Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 128 страниц)

Глава 15
Таланты и поклонники

– Постойте, – осенило меня. – Но ведь Бомбардов, находясь на сцене, мог взять другой пистолет! Не тот, который был заряжен.

Второй пистолет я тоже осмотрел. Чисто. Ни пули, ни магических следов.

Алибасов удивился.

– Нет, ну что вы. Взять другой пистолет Бомбардов не мог.

– Почему?

– Потому что на сцене важно каждое движение. Актёр не тот пистолет возьмёт, а режиссер ему голову открутит. Ежели на репетициях Бомбардов всегда берёт пистолет, который в ящике лежит справа, то и на спектакле возьмёт непременно его.

– Надо же, – пробормотал я. – Глядя на то, что тут творится, никогда бы не подумал, что эти ваши артистические натуры способны хоть в чём‑то соблюдать порядок.

Алибасов горестно покачал головой.

– Ах, Михаил Дмитриевич, не бередите мои раны! Ну о каком порядке может идти речь, ежели Иван Васильевич опасаются микробов и в театр приезжают раз в месяц, а Аристарх Платонович вовсе путешествуют по Индии и вот уж полгода только открытки шлют?

– О ком вы говорите? – удивился я. – Кто это такие?

– Как, вы не знаете? – Алибасов посмотрел на меня как на святотатца. – Иван Васильевич – наш директор.

– А Аристарх Платонович?

– И Аристарх Платонович. Он тоже наш директор.

– Гхм. – Я вспомнил двух Иванов из управления. – Вы хотите сказать, что у вас два директора?

– Ну, конечно. Помилуйте, Михаил Дмитриевич, это всей Москве известно.

– Я не москвич, – отрезал я. – И не театрал. Но если директоров у вас два, то тем более! Неужто они не могут договориться о том, чтобы навести в театре порядок?

– Господь с вами, Михаил Дмитриевич! – Алибасов всплеснул руками. – Как же они могут договориться, ежели с тысяча восемьсот восемьдесят пятого года друг с другом не разговаривают?

– Э‑э‑э, – только и смог сказать я.

– Увы, – Алибасов вздохнул. – Поссорились на почве творческих разногласий. Аристарх Платонович не приемлет актёрскую систему Ивана Васильевича.

– Но как же они в таком случае руководят театром?

– Обмениваются записками‑с. Через секретарей. Вот вы говорите, Михаил Дмитриевич, «проходной двор». А как же, скажите на милость, тут не быть проходному двору, ежели начальство постоянно отсутствует? Авторы либретто, понимаешь, бегают от одного к другому. Иван Васильевич автора отвергнет и велит на порог не пускать – а тот, подлец, глядишь, снова тут как тут. Потому как бросился к Аристарху Платоновичу, и тот либретто одобрил.

– Да как же можно броситься к Аристарху Платоновичу, если он в Индии?

– Через Поликсену Васильевну, конечно. Как же ещё.

– А Поликсена Васильевна это кто?

– Это секретарь Аристарха Платоновича. Вся его корреспонденция проходит через неё. Между нами говоря, – Алибасов понизил голос, – ходят слухи, что и решает всё за Аристарха Платоновича Поликсена Васильевна.

– Неудивительно, – припомнив Софью Андреевну, проворчал я.

– Да о чём тут говорить, – продолжил жаловаться Алибасов. – Сейчас такие времена настали, что каких только проходимцев не встретишь! Вот, к примеру, намедни. Михаил Афанасьевич – приличный человек, автор! И гляжу: разговаривает в фойе с иностранцем. Этакого, знаете ли, чрезвычайно подозрительного вида. Росту высокого, один глаз чёрный, другой голубой. На трость опирается. Фамилию Михаил Афанасьевич назвал, да я забыл. То ли Фоланд, то ли Фукс, чёрт его упомнит. А покуда мы раскланивались, мимо кот прошёл. Здоровенный такой котяра, чёрный‑пречёрный. И глядит на меня с усмешечкой – будто он, а не я, здесь хозяин. Спрашивается, что делать у нас в театре подозрительному иностранцу? И уж тем более коту?

«И правда, – гоготнул Захребетник. – Котам положено в трамваях ездить и примусы починять. Это каждый школьник знает».

«Слушай, хоть ты не лезь со своими шуточками, – взмолился я. – У меня и так уже от этих Поликсен и Аристархов голова кругом идёт».

– Так, – твёрдо сказал я. – Котов и иностранцев мы оставим, как не имеющих отношения к делу. Скажите лучше, кто, кроме вас, знал о подмене? О том, что вместо Совинова будет петь Левашов?

Алибасов снова вздохнул.

– До того как Сергей Яковлевич вышел на сцену, никто не знал. Но как только он запел, этот подлец Бомбардов и другие актёры голос распознали, конечно. Я лично подошёл к каждому и попросил держать всё в секрете, но какие, скажите на милость, секреты могут быть у артистических людей? Это всё равно что шило в мешке таить. Ко второму действию уже распоследний помощник осветителя знал, что поёт нынче Левашов, а не Совинов.

– Отчего вы назвали Бомбардова подлецом? – ухватился за слово я.

Алибасов всплеснул руками.

– Ах, любезный Михаил Дмитриевич! Да как же ещё их называть, ежели они все как один только и просят, что об увеличении гонораров? А ежели вдруг не об этом, то о том, чтобы привести на спектакль троюродного племянника в сопровождении четырёх барышень, и чтобы непременно в партер? Вы просто не представляете, в каких условиях приходится работать. Вот, скажем, недавно был случай…

Но рассказать, что за случай был недавно, Алибасов не успел. В дверь гримёрной требовательно постучали.

– Войдите, – разрешил я.

Дверь распахнулась, и в гримёрку ворвалась дама, игравшая Татьяну Ларину. Дама посмотрел на меня и заломила руки.

– Ах, господин полицейский! Я более не могу молчать. Я должна во всем сознаться.

Алибасов бросился к ней.

– Людмила Сильвестровна, успокойтесь, пожалуйста! Вы не в себе. Я попрошу Августу Авдеевну накапать вам валерианы.

Но Людмила Сильвестровна была непреклонна. Она приняла трагическую позу и объявила:

– Он сделал это из‑за меня! Он желал меня, но я была непреклонна.

– Прошу вас, сударыня, подробнее, – попросил я. – О ком вы говорите?

– О Бомбардове! Он застрелил Левашова, потому что безумно ревновал.

«Вот! – обрадовался Захребетник. – А я что говорил?»

– Людмила Сильвестровна, ну что за вздор! – попытался успокоить актрису Алибасов, но сделал только хуже.

– Вздор⁈ – взвилась Людмила Сильвестровна. – По‑вашему, мужчина из‑за несчастной любви ко мне не может застрелить другого мужчину?

Я задумчиво посмотрел на актрису, по возрасту годящуюся мне в матери.

– Скажите, пожалуйста, сударыня. А к кому именно ревновал вас Бомбардов? К Левашову или к Совинову?

Актриса порозовела и опустила взгляд.

– Ах, право, мне неудобно в этом сознаваться. Особенно мужчине…

– Я – мужчина при исполнении, так что не стесняйтесь, – подбодрил я.

– Видите ли, наша профессия предполагает несколько большую свободу нравов, чем это принято в обществе. Для того чтобы искренне изображать страсть на сцене, она должна кипеть в груди.

Людмила Сильвестровна прижала к необъятной груди полную белую руку и метнула на меня пламенный взгляд.

– Да‑да, – заверил я, – безусловно, я это понимаю. Продолжайте. Так что там насчёт Левашова и Совинова?

– У меня был роман с обоими, – пылая щеками, объявила Людмила Сильвестровна. – И с Сергеем Яковлевичем, и с Леонидом Витальевичем.

– Что‑о⁈

Дверь гримёрки снова распахнулась. На пороге возник разгневанный Совинов.

– Госпожа Пряхина, что вы несёте⁈ Я женатый человек!

– Но привечать молодых поклонниц вам это совершенно не мешает! – Людмила Сильвестровна шагнула к Совинову и отвесила ему пощёчину. – Леонид Витальевич, вы негодяй! Вы хотите сказать, что между нами ничего не было?

– Лишь однажды! Тринадцать лет назад! – крикнул Совинов, воздевая руки к небу.

После чего схватился за горло и закашлялся.

На столике в гримёрке среди прочего стоял графин с водой. Пока Совинов кашлял, Людмила Сильвестровна извергала на его голову проклятия, а я наливал воду из графина в стакан, появился Алибасов. Во время истерики Людмилы Сильвестровны он как‑то незаметно испарился.

К моему удивлению, Алибасов привёл с собой буфетчика – мужчину в белом фартуке и колпаке, которого я уже видел мельком.

– Людмила Сильвестровна, дорогая, – бархатным голосом обратился буфетчик к актрисе. – Ну что вы, право, разве можно так волноваться? У вас испортится цвет лица. Прошу, идёмте со мной. Я приготовлю для вас чай по рецепту царицы Клеопатры.

Людмила Сильвестровна снова заломила руки.

– Ах, нет! Какой ещё чай, о чём вы говорите, Фома Андреевич! Неужто не видите, в каких расстроенных нервах я нахожусь?

Однако минуту спустя актриса сменила гнев на милость. Алибасов перекрестил спину уводящего её буфетчика.

– Дай бог здоровья!.. Фома Андреевич – подлинное наше спасение. Ежели у актёров истерики, непременно его зовём. Великолепно действует, особенно на дам.

– Я, кажется, просил вас, Филипп Филиппович, не допускать сюда посторонних, – сухо сказал я.

И посмотрел на Совинова. Тот густо покраснел.

– Только не подумайте, господин Скуратов, будто я специально подслушивал! Просто моя гримёрная находится прямо за перегородкой, а эта истеричка так громко кричала… Вы на моём месте, полагаю, тоже не сдержались бы, если бы ваше имя пытались опорочить.

– Вы хотите сказать, что слова госпожи Пряхиной – ложь?

– Абсолютная! Фантазии стареющей кокотки.

– И в отношении господина Левашова – тоже фантазии?

– Утверждать не берусь, но полагаю, что так.

– Истинно так, – заверил Алибасов. – Уж я‑то знаю.

– Не сомневаюсь, – буркнул я. – И попрошу вас выйти, Филипп Филиппович. Коль уж господин Совинов здесь, я поговорю с ним. А вам буду чрезвычайно благодарен, если вы примете меры к тому, чтобы более нашему разговору никто не мешал.

– Не извольте сомневаться, господи Скуратов. Муха не пролетит!

Алибасов поклонился и вышел. Совинов посмотрел на меня.

– Ах, господин Скуратов, даже передать не могу, до чего я рад, что вы пришли в театр именно сегодня! Я более чем уверен, что вы в мгновение ока догадаетесь, кто стоит за этим кошмарным покушением.

– Покушением? – переспросил я.

– Бог мой, ну конечно! Убить хотели меня, это совершенно ясно. Подумать только – злоумышленнику и делать ничего не пришлось! Он просто‑напросто зарядил пистолет и спокойно поджидал, покуда Бомбардов выстрелит. О том, что стреляет Алексей Фёдорович отменно, здесь у нас только ленивый не знает.

– Ага, – приободрился я. – И почему же вас хотели убить?

Совинов ответил изумлённым взглядом.

– Да откуда же мне знать?

– Ну, вы ещё в самом начале беседы сказали, что это покушение на вас. Стало быть, предполагали, что кто‑то хочет вас убить?

Совинов трагически рассмеялся.

– О, господин Скуратов! Если бы вы только знали, что за змеиное гнездо укрывают эти стены! – он обвёл рукой тесное помещение гримёрки. – Здесь все завидуют всем и каждый ненавидит каждого! А в особенности, конечно, того, кто более всех талантлив и благодаря этому добился наибольшего успеха у публики. – Тут Совинов скромно потупил взор.

Я подумал, что если хитромудрый Алибасов выдавал пение Левашова за пение Совинова, не возбуждая при этом у публики ни тени сомнения, то, возможно, не так уж сильно отличался один талант от другого. Кому‑то из них просто‑напросто больше повезло. Но это мнение я, разумеется, оставил при себе.

– Относительно таланта понял, но давайте вернёмся к убийству. У вас есть конкретные подозрения, Леонид Витальевич?

– Конкретные? – переспросил Совинов.

– Ну, вы можете назвать фамилию человека, который желает вам смерти?

– Ах, да я же вам сказал! – Совинов всплеснул руками. – Они все мне завидуют! Абсолютно все.

– Но быть может, есть кто‑то, кто завидует больше других?

– Разумеется.

– И кто же это?

– О, вы могли бы и сами догадаться. Больше всех мне завидовал Левашов.

– Но Левашов мёртв, – напомнил я. – Не мог же он из зависти к вам подстроить собственное убийство?

– Н‑да, действительно…

Совинов глубоко задумался. А я вздохнул. Никаких конкретных подозрений у Леонида Витальевича, очевидно, не было. А «все» в подобных ситуациях приравниваются к «никто».

Истратив битых три часа, я вернулся к тому, с чего начал: убийство мог совершить кто угодно.

Совинова я отпустил. Оставшись в одиночестве, обвёл взглядом гримёрку покойного Левашова.

Н‑да, кажется, раскрыть это дело по горячим следам не получится. Придётся действовать так, как предписывал в подобных случаях циркуляр: тщательно исследовать подробности жизни покойного и пытаться вычислить, кто из окружения второго тенора мог желать ему смерти. Не сбрасывая, разумеется, при этом со счетов тот факт, что покушаться могли на Совинова…

Чрезвычайно запутанное дело. И привлекать к нему моих коллег, по всей видимости, придётся.

Я рассеянно рассматривал висящие на стене фотографии. Магическая маска, как и обещал Алибасов, с Левашова сошла, и представление о его настоящей внешности у меня было.

Большинство фотографий изображало Левашова стоящим на сцене в различных образах. И лишь на одном снимке он находился в окружении многих людей. Снимок был старым, Левашова я даже не сразу узнал.

На сцене стояли два десятка юношей и девушек в костюмах эпохи Ренессанса. Это была сцена не Оперного театра, а какого‑то небольшого, провинциального. Молодой Левашов в плаще и берете с пышным пером расположился в центре.

Чем‑то эта фотография привлекла моё внимание. Я снял её со стены и принялся рассматривать.

В дверь гримёрки постучали.

– Вы просили список тех, кто во время спектакля находился на сцене и за кулисами, – сказал, войдя, Алибасов. – Вот он, прошу.

Взглянув на список, я с трудом сдержал стон. Сотня фамилий, не меньше! Одних только хористов десятка три. А ещё гримёры, декораторы, осветители, работники сцены и бог знает кто.

– Интересуетесь прошлым господина Левашова?

Алибасов посмотрел на фотографию, которую я, изучая список, положил на стол.

– Присматриваюсь, – уклончиво отозвался я.

– Если угодно знать, здесь Сергей Яковлевич запечатлен после окончания выпускного спектакля. Ставили где‑то в Крыму, в Ялте по‑моему. По счастливой случайности в тех краях находился на отдыхе один из наших режиссёров. Он заприметил юное дарование и предложил господину Левашову показаться в Москве. А не окажись он там – весьма вероятно, что господин Левашов так и прозябал бы у себя в провинции. В актёрской профессии, знаете ли, многое зависит от везения. От Его Величества Случая! – Алибасов многозначительно поднял палец.

– О, да, – усмехнулся я. – Вот уж и впрямь, кому повезло, так это Левашову. Остался бы в Ялте – был бы жив.

Алибасов недовольно поджал губы. Кажется, он вполне искренне полагал, что смерть на сцене столичного Оперного театра – участь куда более завидная, чем «прозябание» в Ялте.

– Список полный? – снова вернувшись к листу, который принёс Алибасов, спросил я.

– Полагаю, да. По крайней мере, я перечислил всех, кто обязан был находиться на сцене и за кулисами. Позже расспрошу более подробно, узнаю. Быть может, кто‑то ещё мелькал.

– Кто, например?

– Ну, например, госпожа Пряхина вспомнила, что забыла дома свой счастливый веер и отправила за ним посыльного. Господин Совинов посылал за аптекарем. И это те случаи, о которых мне известно, быть может, за кулисы заходили ещё какие‑то посторонние люди.

– Совершенно не удивлен, – вздохнул я. – Коль уж сюда заглядывают даже…

И вдруг я осёкся. Я понял, чем меня так заинтересовала старая фотография.

Глава 16
Призрак оперы

Я совершенно не был уверен, что Кошкин всё ещё находится в театре, но повезло. Я обнаружил его сидящим в одной из гримёрок в компании двух людей.

Один из них был болезненно худ, бледен и печален лицом. Другой, напротив – упитан, круглолиц, румян и всем своим видом источал оптимизм.

– Опять у них там что‑то происходит, – трагически упавшим голосом говорил худой. – Весь театр гудит, все куда‑то бегают, а нас не пригласили! Забыли!

– Не пригласили, – жизнерадостно подхватил упитанный. – Помнят! – И расхохотался.

– Аркадий Францевич, – позвал я. – Могу я вас попросить уделить мне несколько минут?

– Разумеется, Михаил Дмитриевич.

Кошкин вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь. Моему приходу он, похоже, не удивился.

– К вашим услугам.

– У меня появилась версия, – понизив голос, сказал я. – Я хотел бы допросить одного человека. Но чтобы он после не отрёкся от своих слов, желательно сделать это в присутствии третьего лица.

– Разумно, – кивнул Кошкин. – Однако ещё разумнее провести допрос так, чтобы о присутствии этого третьего лица допрашиваемый не догадывался. Я уж и место присмотрел. Идёмте.

И он уверенно направился к одной из гримёрок.

– Это гримёрная госпожи Пряхиной, – распахнув дверь, сообщил Кошкин. – Ей, как приме, положено помещение более просторное, чем другим актёрам. Я могу встать вот за этой занавесью.

Кошкин откинул тяжёлую бархатную занавесь. Я увидел, что от гримёрки отгорожен небольшой закуток со стоящей в его глубине кушеткой.

– Людмила Сильвестровна здесь время от времени отдыхает, – объяснил Кошкин. – В данный момент она отправилась беседовать с Поликсеной Васильевной, своей давней подругой. И вернётся, я полагаю, нескоро. Времени вам хватит. К тому же, помимо удобства помещения, это место хорошо тем, что вызов сюда человека, коего вы предполагаете допросить, не вызовет у него подозрений.

Я ахнул от изумления.

– То есть вы, как и я, пришли к выводу, что убийца – это…

Кошкин предупреждающе поднял руку.

– Я, милейший Михаил Дмитриевич, не считаю себя вправе приходить к каким‑либо выводам до тех пор, пока в этих выводах меня не убедят факты. В настоящий момент я всего лишь предполагаю. Но, не буду скрывать, мне отрадно видеть, что мои предположения совпали с вашими… Зовите же его! Сейчас всё станет ясно.

И Кошкин исчез за бархатным занавесом.

Я позвал Алибасова. Объяснил, что обстоятельства дела требуют осмотра гримёрок, и мимоходом отдал Алибасову ещё одно распоряжение. Администратор подавил зевок – время приближалось к полуночи – и пообещал, что исполнит.

Через некоторое время в дверь гримёрки деликатно постучали.

– Людмила Сильвестровна, ваш чай готов, – промурлыкал из‑за двери бархатный голос.

Я молча открыл дверь и встал за ней – так, чтобы буфетчик Фома Андреевич, войдя, заметил меня не сразу.

Фома с подносом в руках вошёл в гримёрку и недоуменно заозирался. Я закрыл дверь за его спиной. Запер на ключ.

Фома, обернувшись, увидел, как я запираю дверь. На подносе в его руках задрожала чайная ложечка, лежащая на фарфоровом блюдце.

– Ваше благородие, – пробормотал Фома. – Я, право, не понимаю…

– Да бросьте, голубчик. Всё вы уже поняли.

Я забрал у Фомы поднос и поставил на стол.

– Как вы это сделали, я не спрашиваю. Никакой особенной ловкости для убийства господин Левашова не требовалось. Вопрос у меня единственный: за что вы его убили?

– Помилуйте, ваше благородие, – забормотал Фома. – Да как же это я мог? Моё место в буфете, а господина Левашова убили на сцене! Господин Бомбардов убил, выстрел все видели!

– Да‑да, – кивнул я. – Именно на это вы и рассчитывали – что поскольку ваше место в буфете, то вас уж ни в коем случае не заподозрят. Но именно здесь вы и просчитались. Подвело любопытство. Когда я пришёл за кулисы, вы были там.

– Так я из‑за выстрела прибежал! Как услыхал, так и ёкнуло сердце. Не дай бог, думаю, дурное случилось!

Я покачал головой.

– Э‑э, нет, Фома Андреевич. Ленского убивают в каждом спектакле, каждый раз в одно и то же время. К тому, что раздаётся выстрел, вы давно привыкли, и обеспокоить вас это обстоятельство не могло.

– Так… – Глаза Фомы забегали. – Так из зала господа выскочили и начали кричать про убийство! Я услыхал да побежал за кулисы.

– И снова нет, Фома Андреевич. Господа, выскочившие из зала, бежали в гардероб, а не в буфет. Они даже мимо буфета не пробегали, тот находится в другой стороне. Слышать крики вы не могли – тем более что никто особенно не кричал, панику мы погасили в зародыше. А вы бросились прямиком за кулисы. И сделать это могли в единственном случае: вы знали, что именно произошло.

На это Фома ничего не ответил. Он, стиснув зубы, смотрел на меня.

Я достал из кармана «регента», показал ему.

– На вид обычное пенсне, верно? Но, уверяю вас, лишь на вид. С помощью этого прибора можно увидеть так называемый магический фон. Вы прикасались к магическому заряду, а значит, на ваших руках остались следы магии. Если я надену этот прибор, я их увижу. И в этом случае ни о какой явке с повинной речь идти уже не будет. Я специально позвал вас сюда и разговариваю с вами один на один. Тем самым я даю вам шанс на чистосердечное признание.

Фома угрюмо молчал.

– Ну так что же? – поторопил я. – Вы ответите мне, почему убили Левашова? Или предпочтёте, чтобы я вызвал своих коллег и в их присутствии зафиксировал следы магии на ваших руках?

В глазах Фомы мелькнула отчаянная решимость. Он вдруг, как бык, наклонил голову вперёд и бросился на меня.

Я сместился в сторону. Оказавшись за спиной у Фомы, постарался выкрутить ему руки назад, но буфетчик был физически крепче и тяжелее меня. Он вывернулся, выхватил из кармана тяжёлую связку ключей и ударил, целя мне в голову.

Пришлось оглушить негодяя магическим ударом. Фома повалился на пол.

Раздались аплодисменты, из‑за занавеси вышел Кошкин.

– Блестящая работа, Михаил Дмитриевич, поздравляю! То, что этот негодяй бросился на вас, равносильно признанию. И вы исключительно разумно поступили, пригласив меня в свидетели. Теперь уж нашему так называемому буфетчику не отвертеться. – Он присел над поверженным Фомой. – Наручники во внутреннем кармане фрака вы, полагаю, не носите?

Я покачал головой.

– Увы. Не имею привычки, отправляясь в театр, захватывать с собой наручники.

– Как и я, любезный Михаил Дмитриевич. Придётся, говоря языком протоколов, обойтись подручными средствами.

Из подручных средств в гримёрке госпожи Пряхиной обнаружились кружевные чулки, коими мы и связали Фоме руки за спиной. После чего совместными усилиями усадили его на стул.

– Как вы догадались, что это он? – спросил Кошкин.

– Фотография в гримёрке Левашова. Я увидел лицо, которое показалось смутно знакомым. А когда Алибасов заговорил о людях, не имеющих отношения к сцене, в голове щёлкнуло. С какой стати за кулисами сразу после убийства оказался буфетчик?

– Блестяще, Михаил Дмитриевич, – похвалил Кошкин. – Я фотографий, как вы понимаете, не видел, но следовал той же логике. Присутствие за кулисами буфетчика меня удивило сразу. И я сейчас не о дисциплинарном бедламе, который здесь творится, подобное в творческих коллективах обычное дело. Просто помещение театра огромно, один только путь от буфета до сцены занимает семь минут, я засекал. А ведь слуху о том, что Ленский убит, требовалось время, чтобы распространиться! Я начал разговаривать с актёрами – эти люди, как вы, вероятно, заметили, поболтать любят чрезвычайно – и навёл некоторые справки. Информация, которую я получил, мои подозрения укрепила. И я непременно поделился бы этими подозрениями с вами, но вы независимо от меня пришли к тому же выводу… У меня лишь один вопрос, Михаил Дмитриевич. Магические следы на руках преступника в самом деле присутствуют?

– Зависит от того, как давно Фома заряжал пистолет, – признался я. – А также от мощности заряда и некоторых других факторов. Магический след – штука ненадежная. Он запросто мог уже и сам по себе исчезнуть. А уж сейчас, после того как я ударил Фому магией, никаких следов точно не осталось.

– То есть, по сути, вы блефовали?

– Увы.

– Не «увы», а снова – браво, коллега, – Кошкин похлопал в ладони, изображая аплодисменты. – Вы были чрезвычайно убедительны! Если бы преступник вам не поверил, он не кинулся бы на вас. Простите за дерзость, Михаил Дмитриевич, как долго вы служите в Коллегии?

– Не очень давно. Летом будет год.

– А в каком чине находитесь?

– Жду приказа о присвоении коллежского асессора.

– За неполный год – такой рост? – восхитился Кошкин. – Прямо‑таки головокружительная карьера. У вас ведь начальником сейчас Иван Карлович Корш, верно?

– Да.

– Передавайте ему от меня поклон, мы старые приятели. И слова восхищения не забудьте. Вот уж кто никогда, несмотря на все чинимые препятствия, не опасался продвигать по карьерной лестнице людей, которые действительно этого достойны! Для Ивана Карловича, дай ему бог здоровья, более всего важны профессиональные качества. Корш редко ошибается в людях. И в вашем случае, по моему скромному мнению, он снова угодил в цель. С такими талантами вы далеко пойдёте, юноша.

– Благодарю, – только и сумел пробормотать я.

Шутка ли – получить похвалу от короля русского сыска? Я мучительно думал, что ещё можно сказать, но тут, по счастью, замычал очнувшийся Фома.

Я плеснул ему в лицо водой из графина.

Фома осоловело помотал головой. Подёргал руками, понял, что они связаны, и уставился на меня.

– Продолжаем? – предложил я. – Факт вашего нападения на представителя Государевой Коллегии зафиксирован. Господин Кошкин находился здесь и всё видел.

Кошкин кивнул, подтверждая мои слова. Фома перевёл взгляд на него.

– Убийство есть убийство, любезный, – холодно сказал Кошкин. – Но если вы найдёте достаточно языкастого адвоката, способного разжалобить судью, некоторый шанс заменить виселицу пожизненной каторгой у вас появится. В случае же если Михаил Дмитриевич прибавит к обвинению заявление о вашем нападении на него, на помилование вы можете не рассчитывать.

Фома угрюмо молчал, но я понял, что он колеблется.

– Думаю, вы уже поняли, что нам и без вашего признания известно всё, – сказал я. – Известно, что вы учились на одном курсе с Левашовым и вместе с ним играли в выпускном спектакле. Вас обоих заметил режиссёр из Оперного театра, который в то время находился в Крыму. И пригласил в Москву тоже обоих…

– Проклятый подхалим! – со злостью выпалил Фома. – Это я на выпускном пел Трубадура! Я, а не Левашов! Это у меня чистота тембра и две с половиной октавы! Это на меня обратил внимание режиссёр! А Левашов напросился ехать со мной. Я гордый человек, я никогда ни о чём не просил! А Левашов только тем и занимался. Лебезил, подлизывался, плёл интриги. В итоге через год его начали выдвигать на сольные партии, а я остался в хористах. И наблюдал оттуда, из второго ряда хора, как этот негодяй занимает место, которое должен был занять я. Я, слышите⁈ Это я должен петь Ленского здесь, на сцене Оперного театра! Боже мой. Если бы вы знали, как я его ненавижу.

Фома опустил голову.

– Господин Левашов мёртв, – напомнил я. – Более вам ненавидеть некого. Давно вы перешли из хористов в буфетчики?

– Два года назад. – Фома зло усмехнулся. – И, знаете, сразу стал куда более востребован – не говоря уж о повышении заработка. Таких гонораров, какие у меня чаевые, многим солистам не видать как своих ушей. А уж сколько тайн я узнал, покуда господам и дамам чай да кофе подносил! Сколько сердечных секретов мне выболтали! Левашов и тот на мой счёт успокоился. Прежде‑то косо смотрел. Хоть и выбился в солисты, а всё же моего таланта опасался. А как я в буфетчики перешёл, так даже здороваться со мной снова начал. Правильный, говорит, выбор ты сделал, Фома. Всяк сверчок знай свой шесток! Прежде тебя никто не замечал, а теперь весь театр на тебя молиться готов. Я знай себе улыбался, а сам готовился. Учителей нанял, уроки вокала брал.

– И с дамами любезничали, – догадался я. – Чтобы, когда Левашова не станет, все они бросились рассказывать начальству, какой талант ходит мимо них незамеченным.

– Да, – ухмыльнулся Фома. – Истинно так! Дамы, знаете ли, великая сила. Без них в театрах ничего не делается. Когда я был молод, этого не понимал. А теперь вот решил взять на вооружение… И всё бы прошло отлично, если бы не вы! – Он с ненавистью посмотрел на меня. – Кой чёрт вас принёс в театр именно сегодня⁈ Ведь всё сложилось как нельзя лучше. Я давно это спланировал и поджидал лишь удобного момента. Магический заряд у меня был приготовлен. Стреляет этот осёл Бомбардов без промахов. Я ждал, когда Левашова позовут на замену Совинова. Знал, что рано или поздно это случится, и тогда люди, которые будут расследовать убийство, в расследовании безнадежно увязнут. И вот разносится слух, что вместо Совинова поёт Левашов! Я, улучив момент, взял из ящика пистолет, зарядил его и положил обратно. И никто ничего не заметил. Никто! Ух, если бы не вы!

Фома снова рванулся ко мне – забыв, очевидно, что он привязан к креслу. Кресло покачнулось. Задело вазу с цветами, стоящую на туалетном столике. Ваза упала на пол, из неё хлынула вода.

– Спокойно, милейший, – пожурил Фому Кошкин. – Экий вы неловкий! Вы закончили, Михаил Дмитриевич? Можем вызывать полицию?

– Полагаю, что да, – не сразу отозвался я.

«Ого!» – воскликнул Захребетник. Он смотрел туда же, куда и я, – на визитную карточку, выпавшую из букета.

До сих пор Захребетник помалкивал. Пока я вёл допрос и разговаривал с Кошкиным, с ценными замечаниями не лез. Я уже не в первый раз замечал, что с дедукцией у Захребетника не очень, при ведении расследований мне лучше полагаться на себя. Но сейчас удержаться от восклицания Захребетник не смог.

«Басманов», – прочитал я фамилию поклонника госпожи Пряхиной.