плавно, с задумчивыми паузами. Мужики обсуждали колесо и лесопилку, женщины делились рецептами и секретами хозяйства, а я наблюдал за всем этим и на душе становилось тепло.

Кто-то затянул песню, кто-то подхватил.

Маша сидела рядом со мной, прижавшись плечом, и я чувствовал тепло ее тела через рубашку. Она смотрела на поющих с таким счастьем в глазах, что я невольно залюбовался ею – моя Маша, моя радость.

Постепенно народ начал расходиться. Первыми ушли семьи с маленькими детьми, потом старики, пожелав нам доброй ночи и еще раз поблагодарив за угощение. Последними задержались Петр с Ильей и Прохором, обсуждая завтрашние работы.

– Так что, Егор Андреевич, – спросил Петр, – с утра на лесопилку?

– С утра, Петя, – кивнул я.

Когда все разошлись, мы с Машкой остались вдвоем во дворе. Маша прильнула ко мне, обвив руками шею.

– Устал, Егорушка?

– Есть немного, – признался я, вдыхая запах ее волос. – День был трудный.

– Пойдем в душ? – предложила она с лукавой улыбкой.

Мы сходили в душ, брызгаясь и радуясь друг другу, как дети. Теплые струи смывали усталость и пыль прошедшего дня, а прикосновения Машиных рук словно возвращали к жизни каждую клеточку моего уставшего тела. Ее кожа блестела от воды, волосы, распущенные и мокрые, прилипали к плечам и спине, а глаза в полумраке казались еще глубже и зеленее.

– Я скучала, – прошептала она, прижимаясь ко мне.

– Прости, солнце, – я поцеловал ее в висок. – Столько еще всего нужно сделать…

– Знаю, – она провела пальцами по моей щеке. – Но сегодня ты только мой. А лесопилка твоя подождет до утра.

За последние дни я действительно так уставал, что едва находил силы раздеться перед сном. Сегодня же усталость словно растворилась в теплой воде и нежных прикосновениях любимой женщины. Машка соскучилась по мне, а я по ней – и это чувствовалось в каждом взгляде, в каждом слове, в каждом движении.

В доме, куда мы перебрались после душа, пахло свежим бельем и полевыми цветами. Лунный свет проникал сквозь ставни, рисуя причудливые узоры на полу и стенах. Мы легли в постель, и все тревоги, все заботы отступили, оставив только нас двоих – двух людей, нашедших друг друга сквозь века. Машины губы были мягкими и теплыми, а руки – такими нежными, что перехватывало дыхание. Ее тело, знакомое до каждой родинки, каждой черточки, все равно казалось новым, неизведанным, как в первый раз.

Уснули только под утро, когда первые петухи уже начали свою перекличку. Маша спала, положив голову мне на плечо, ее дыхание было ровным и спокойным. Я смотрел на ее лицо, такое безмятежное во сне, и думал о том, как много еще предстоит сделать, чтобы жизнь в Уваровке стала такой, какой я ее вижу. Но глядя на неё, я понимал, что уже нашел самое главное сокровище.

Позавтракав, пошли к Быстрянке. День выдался ясный, с лёгким ветерком, который едва шевелил листья на деревьях. Солнце уже поднялось над лесом, золотя его верхушки. Воздух был свежий, пахнущий травами и речной свежестью, которая становилась всё ощутимее, чем ближе мы подходили к реке.

Петька позвал с собой ребятню, человек пять мальчишек разного возраста с деревни, мол, будете белые мягкие камни искать вдоль берега. Лица у ребятишек были серьёзные, как у взрослых, когда им поручают важное дело. И старшего своего взял – Ваську, тому уже лет 8 было, вихрастый, с веснушками на носу, в отца – такой же шустрый и смышлёный. Васька шёл впереди всей ватаги, гордо поглядывая на ребятню, чувствуя свою ответственность.

– Вась, ты за старшего, – говорил Петька, положив руку на плечо сыну. – Смотри, чтоб никто в воду не лез и далеко не разбредались.

– Не боись, тять, – важно кивнул Васька. – Пригляжу за ними. – Сказал он, а мы все дружно рассмеялись.

По дороге Петька их проинструктировал, размахивая руками и поясняя, где лучше искать. А когда пришли к лесопилке, даже показал и дал потрогать кусок известняка – белый, мягкий, крошащийся в руках.

– Вот такой ищите, – пояснил Петька, вертя камень перед носами притихших ребятишек. – Он белый и мягкий. Чтоб собирали именно такой же, никакой другой нам не годится.

Ребятня, получив задание, с гиканьем и свистом разбежалась вдоль берега, только пятки сверкали. Васька, назначенный старшим, строго крикнул им вслед:

– Не разбегайтесь! И к воде близко не подходите! – Гришка только заулыбался.

Затем важно оглянулся на отца, мол, видишь, как я за порядком слежу, и пошёл следом за остальными, степенно, не торопясь, как и подобает назначенному главным.

Мы же с Петькой и Семёном начали обсуждать планы на кузню.

Пока я размышлял да обговаривал с ними, как да где будем делать кузню, где ставить печь и другие мелочи, чертя палкой на земле примерный план, я услышал крик на берегу. Не просто крик – отчаянный, полный ужаса вопль, от которого кровь стынет в жилах. Такой крик не бывает по пустякам.

Выскочили все втроём, кинулись к берегу, перепрыгивая через поваленные деревья и камни. А там, у самой кромки воды, толпа – мужики из деревни, что помогали с лесопилкой, и ребятня, все кричат, размахивают руками. А посреди всего этого какого-то мальчишку из воды достают и видно, что уже в бессознательном состоянии – как куклу поломанную, безвольную. Тело мальчонки обмякло, голова запрокинута, руки-ноги как плети висят, а с волос и одежды вода ручьями стекает.

Петька, присмотревшись, чуть не заголосил – лицо его исказилось, побелело, глаза расширились от ужаса:

– Васька! – И рванул к нему, расталкивая всех на своём пути.

Я за ним следом. В голове стучит только одна мысль: «Только бы живой был, только бы успеть». Сердце колотится, как бешеное, в висках пульсирует.

– Да как же так, как он в Быстрянку-то упал? – кричал Петька, падая на колени рядом с сыном, хватая его за плечи. – Васька, сынок!

Гриша, старший из деревенских парней, запыхавшийся, с мокрыми по локоть руками, сказал:

– Он в ста метрах выше по берегу споткнулся на самом краю и упал, его течение подхватило и понесло. Мы кричали, бежали рядом, да не поспевали – Быстрянка тащила и тащила.

Один из мальчишек, Колька, всхлипывая, добавил:

– Он что-то в воде увидел и потянулся, у самого края воды был. Нога поехала по глине, и Васька – бултых в воду!

– А тут вон Прохор увидел, что я кричу, – продолжал Гриша, показывая на нашего ворчуна, насквозь промокшего, – и потом его и выловил. Нырнул прямо в одёже и достал.

– А пока вылавливали, тот нахлебался воды и вот, не дышит, утоп значит, – мрачно закончил кто-то из толпы.

Мужики стоят, переминаются с ноги на ногу, в глазах обречённость – мол, утоп Васька, ничего уже не сделаешь. Петька побелел как полотно, губы трясутся, глаза дикие, трясёт Ваську за плечи, но тот не реагирует. Лицо у мальчонки белое, с синими губами, ни дыхания, ни движения.

Я же растолкал всех, пробираясь к малому, гаркнув так, что что все шарахнулись от меня:

– Хренли вы стоите⁈ Дорогу! – и упал на колени рядом с Васькой.

Вспомнил всё, чему учили в армии, когда служил. Быстро прекинул тело пацана через колено и тут же часть воды буквально хлынула изо рта. Дальше перевернул мальчонку на спину, запрокинул голову. Стал делать искусственное дыхание, зажимая его нос и вдувая воздух в посиневшие губы, да прямой массаж сердца – резко, сильно, без остановки. Раз, два, три, четыре… Считал вслух, чтобы не сбиться, чтобы не останавливаться.

– Дыши, мать твою! – рычал я, вколачивая жизнь обратно в это маленькое тельце. – Дыши, Васька!

Вокруг воцарилась тишина – только моё тяжёлое дыхание, да плеск Быстрянки, да тихие всхлипывания ребятни. Петька рядом на коленях стоял, шептал что-то – то ли молитву, то ли просьбу, обращённую к сыну, чтоб тот вернулся.

С пятого раза Васька закашлялся, выплёвывая воду из лёгких – сначала слабо, потом сильнее. Его тело выгнулось дугой, он захрипел, забулькал, и вдруг – вода потоком хлынула изо рта. Я быстро перевернул его на бок, чтоб не захлебнулся снова, похлопывая по спине.

Петька зарыдал – громко, навзрыд, как ребёнок, не стесняясь никого, и сгрёб сына в охапку, прижимая к груди:

– Васенька, сынок, живой! Господи, живой!

Мальчонка закашлялся ещё раз, слабо застонал и открыл глаза – мутные, непонимающие, но живые. Он ещё не осознавал, что произошло, но уже тянулся к отцу, цепляясь за его рубаху слабыми пальцами.

– Тятя, – прохрипел он еле слышно, сквозь кашель и хрипы, – я камень… чернющий… видел…

И снова закашлялся, но уже осмысленно, с силой, выталкивая остатки воды из лёгких. Цвет постепенно возвращался к его лицу – синева отступала, щёки розовели.

Петька, не выпуская сына из рук, поднялся. Васька уже дышал ровнее, хоть и прерывисто, с хрипами. Живой – и это главное.

А Прохор, перекрестившись, прошептал, да только так громко, что все услышали:

– Барин явно с дьяволом на короткой ноге – Ваську с того света вернул.

– Какой ещё дьявол, дурень? – огрызнулся я, вытирая пот со лба. – Это не колдовство, а наука.

Но по лицам видел – не верят. Для них это было чудо, настоящее волшебство – вернуть с того света человека, который уже не дышал. В деревне такого не видывали, чтоб мертвые возвращались к жизни.

Мы двинулись к амбару, Петька нёс Ваську на руках, прижимая к груди, будто тот снова стал младенцем. Мальчонка уже пришёл в себя настолько, что слабо улыбался и озирался вокруг, хоть и продолжал кашлять.

В амбаре же было тепло. Прохор быстро достал сухую рубаху – огромную, под стать ему самому.

– Вот, переодень его в это, – сказал он Петьке. – Пусть закутается, хоть и велика будет.

Петька, как-то сразу постаревший на десяток лет, но с глазами, полными жизни и благодарности, кивнул:

– Спасибо, Прохор. И вам… – он повернулся ко мне, но слова застряли в горле.

– Ладно, ладно, – отмахнулся я. – Главное, что Васька твой жив. Да смотри, чтоб в следующий раз от воды подальше держался.

– Не будет следующего раза, – твёрдо сказал Петька. – Век до воды не пущу.

Васька, уже переодетый в Прохорову рубаху, в которой он утонул, как котёнок в мешке, тихо сказал:

– Я камень увидел, тять. Черный, как ночь. Никогда такой не видел.

– К чёрту камень, – выдохнул Петька, снова прижимая сына к себе. – Тебя чуть не потерял, какие тут камни…

Все расселись вокруг Васьки. Прохор достал настойку на травах, разлил по кружкам:

– За спасение Васьки.

Мы выпили, а я всё думал – как тонка грань между жизнью и смертью. Секунда, одно неверное движение – и всё, нет человека. Особенно когда речь о детях – они хрупкие, как стекло, и сильные, как молодые деревца, одновременно.

Васька уже совсем ожил, щёки порозовели, глаза заблестели. Кашлял правда ещё, но уже без воды, просто от першения в горле. Петька глаз с него не сводил, всё гладил по голове, будто проверял – тут ли, живой ли.

– А всё-таки, – сказал вдруг Семён, глядя на меня с уважением, смешанным с опаской, – как вы его спасли-то? Научите, на случай, если что.

– Да, научите, – поддержал Прохор. – Чтоб знать, если кто ещё тонуть будет.

И я стал объяснять им, как делать искусственное дыхание, как массировать сердце, как не дать человеку уйти туда, откуда не возвращаются. Они слушали, затаив дыхание, запоминая каждое слово – потому что поняли сегодня, что смерть можно обмануть, если знать, как это делать.

Глава 15

Мы вернулись в деревню раньше обычного. Машка встревоженно встречала на пороге, волнение читалось в каждом её движении, в том, как она теребила край передника, в том, как быстро выскочила навстречу, едва завидев нас.

– Что случилось? – её голос дрогнул. – Почему так рано? Всё ли ладно?

Я отмахнулся, стараясь выглядеть как можно беспечнее, хотя сердце всё ещё колотилось после случившегося на реке.

– Всё хорошо, просто раньше закончили, что планировали, – я приобняв её, пытаясь унять её беспокойство. – Ничего страшного, правда.

Машка недоверчиво покачала головой, но спорить не стала. Быстро накрыла стол под яблоней.

Я уже почти доедал, когда у забора показалась жена Петра. Я сразу заметил её – она не шла, а почти бежала, что в её положении ни в какие ворота не шло, глаза её были красными от слёз, а руки судорожно дрожали. Она направилась прямиком ко мне, не глядя по сторонам, будто не видела никого вокруг.

Я аж растерялся на какое-то мгновение, ложка застыла на полпути ко рту. А потом и вовсе чуть ли не в шок впал – она упала передо мной на колени, прямо в пыль, не заботясь о чистоте своего сарафана, и стала причитать, голос её дрожал и прерывался от рыданий.

– Спасибо, боярин, спасибо, Егор Андреевич, за кровинушку мою, – она голосила и голосила, слова перемежались всхлипами. – Век молиться за вас буду, до последнего вздоха! Господь вас послал к реке в тот час, не иначе!

Я склонился к ней, осторожно взяв за плечи, пытаясь приподнять с колен.

– Да будет тебе, – я приобнял её, чувствуя, как дрожит её тело. – Встань, прошу тебя.

– Да вы ж, батюшка, первенца моего с того света вытащили! – её голос сорвался на крик, а потом перешёл в шёпот. Она схватила мою руку и прижала к своей мокрой от слёз щеке. – Васенька мой старшенький! Кровиночка моя! Семь лет ждала я его, семь лет Господа молила о дитятке! И чуть не потеряла сегодня!

Она подняла на меня глаза, полные такой безграничной благодарности и любви, что у меня перехватило дыхание.

– Пусть вас Бог хранит и детей ваших будущих! – её голос окреп, в нём звучала почти торжественная клятва. – Пусть никогда беда не коснётся вашего дома, как вы не дали ей войти в мой! Пусть Матерь Божья укроет вас своим покровом, как вы укрыли моего сыночка от смерти!

Я стоял, не зная, что сказать, чувствуя, как к горлу подступает ком. Перед глазами вновь встала картина: маленькое детское тельце, вытащенное из воды, синюшные губы, остановившийся взгляд… и то, как я переворачивал мальчонку, как давил на грудь, как вода вперемешку с речным илом хлынула из его рта, и как он закашлялся, задышал, заплакал – живой.

Тут во дворе появился Пётр, и я аж выдохнул с облегчением:

– Петя, жену успокой, а то потом мне тут устроит, – я попытался улыбнуться, разрядить обстановку. – Радоваться надо, что всё хорошо закончилось, а она в слёзы.

Но Пётр, обычно сдержанный и немногословный, подошёл ко мне, протянув руку и крепко пожал мою, что аж костяшки затрещали.

– Барин, должник я ваш, – голос его был глухим, он явно с трудом сдерживал эмоции. – До гробовой доски должник. Спасибо вам!

– И этот туда же! – я почти рассердился, скрывая смущение. – Домой бегом марш! У тебя жене вот-вот рожать, а она на колени падает! А ну давайте дуйте домой да успокойтесь.

Я хлопнул его по плечу, стараясь вернуть нашим отношениям привычную простоту.

– Ну правда, Петька, всё же хорошо закончилось!

Тот, обняв жену за плечи, повёл её со двора. Она всё оглядывалась, будто боялась, что благодарностей её было недостаточно, что она что-то не договорила, не выразила. Я махнул им рукой, мол, идите с миром, и повернулся к Машке.

А Машка смотрела на меня ошалевшим взглядом своими зелёными глазками, в которых смешались удивление, недоумение и какой-то новый, незнакомый мне огонёк.

– Это что же получается, Егорушка, ты с того света сына их вернул? – её голос звенел от волнения. – Он что – утоп, а ты его спас?

Я потёр шею, чувствуя, как краска приливает к щекам.

– Ну хоть ты не начинай, солнце, – я притянул её к себе, утыкаясь носом в макушку. – Он воды наглотался – вот я и помог. Хорошо же всё.

– Конечно хорошо, Егорушка! – она обвила руками мою шею, и я почувствовал, как её тело слегка дрожит. – Конечно. Представить не могу, что было бы, если б он утоп.

В её голосе звучало что-то новое – не просто любовь или нежность, а какое-то восхищение, будто она увидела меня другими глазами.

Мы зашли в дом и ещё долго лежали, обнявшись. За окном медленно сгущались сумерки, отблески заката играли на стенах нашей горницы. Мы то погружались каждый в свои мысли, то разговаривали ни о чём и обо всём сразу.

На утро в прежнем составе пошли к Быстрянке. Солнце только-только выползло из-за горизонта, окрасив небо в нежно-розовые тона, а воздух был свеж и прозрачен. Роса искрилась на траве, и каждый шаг оставлял темный след на сверкающем ковре. Петр всю дорогу шел рядом со мной, то и дело поглядывая в мою сторону с нетерпением, которое он старался скрыть, но получалось плохо.

– Егор Андреевич, – наконец не выдержал он, – а когда начнем печь для кузнецы и плавки стекла ставить? Уже не терпится за молот взяться – хорошо у меня это дело получается, да и люблю с железом работать.

Я усмехнулся, глядя на его воодушевленное лицо. Вчерашний испуг и благодарность сменились жаждой деятельности – видно, так Петр справлялся с пережитым потрясением.

– Понимаешь, Петь, – я отвечал, перепрыгивая через поваленное дерево, – печь – это меньшая из зол. Там столько подготовительных работ нужно сделать, перед тем как начать стекло выплавлять, что это будет далеко не скоро.

– Но начнем-то когда? – не унимался он, все допрашивая и возвращаясь к тем же вопросам.

– Сегодня и начнем, – кивнул я. – Только не спеши. Всему свое время.

Тем не менее, придя на лесопилку, я потащил его на другой берег. День обещал быть жарким, но вода в Быстрянке всё равно обжигала холодом – быстрая речка не прогревалась даже в самый зной. Обойдя по широкой дуге, в месте, где можно было переплыть реку, где течение было послабее, мы вернулись к лесопилке, только с другой стороны берега.

Мокрая одежда липла к телу, но солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы начать сушить нас. Я отжал рубаху, оглядываясь вокруг. Место было что надо – ровная площадка, защищенная от ветра небольшим пригорком, поросшим молодыми березками. Рядом – же, с другой стороны, стояли высокие сосны. И главное – достаточно далеко от лесопилки, чтобы не бояться пожара.

Мужики, которые занимались обычными делами на другом берегу – кто дрова таскал, кто в желоб бревна подавал, кто доски собирал и укладывал в штабеля – заметили нас и стали махать руками, да кричать через реку:

– Эй, вы как там оказались? Зачем на тот берег забрались?

Мы махнули рукой, показывая, что всё хорошо. Крики стихли, но видно было, что любопытство разбирает всех – то один, то другой поглядывали в нашу сторону, отвлекаясь от работы.

– Вот тут и будем печь делать, – сказал я Петьке, широко обводя рукой площадку, – да кузню со стеклоплавильней ставить.

Петр почесал затылок, оглядываясь на другой берег, где кипела работа лесопилки. Водяное колесо медленно вращалось, поскрипывая на своей оси, приводя в движение пилы, которые мерно вгрызались в очередное бревно.

– А почему тут, Егор Андреевич? – недоумение отразилось на его лице. – Лесопилка же с той стороны. Там и колесо водяное.

Я присел на поваленное дерево, жестом приглашая его сесть рядом. Тут же выломал прутик и, ногой выровняв землю, начал быстро прямо на ней набрасывать план.

– Ну, во-первых – кузня и стеклоплавильня – это высокие температуры, огонь и искры, – я чертил на земле схему будущих построек. – А это возможный пожар. А у нас там что? – Махнул я в сторону лесопилки. – Правильно – доски, бревна, да деревянный ангар. Понимаешь, к чему я? – Петр кивнул, – ну да, загореться может.

– А тут мы сделаем здание из глины, – я показал в сторону, где мы переплывали реку и там недалеко от берега видели красноватую глину. – Оно и пожара не будет бояться, и тепло нормально держит.

Солнце поднималось всё выше, воздух начинал дрожать от жары. Вдалеке над лесом кружил ястреб, высматривая добычу.

– А что водяное колесо, – продолжал я, – так оно почти посередине, ну чуть ближе к лесопилке. Сделаем вал составной, да и дотянем сюда. Либо на гибком приводе. Придумаем.

Я прикинул расстояние от колеса до нашей площадки – метров пятнадцать, не больше. Вполне реально.

– А на ту сторону мы положим мост, – я добавил к своему чертежу линию, соединяющую берега. – Нужно только опоры покрепче сделать, чтоб льдом по весне не порвало. А еще лучше – отбойники для льда предусмотреть. Тут ширина реки – двадцать-двадцать пять метров всего-то.

Петр смотрел на мой чертеж с восхищением. Глаза его загорелись, как у мальчишки, которому показали новую игрушку.

– А это вы хорошо придумали, Егор Андреевич! – он даже привстал от воодушевления. – Мост-то давно нам нужен был, а так и дело сделаем, и переправу наладим!

Я кивнул, довольный его реакцией. Встал, отряхивая штаны от прилипших листьев и травинок.

– В общем так, – голос мой стал деловым, – опоры делаете такие же, как для колеса – основательные, доски на мост – вон пруд пруди.

Я кивнул на штабеля досок, аккуратно сложенные на той стороне.

– По краю моста предусмотреть место для крепления вала от колеса – мы с другой стороны его установим. Это первое.

Петр кивал в такт моим словам, мысленно уже строя и мост, и кузню, и все, что я говорил.

– Дальше – глину пусть мужики собирают, – снова указал на место, что мы заприметили. – Ту, что красная. Будем из нее металл добывать, да потом из нее же печь сделаем, а остальную – оставим для изготовления керамики.

– Так получается, мы из глины металл с помощью тех камней сначала добудем, а потом ее для печи и стен применим?

– Да, Петь, все правильно. Та глина после того, как мы металл отделим – она белой станет. С нее потом и керамику будем обжигать, но то потом. А на самом деле, нам с песком, можно сказать, что повезло, когда металл удалось собрать таким способом. В кварцевом песке его гораздо меньше. Мало, даже, можно сказать. А вот в красной глине – побольше будет. И то, если там только оксид железа, то он практически не магнитится. Тогда и добывать его будет сложнее.

– А это как?

– Помнишь, я говорил тебе за патош?

– Как не помнить. Вчера же только рассказывали.

– Так вот, когда её выпаривать будем, там будет выделяться газ, который испаряется – его нужно будет собирать, ну направлять по трубкам, так, чтоб через порошок глины пропускать. Как это сделать я еще не придумал, но тогда оксид железа превратится в железо и оно точно к магниту будет прилипать, как миленькое.

– Странные вы вещи говорите, Егор Андреевич, но спорить не буду. Честно говоря, я уже ничему не удивляюсь, никаким вашим словам да задумкам. Так что, что бы вы не придумали – я во всем помогу и сделаю так, как вы скажете.

Я лишь хлопнул его по плечу.

– Потом смотри – опил – можно начинать жечь, – я продолжал выдавать указания. – Выкопайте яму, да подальше от лесопилки. И в ней пусть перетлеет. Золы нужно много.

Я вздохнул, понимая, сколько всего еще предстоит сделать.

– Да, всего нужно много, Петька. Пока ясен план?

– Ясен, Егор Андреевич, – он выпрямился, готовый бежать выполнять.

– Ну тогда приступайте, – я снова хлопнул его по плечу.

Мы вернулись обратно к лесопилке, переплыв реку в том же месте. Вода показалась еще холоднее – видно, солнце разогрело наши тела, и контраст стал заметнее.

Я уселся на бревно, отогреваясь от заплыва, выжимая рубаху и штаны. Капли воды падали на землю, тут же впитываясь в сухую почву, хотя вчера и дождь пролил. А Петр, несмотря на то, что был так же мокрый, как и я, уже раздавал указания, собрав вокруг себя мужиков.

– Федька, Михайло – берите лопаты да идите дальше вниз по берегу. Там я вам покажу, где яму копать для опила, – командовал он.

Парни переглянулись, но спорить не стали – видать, авторитет Петр уже заработал крепкий.

– Степан с Игнатом – вам за глиной. Берите телегу, да мешки не забудьте. Глину красную ищите, вон в том овраге ее полно, – он указал рукой направление. – Да еще на том берегу с Егором Андреевичем много видели.

Мужики да пару подростков постарше отправились за глиной, перебрасываясь шутками и догадками о том, зачем барину понадобилась красная глина.

Петька же продолжал распоряжаться, обращаясь к остальным, кто не был занят на лесопилке:

– Берите Ночку, поезжайте валить деревья на опоры. Дубы выбирайте, покрепче.

Мужики, взяв Ночку под уздцы, направились в сторону дубравы, прихватив пилы и топоры.

Я наблюдал за всей этой суетой с улыбкой. Петр оказался отличным руководителем – четко, без лишних слов ставил задачи, и люди подчинялись ему без пререканий.

Солнце уже поднялось высоко, его лучи пробивались сквозь листву, согревая меня после заплыва. Где-то вдалеке куковала кукушка, отсчитывая кому-то годы жизни. Так и вспомнил анекдот про кощея бессмертного.

Ну что ж – работа закипела. А мне, как барину, можно и передохнуть. Я прикрыл глаза, подставляя лицо теплым солнечным лучам. В голове крутились мысли о будущей кузне, о печи для стекла, о том, какие еще улучшения можно внести в жизнь деревни.

Я вдохнул полной грудью и улыбнулся своим мыслям. Хорошо… Как же все-таки хорошо жить и творить, созидать и видеть плоды своих трудов!

Где-то вдалеке послышался стук топоров – началась валка деревьев для опор моста. Скрипнули колеса телеги – это мужики поехали собирать глину. И над всем этим – ясное голубое небо с редкими перистыми облаками, обещающее погожий день для работы.

Тут я вспомнил кое-что важное. Мысль, которая крутилась в голове с самого утра, но всё ускользала из-за суеты и забот. Подозвал Петра, тот подошёл не спеша, вытирая мозолистые руки о штаны.

– Петь, – говорю ему, разглядывая кромку леса на холме. – Скажи ещё мужикам, чтоб берёзу стороной не обходили. Тоже пусть валят.

Пётр нахмурился, морщины на его загорелом лбу обозначились чётче.

– Так с неё же доски не очень получаются, – в голосе его звучало сомнение. – Трескается она быстро если строить из нее чего. Дуб да сосна куда сподручней.

Солнце пекло нещадно, я утёр пот со лба рукавом рубахи и кивнул:

– Да, доски с неё не очень, тут ты прав, – я оглядел вдалеке делянку, где уже вовсю работали мужики, валя деревья по указанию Петра. – Только её мы на уголь будем валить.

– На уголь? – Пётр оживился, глаза его, обычно спокойные, блеснули интересом.

– Он нужен, – я пнул носком сапога сухую землю, поднимая облачко пыли. – Сам понимаешь.

Пётр почесал затылок, соображая, но быстро кивнул. Он всегда схватывал на лету, потому и ценил я его среди других мужиков.

– Понял тебя, барин. Сделаю, – он уже мысленно прикидывал объём работы, я видел это по его сосредоточенному взгляду. – Выкопаем яму, накроем, всё правильно сделаем. Будет хороший уголь, не переживайте.