Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 92 (всего у книги 128 страниц)

Зубов громко икнул от неожиданности и побледнел.

Глава 23
Старые обиды

– С Кириллом Петровичем? – У Зубова дёрнулся глаз.

– С ним, – Николай Теодорович кивнул. – Всю жизнь дружим, давно уж подумывали породниться. Тем более ты его дочь с малых лет знаешь.

– Но, папенька! Я, конечно, всемерно уважаю Кирилла Петровича и его дочь, но мы с ней совершенно не пара.

Николай Теодорович грозно сверкнул глазами.

– Перечить мне вздумал? – Внезапно он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. – Хотел жениться? Вот тебе невеста. Чтобы завтра же поехал к Кириллу Петровичу и попросил руки его дочери. А пойдёшь поперёк моей воли – лишу наследства и своего благословения!

Мне показалось, что Зубов сейчас взорвётся. Лицо его покраснело, ноздри стали раздуваться, а в глазах появился бешеный блеск. Зная его характер и темперамент, можно было с уверенностью предсказать – сейчас будет скандал. Который, скорее всего, закончится нашим немедленным отъездом из имения.

Судя по выражению лица, Николай Теодорович тоже был на взводе не меньше сына. Чуть ли взглядом молнии не метал и скорчил такую рожу, что ей не то что детей, но и впечатлительных взрослых можно было пугать.

И только на лице Шамаханской я увидел плохо скрываемое торжество. Змеюка всё точно рассчитала! Именно она и подкинула мысль Зубову‑старшему с этой невестой, чтобы младший вспылил и окончательно рассорился с отцом. И теперь ждёт, когда ситуация достигнет апогея. Ну уж нет! Такого удовольствия мы ей не доставим.

– Гриша, – я взял Зубова за локоть, – какая чудесная новость!

Он обернулся ко мне и чуть не прожёг возмущённым взглядом.

– Как романтично! Жениться на девушке, которую знаешь с детства!

– Я…

Зубов хотел что‑то высказать, но я наступил ему на ногу, надавил, глядя в глаза, и с нажимом произнёс:

– Мы завтра же поедем делать предложение этой барышне. – Я ещё сильнее нажал ему на ногу. – Да, Гриша?

«Ну ты зверь! – Захребетник искренне потешался от этой сцены. – Ты пошто гусара так тиранишь?»

– Ммм…

До Зубова всё‑таки дошёл смысл моего «намёка», и он нехотя кивнул.

– Д‑да. Завтра же поедем… Ммм… К невесте. – Он повернулся к отцу. – Благодарю вас, папенька, за заботу. Завтра же отправлюсь в гости к Кириллу Петровичу и поговорю с ним.

Шамаханская скривилась, будто её заставили съесть ложку ядрёного хрена.

– Вот и чудно. – На лице Николая Теодоровича появилось довольное выражение, и он погрозил сыну пальцем. – Смотри, Гришка, слову отцовскому перечить не смей! Как я сказал – так и будет.

Мне пришлось тихонько пнуть Зубова ногой, чтобы он снова не начал спорить. И утащил его под предлогом того, что нам нужно выспаться перед важным мероприятием.

– Миша, ты с ума сошёл! – шипел на меня Зубов, когда мы шли к своим спальням. – Я не буду жениться на этой девице! Лучше в монастырь уйду, честное слово!

– Спокойно, Гриша. Нам сейчас надо потянуть время, чтобы разобраться с Шамаханской. Ну, подумаешь, съездим завтра, посмотрим на невесту. Вот увидишь, батюшка твой слишком торопится – никакая девица за неделю к свадьбе не подготовится.

– Ты её не знаешь, – Зубов скрипнул зубами. – Это такой монстр! Чтобы мне гадость сделать, она и за день подвенечное платье сошьёт.

– Не драматизируй. Нам не нужно назначать свадьбу, только изобразить, что ты выполняешь волю отца. А в это время выведем на чистую воду Шамаханскую и батюшку твоего приведём в чувство.

– Обещаешь?

– Клянусь, Гриша. Вернёшься в Москву холостым, гарантирую.

Зубов вздохнул и согласился.

* * *

Детей я оставил в усадьбе. В дальней части запущенного сада, куда Шамаханская не ходила, я повесил качели, чтобы им было чем заняться. А присматривать за ними должны были Принцесса и экономка Федора Степановна. Та клятвенно мне пообещала, что глаз с них не спустит.

Мы с Зубовым загрузились в двуколку и поехали в соседнее имение смотреть на его «невесту».

– Рассказывай, – кивнул я ему, – что там за чудовище такое, что ты боишься к ней приближаться?

– Ну, – Зубов вздохнул, – как тебе сказать. Не чудовище, это ты хватил. Просто, как бы тебе объяснить…

– Как есть.

– Мы с ней с детства не ладим. Родители наши дружили, постоянно в гости к друг другу ездили. Я постарше‑то был, а она на пять лет младше. Улыбалась так миленько, глазками голубыми хлопала, эдакий ангелочек. Только я один знал, что она настоящий демон.

– Серьёзно?

– Сам посуди, Миша! То вазу разобьёт в гостиной, а потом в меня пальчиком тычет, что это я сделал. То чернила на мои тетрадки выльет, за что мне потом от учителей розгами прилетало. То куклой своей стукнет. То ещё чем из себя выведет, чтобы батюшка в угол меня поставил. Всё детство мне испортила!

– Может, ты ей нравился? Вот она и показывала как могла.

– Да что ты говоришь! Она меня терпеть не могла! Такие гадости говорила, что я чуть не плакал. Изводила меня, щипала, когда родители не видели. А мне и ответить было нечем: всё одно виноватым окажусь. И сейчас ты меня заставляешь, чтобы я предложение ей сделал.

– Гриша, мне кажется, ты преувеличиваешь. Думаю, девица повзрослела, да и ты уже не мальчик, чтобы тебя третировали. Тем более что никакой свадьбы не будет – я об этом позабочусь.

Усадьба Кирилла Петровича выглядела копией Зубовской. Та же лёгкая запущенность, провинциальная архитектура, заросшие травой клумбы перед парадным входом и запах домашней выпечки. А лакей, встретивший нас в дверях, казался братом‑близнецом Зубовского, только носил не бакенбарды, а длинные усы. Он проводил нас в гостиную и заверил, что хозяева немедля нас примут.

– Зря мы приехали, – Зубов, состроив недовольную мину, ходил по комнате, разглядывая стоящие на шкафах статуэтки, и ворчал. – Что я откажусь жениться и папенька меня наследства лишит, что он сам на этой змее женится и она все деньги себе загребёт – всё одно без копейки останусь.

Его бухтение прервала хлопнувшая дверь. В гостиную быстрым шагом вошла девушка. Невысокая, едва ли по грудь Зубову, миловидная, со вздёрнутым курносым носиком.

– Доброе утро, господа.

Зубов обернулся к ней, щёлкнул каблуками и поклонился.

– Доброе утро, Мария Кирилловна. Рад вас видеть!

Девушка прищурилась, разглядывая гостя. На её лице мелькнуло удивление, и сразу же она недовольно поджала губы.

– Григорий Николаевич. Какая неожиданность, однако!

– Разрешите представить вам моего спутника. Михаил Дмитриевич Скуратов.

Я поклонился. Девица скользнула по мне безразличным взглядом, кивнула и снова уставилась тяжёлым взглядом на Зубова.

– Вот уж кого не ожидала увидеть в нашей гостиной, так это вас, Григорий Николаевич. – В её голосе было столько холода, что можно было заморозить всю комнату. – Чем обязана столь «приятной» встрече?

– Я тоже «счастлив» вас видеть, любезная Мария Кирилловна. – Зубов кисло улыбался, а в его тоне звучал неприкрытый сарказм. – Увы, но только неотложное дело заставило меня посетить ваш чудесный дом. Если бы не оно, я ни за что бы не побеспокоил вас своим присутствием.

– Действительно? Вы – и вдруг по делу?

Зубов шумно засопел.

– Да‑с, по делу. Как вам это неудивительно, Мария Кирилловна.

Девушка недоверчиво хмыкнула. Прошлась по комнате, держа дистанцию между собой и Зубовым, будто опасаясь его. И остановилась около стола, словно отгораживаясь от незваного гостя.

– Я вас слушаю, Григорий Николаевич.

– Простите? – Зубов вопросительно поднял бровь. – Что вы имеете в виду, Мария Кирилловна.

– Выкладывайте ваше дело, ради которого вы приехали.

Гусар состроил снисходительную мину.

– Простите, Мария Кирилловна, но моё дело в первую очередь я должен обсудить с вашим батюшкой.

– Кирилл Петрович, если вы, Григорий Николаевич, не заметили, в отъезде. Так что вы смело можете обсудить всё со мной.

– Не страшно. – Зубов пожал плечами. – Я дождусь его возвращения.

– Это будет сложно сделать, – девица ехидно улыбнулась. – Он вернётся нескоро.

– Я никуда не тороплюсь.

Зубов подошёл к дивану и уселся, вольготно раскинув руки.

– Боюсь, вы неправильно меня поняли. Батюшка уехал по делам в столицу и вернётся не раньше чем через неделю. Вам неудобно будет ждать на этом диване. Так что, дорогой Григорий Николаевич, придётся вам сообщить мне о своём деле. Тем более что именно я управляю имением, дабы освободить батюшку от утомительных занятий.

– Что же, – Зубов досадливо цыкнул и встал с дивана, – значит, приеду к вам ещё раз. Моё дело должно обсуждать с главой семьи, а не с его дочерью. Идём, Миша, заглянем сюда через неделю, как воротится Кирилл Петрович.

Я поклонился девушке и хотел последовать за гусаром.

– Стоять! – Крик Марии Кирилловны ударил не хуже плети. Она стояла, уперев руки в бока, и гневно смотрела на Зубова. – Что ты там сказал? Обсуждать с главой семьи, а не с дочерью? Ты что задумал, Гришка⁈

Зубов выпятил грудь и вздёрнул подбородок.

– Сударыня, хочу заметить, мы не одни. Прошу, держите себя в руках и не позволяйте себе фамильярность. И да, я не собираюсь с вами ничего обсуждать.

Но девица уже вошла в раж и не намеревалась отступать.

– Ты что, руки моей собрался просить? Да? Ага, покраснел! Так и есть! Ты всегда краснеешь, когда тебя на горячем ловят.

– Перестаньте кричать, Мария Кирилловна.

– Ты! – Девушка указала на Зубова пальцем. – Даже не смей об этом думать!

– Не понимаю, о чём вы, сударыня.

– Всё ты понимаешь! Никогда, слышишь? Никогда этого не будет! Ты мне детство испортил! И ещё собираешься всю жизнь погубить?

– Я? – Зубов возмутился со всей искренностью. – Я тебе испортил? Да это ты мне гадости всё время делала!

– А кто мне жабу подложил в постель? – Девушка перешла в наступление и двинулась на Зубова, отчаянно жестикулируя. – Кто мою куклу из ружья расстрелял? Я потом всю ночь рыдала!

Зубов от такого напора отступал спиной вперёд.

– Не кричи, Марья! Ты сама моих солдатиков из окна выкинула!

– Ты мне любимое платье вишнёвым компотом облил!

– А ты…

Захребетник, наблюдая эту сцену, ухахатывался со смеху. Да и я с трудом сдерживался, чтобы не заржать в голос. Они так колоритно ругались, что можно было продавать билеты и показывать их за большие деньги.

«Какой напор! Какая экспрессия! Куда там актёрам государевого театра!»

«Может, на них водой побрызгать? – предложил я. – А то взорвутся от такого напряжения».

«Не‑не, не вмешивайся, а то и тебе достанется от обоих. Просто наслаждайся зрелищем».

– Да я лучше застрелюсь, чем за тебя замуж пойду!

– Это я застрелюсь от такого счастья!

– Нет! Я тебя лучше застрелю! – Девушка ткнула пальцем в грудь Зубова. – Да! Возьму батюшкино ружьё и солью тебе прямо в афедрон! А то тебя Николай Теодорович мало в детстве розгами порол! По‑другому же до тебя не доходит!

Она опрометью выскочила из комнаты. Зубов нашёл меня взглядом:

– Всё, поехали, Миша! Быстро, быстро! А то она и в самом деле меня пристрелит, с неё станется.

Мы спешно вышли из особняка, сели в двуколку и покатили прочь.

– Ага! Как чувствовал! – Зубов обернулся. – Вон она, с ружьём!

На крыльцо действительно выбежала девушка с ружьём.

– Гони, братец! Гони во всю мочь! – скомандовал Зубов.

Пожалуй, она смогла бы попасть в нас – не слишком далеко мы отъехали. Но девушка выпалила в воздух и прокричала, чтобы Зубов даже приближаться к их дому не смел.

– Ну, что я тебе говорил? Худшей невесты и придумать нельзя! Фурия, самая настоящая.

– Знаешь, Гриша, мне кажется, вы друг друга стоите.

– Ты шутишь? Не видел, что она творит? Нет, пусть лучше меня папенька наследства лишит, но я к ней и близко не подойду. А то она меня в первую брачную ночь подушкой придушит.

Развивать эту тему я не стал. Пусть Зубов остынет, тогда и обсудим. В любом случае мы выиграли время до приезда Кирилла Петровича, чтобы разобраться с Шамаханской.

* * *

Сразу мы в усадьбу возвращаться не стали. Доехали до ближайшего городка и заглянули в трактир. Зубов, дорвавшись до нормальной пищи, умял в одно лицо запечённого гуся и выпил бутылку самого дорого вина, что нашлось в заведении. Ну и я не отставал и тоже нормально пообедал. А то на диете от Шамаханской и ноги протянуть недолго.

Разомлевшие от сытной еды, мы не спеша покатили обратно в усадьбу.

– Гриша, а это что?

Я указал на столбики вдоль дороги, похожие на пограничные.

– Это? – Дремавший Зубов открыл один глаз, посмотрел и махнул рукой. – Граница владений бояр Рощиных.

Рощины? Я попытался вспомнить такой род, но не нашёл в памяти ни единой зацепки. Скорее всего, не влиятельный малочисленный род, не имевший со Скуратовыми никаких дел. Таких в России полно, постепенно угасающих и ни на что не влияющих.

– Они с дворянским обществом практически не общаются, – сонно добавил Зубов. – Гордые.

В этот момент где‑то недалеко громыхнули выстрелы, заставив нас с Зубовым сбросить сонливость и обернуться к опушке леса на боярских землях.

Глава 24
Информатор

– Что за чертовщина?

Зубов привстал в двуколке, вглядываясь в сторону опушки. Стреляли не из одного ствола: хлопки звучали рвано, словно в перестрелке участвовало не меньше десятка человек.

– Тормози! – приказал Зубов вознице. – Это ещё что такое? Медведя, что ли, охотники валят?

– Мамонта, – вылез Захребетник и перехватил управление. – Судя по пальбе.

– Да не, мамонты у нас отродясь не водились, – на полном серьёзе ответил Зубов. – Точно говорю, медведя! Да что они так палят? Мажут все, что ли?

– Или медведь умный попался, – гоготнул Захребетник, – и отстреливается из берлоги.

На опушку высыпали человек двадцать, не меньше. Одетые разномастно, точно толпа на ярмарке – я заметил и крестьянские зипуны, и сюртуки, одни щеголяли в лаптях, другие в сапогах. А вот ружья все имели современные, даже с такого расстояния было видно. Они дружно дали залп куда‑то за деревья и рванули через поле к тёмному ельнику.

Не успели они добежать до середины, как на опушке появились преследователи. Судя по одежде – боярские служивые, а не случайные люди. Повинуясь команде, они выстроились в шеренгу и вскинули винтовки. Но дать залп не успели.

Один из убегающих обернулся и резко остановился. Развернулся к погоне лицом и вскинул руки.

– Зажмурились, быстро! – рявкнул Захребетник.

Я не успел ничего сообразить. Полыхнуло так, что даже через закрытые веки пробилось зелёное сияние. И в тот же момент я почувствовал, как Захребетник накрывает нас защитным куполом.

Волна чужой силы ударила по защите, заставив нашу двуколку пошатнуться. Но барьер выдержал. Захребетник открыл глаза, и я увидел, что волна чужой магии выжгла кусок поля дочиста, оставив после себя полосу чёрной земли. Не повезло и кустам на краю леса – вместо них к небу тянулись обугленные ветки. А вот преследователям повезло: всю шеренгу прикрыл магический щит. Кривой, какого‑то болезненного бледного цвета, но всё же действенный. Вот только служивые дружно попадали на землю и даже не думали больше стрелять.

Пока они поднимались, беглецы достигли ельника и растворились между мохнатых ветвей. Старший у преследователей начал что‑то орать, поднимая своих людей. Но команды догонять скрывшихся отдавать не стал. Они ещё постреляли в сторону ельника без особого энтузиазма, будто выполняя неприятную повинность. И потянулись обратно в лес.

«Обе команды выступили слабо, – фыркнул Захребетник, возвращая мне управление. – Матч закончился с нулевым счётом, и была объявлена боевая ничья».

– Ничего не понимаю! – Зубов потряс головой. – Что это было‑то?

– Тебе виднее, кто из соседей твоего батюшки так развлекается. Я вообще не местный.

– Как будто я здесь часто бываю. Эй, Силантий! – обратился Зубов к вознице. – Что это за ерунда в нашем уезде творится?

– Разбойники шалят, барин. Те, что убежали. А петуховские служилые их, значитца, гоняют.

– Откуда у нас разбойники взялись? Никогда же не было!

– Так, это самое, осенью ещё появились, барин. Бояре Петуховы с Рощиными не поделили что‑то, да сцепились, как коты, только клочки по закоулочкам летели. Рощиных‑то подчистую всех поубивало. Сгинули, даже детей малых не осталось.

На меня накатили дурнота и воспоминания. Вот так и Скуратовых поминает какой‑нибудь крестьянин, говоря, что из моего рода никто не выжил.

– Петуховы неделю праздновали, веселились. А потом сунулись рощинские земли забрать, а там уже лихие люди завелись. Вот они и гоняются за ними с зимы, всё поймать хотят. Да только куда там! Почитай, каждую неделю стреляют. То с той стороны, то с этой. Мы уж и привыкли.

– Ясно всё, – прервал я Силантия. – Поехали уже.

– Не знал, – обернулся ко мне Зубов. – Мне и не писал никто об этом.

– Ну, нас эти разборки точно не касаются. Нам с нашей проблемой разобраться бы.

Зубов поморщился, вспомнив обстановку в родовой усадьбе, и до самого дома мрачно молчал.

* * *

В усадьбу мы вернулись уже к ужину. За столом царило привычное молчание. Николай Теодорович мрачно жевал какую‑то безвкусную дрянь. Шамаханская улыбалась ему и бросала на Зубова такие взгляды, будто подозревала нас в заговоре против государя. Дети ковырялись в тарелках и зевали, утомлённые за день.

– Как съездили? – Неожиданно перешла в атаку Шамаханская и провела рукой по плечу Николая Теодоровича. – Дорогой, ты помнишь, что твой сын сегодня сделал предложение руки и сердца?

Тот поднял взгляд от стола и тяжело посмотрел на Зубова.

– Да? – Он пожевал губами. – Кирилл Петрович дал своё согласие? Или ты опять всё испортил?

Зубов гордо вскинул голову и, глядя на Шамаханскую, ответил:

– Увы, Кирилл Петрович уехал и вернётся лишь через неделю. Но с его дочерью я обменялся любезностями и не вижу препятствий для женитьбы.

Николай Теодорович кивнул и хотел вернуться к еде. Но Шамаханская снова погладила его по плечу. Он на мгновение застыл, а после заявил, глядя куда‑то в сторону.

– Как вернётся, я сам с ним поговорю. А то знаю я тебя, Гришка, или забудешь, или напьёшься не вовремя. Но свадьбе быть! И даже не надейся сбежать.

«Ты видел? – спросил я у Захребетника. – Она его магией заставляет!»

«Да нет там магии, – он мысленно скривился. – По крайней мере, видимой, такой, чтобы в глаза бросалась. Хотя манипулирует тётка им точно».

Перед тем как мы разошлись спать, Зубов шепнул мне тихонько:

– Миша, ты же преступников ловишь. Ты просто обязан разоблачить эту крокодилу. А то я уже видеть её не могу!

– Постараюсь. Завтра на свежую голову буду думать, что с ней делать.

* * *

«Она что‑то почуяла», – объявил мне Захребетник, когда утром следующего дня мы пришли в столовую, сели за стол и приступили к завтраку.

Шамаханская действительно не спускала с меня настороженных глаз. Провожала взглядом, кажется, каждую ложку каши, которую я проглатывал.

«Хорошо, что еда здесь невкусная, – отозвался я. – Аппетит не испортишь. Но ты прав, эта змея за мной следит не отрываясь. Неужели откуда‑то узнала, что я в Коллегии работаю?»

«Это вряд ли. Скорее, у неё, как у всех примитивно мыслящих, хорошо развиты инстинкты. Она чувствует исходящую от тебя опасность, но чем именно ты можешь быть опасен, пока не поняла. Надо усыпить её бдительность».

«Каким образом?»

«Притвориться, что она тебе нравится, что ты ей доверяешь. Что остаёшься здесь не для того, чтобы её контролировать, а просто хорошо проводишь время. Надо вызвать дамочку на разговор по душам».

Возможность разговора по душам выдалась через некоторое время после завтрака. Выйдя из своей комнаты, я увидел стоящих в коридоре Шамаханскую и экономку Федору Степановну.

– Выбить перину! – кричала Шамаханская в ухо экономке. – Слышите? Вы‑бить пе‑ри‑ну!

– Собрать малину? – недоуменно вопрошала Федора Степановна. – Да помилуйте, барыня, откуда же сейчас малина? Май на дворе, ещё даже земляника не пошла. Да и то сказать – малина у нас в последние годы совсем измельчала. Прямо скажем, паршивая стала малина. Надо бы у соседа Кузякина саженцы откопать. Вот уж у кого малина так малина.

– Да какая ещё малина! – Шамаханская всплеснула руками. – Перина, я вам говорю! Перину надо выбить. Слышите?

По тому, как хитро блеснули глаза экономки, я вдруг понял, что всё она прекрасно услышала. Старухе просто отчаянно не хотелось выполнять распоряжения барыни. А пожалуй что и глумиться над ней нравилось.

Я застучал по коридору костылём, направляясь к женщинам.

– Римма Романовна говорит о перине, – подойдя ближе, сказал экономке я. – Она просит выбить перину. Распорядитесь, будьте добры. – И чуть заметно подмигнул.

– Ах, пери‑ину, – протянула Федора Степановна. – Ну так бы сразу и сказали! Сделаем, барыня, не извольте сомневаться.

Она изобразила намёк на поклон, развернулась и ушла.

– Благодарю вас, – сказала Шамаханская. – Здешняя прислуга совершенно невыносима, просто ужас что такое! У Николая Теодоровича, к сожалению, не достаёт твёрдости, чтобы держать их в железных рукавицах. Ну, ничего. Это мы скоро поправим. В своём доме я не потерплю подобной распущенности.

– Не сомневаюсь, – поддакнул я. – Чувствуется, что вы умеете обращаться с большим штатом прислуги.

Я безбожно врал. На самом деле, о Шамаханской у меня сложилось такое мнение: едва ли у неё когда‑то была даже единственная горничная, не говоря уж о большом штате. Люди, выросшие в окружении слуг, ведут себя иначе. Но Шамаханская приняла мои слова за чистую монету и польщённо улыбнулась.

– О, я выросла в очень богатой семье! Не в России, в другой стране, которую не хочу называть.

Она вышла из дома на террасу и опустилась в кресло. Я расценил это как приглашение и присел в соседнее.

– Ах, какое у меня было детство! – мечтательно продолжила Шамаханская. – Вообразите только: прекрасный дом с белыми колоннами, тенистые аллеи, цветущие розы. Даже пруд с лебедями! И фонтаном, и золотыми рыбками.

– Да что вы говорите? – поддержал беседу я.

– Да‑да! Папенька и маменька пылинки с меня сдували, я была их единственным ребёнком. На именины мне подарили пони и огромную куклу, которая умела закрывать глаза. Но однажды сказка закончилась. Мои родители умерли, и я осталась одна‑одинёшенька. Бедная невинная девочка, которая совершенно не знала жизни и о которой некому было позаботиться. Все наши деньги разворовали злые люди, мне пришлось самой устраивать свою судьбу.

– Сочувствую, – снова поддакнул я. – И чем же вы занимались?

– О, вы не поверите! – Тут Шамаханская ненадолго задумалась. Но не так, как задумываются, припоминая события, а словно колеблясь: который из вариантов выбрать. – Я была художницей! – объявила она. – Я с детства любила рисовать и стала очень популярной. Мои картины продавались везде, даже в Москве в Центральном пассаже. Вы бывали там?

– Не часто, – прикладывая немалые усилия к тому, чтобы сохранять серьёзный вид, сказал я.

Знатоком искусства я себя не считал, но тем не менее знал, что картины обычно продают в картинных галереях, а также на выставках и вернисажах. Раскрашенные литографии, которые продавали в торговых рядах, по сути, даже картинами не являлись.

– Ох, зайдите! – порекомендовала Шмамаханская. – Там столько товаров – право слово, не описать! – Лицо её затуманила мечтательность. – А ещё меня везде приглашали. Да‑да, в самые лучшие дома, на все приёмы! Я была просто нарасхват, не успевала менять наряды. Но потом… Ах. – Шамаханская вздохнула и прижала руку к груди. – Увы, моё счастье было недолгим. А ведь всё так чудесно начиналось! Мне сделал предложение один чрезвычайно богатый, знатный человек. Называть его фамилию я не буду, она слишком известна в обществе. Он был исключительно красив, прекрасно пел и дарил мне просто сумасшедшие подарки! Однажды подарил карету, а в другой раз – дворец. Воображаете?

Я покивал, всем своим видом подтверждая, что в наше время многие так делают. Дарят дворцы направо и налево, почему бы и нет.

– Я жила с ним в чудесном доме на Пречистенке. Собственный выезд, куча слуг, званые обеды и променады. Но потом… О, это такая грустная история, я не могу вспоминать её без слёз. – Шамаханская достала из рукава батистовый платочек. – У него оказались премерзкие дети! Совершенно невоспитанные.

– То есть ваш избранник был женат? – уточнил я.

– Нет‑нет, ну что вы! – спохватилась Шамаханская. – Это были… э‑э‑э… его младшие сёстры. Наглые, отвратительные девчонки! Они буквально житья мне не давали, пяти минут не могли посидеть спокойно, как подобает хорошим детям. И однажды чаша моего терпения переполнилась. Я ушла от него буквально в чём была! Не захватила ни своих нарядов, ни драгоценностей, ни даже подарков, которые он мне дарил. После он долго писал, на коленях умолял меня вернуться. Но я была непреклонна. – Шамаханская всхлипнула и вытерла глаза платочком. – И вот я здесь.

– Действительно очень грустная история, – сказал я.

– Барыня! – На террасе появилась экономка. – Которую перину выбивать? Ту, что у барина в спальне, он не отдаёт. Подите прочь, говорит. Я сейчас занят, в потолок гляжу.

– Ах, ну вы видите, что творится! – Шамаханская, всплеснув руками, вскочила с кресла. – Ничего без меня сделать не могут.

Она вместе с экономкой скрылась в доме.

«Н‑да, – сказал Захребетник. – Вот уж врать здорова! Ни слова правды не сказала».

«Зато на мой счёт, кажется, успокоилась, – заметил я. – Решила, что меня удалось разжалобить. Так же, видимо, как когда‑то зубовского папашу. И что теперь я на её стороне».

«Хорошо бы, кабы так…»

«И кстати, относительно „ни слова правды“ ты ошибся. Один раз Шамаханская проговорилась».

«О чём?»

«Она упомянула особняк на Пречистенке. Я уверен, что он существует – так же, как и его хозяин, со всеми своими слугами и выездами. И что Шамаханской доводилось там бывать. Только, разумеется, не в качестве хозяйки дома, а горничной, например. Или… Гувернантка! – осенило меня. – Её, видимо, наняли гувернанткой к детям, которых она по определению терпеть не может. А потом, должно быть, и впрямь случилась какая‑то история, из‑за которой ей пришлось бежать в деревенскую глушь».

«Похоже на правду, – согласился Захребетник. – Только чем это тебе поможет уличить мерзавку?»

«Разберусь. Поехали!» – Я взял костыль и поднялся с кресла.

* * *

Разумеется, Зубов и дети, увидев, что я подошёл к машине, напросились ехать со мной. Принцесса с недовольным рычанием, что её забыли, тоже запрыгнула на сиденье.

Узнав, что я еду на железнодорожную станцию, Зубов азартно потёр руки. Оказалось, что рядом со станцией есть небольшой рынок. Зубов сказал, что купит курицу и уговорит кухарку её пожарить. А лучше двух куриц. А ещё лучше – молочного поросёнка. И чтобы его приготовили с картошкой и хреном.

Леночка застенчиво спросила про мороженое. Лука мечтательно вспомнил разноцветных петушков на палочке. В итоге, когда мы доехали до станции, мои пассажиры выскочили из машины раньше меня и побежали чревоугодничать.

А я подошёл к небольшому деревянному строению, стоящему в начале платформы. Дверь украшала надпись: «Начальник станции».

Я постучал и заглянул внутрь. Хотел спросить, откуда можно отправить телеграмму, но на столе начальника увидел вещь гораздо более удобную: телефонный аппарат.

Мундира на мне не было, но удостоверение, которое предъявил, подействовало безотказно. Начальник станции, усатый дядька средних лет, уважительно взглянув на мой костыль, предложил мне сесть в его кресло, взял со стола коробку папирос и вышел на улицу.

Я набрал знакомый номер. Только бы он не успел никуда убежать! Сегодня ведь выходной. Но квартирная хозяйка Ловчинского сказала, что Владимир Сергеич дома, и скоро в трубке раздался его голос.

– Миша?.. Здорово! А мне сказали, что ты в деревню уехал.

– Да уехать‑то уехал, но тут видишь, какое дело…

Я изложил Ловчинскому суть вопроса и спросил, не могут ли посодействовать в решении его информаторы? Мне всего‑то надо: определить, кто из богатых господ с собственными выездами, проживающих на Пречистенке, имеет двух – предположительно – дочерей, не взрослых, но и не совсем малышек, и что за некрасивая история произошла около года назад между этим человеком и – опять же, предположительно – гувернанткой дочерей?

Ловчинский хохотнул.

– Информатор, говоришь? Ну, что тебе сказать – везучий ты парень, Миша! Сейчас я тебе этого информатора к аппарату приглашу, сам у неё всё спросишь.

– Э‑э, – только и успел проговорить я.

А Ловчинский уже говорил – не в трубку, удаляясь от телефона:

– Машенька! Подойди сюда, будь любезна!

Норд поздоровалась со мной так бодро и непосредственно, как будто её нахождение воскресным утром в квартире у Ловчинского было чем‑то само собой разумеющимся. Я мысленно пожелал другу семейного счастья и принялся излагать суть дела.

– Шамаханская, Римма Романовна, – повторила Норд. – Нет, не слышала. Впрочем, она могла назваться другим именем. Особняк на Пречистенке, вы говорите? Девочки‑подростки и собственный выезд?

– Да. И какая‑то история с гувернанткой.

– Хозяин её соблазнил и выгнал? – вспыхнула праведным гневом Норд. – Ах, эти мужчины! Бедная девушка!

– Читайте поменьше бульварных историй, – посоветовал я. – Я бы предположил, что в данном случае жертвой оказался хозяин.

– Хозяин? Жертвой? – Норд мгновенно забыла о несчастной соблазнённой девушке и переключилась на другой сюжет. – Благородный господин пал жертвой прожжённой интриганки?

– Вот это вам и предстоит узнать. Буду чрезвычайно признателен.

– Разузнаю, Михаил Дмитриевич, – пообещала Норд. – Выясню всё до мельчайших деталей! Но с одним условием.

Я вздохнул.

– Слушаю вас.

– Вы позволите мне приехать и взять интервью у этой дамочки раньше, чем сдадите её в полицию. Изобличить её должна я!

– Идёт, – раньше меня ответил Захребетник. – Адрес, по которому я нахожусь, у Ловчинского есть. Приезжайте немедленно, как только что‑то узнаете. Но имейте в виду: информация должна быть точной! Подтверждённой словами не только вашими, но и владельца особняка.

– Вы будете учить меня работать, Михаил Дмитриевич? – фыркнула Норд. – Дышите свежим воздухом, поправляйте здоровье, а сбор информации предоставьте профессионалу! До скорой встречи!

Она положила трубку на рычаг.

– И вам не скучать, – сказал я загудевшей трубке.

Оставил на столе начальника рубль и вышел.