Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 128 страниц)

Глава 3
Прогулочка

Ночь стояла тёплая, в воздухе витал неуловимый запах цветов, а в небесах над головой плыл величественный Млечный Путь. И только Захребетник, на которого напала болтливость, не давал насладиться прогулкой.

«Очень хорошо! Это ты удачно поужинал, – громогласно бухтел он у меня в голове. – Ты хоть понял, что произошло? Ай, ничего‑то ты не понял. Корш оценил тебя как полезного человека. Не зря ты по складу бегал и стрельбу устраивал».

– Ну, оценил, что тут такого?

«Он и просвещал тебя не просто так. Будь ты простым сотрудником, он бы тебе так не расписывал политические нюансы. А значит, что?»

– Что? – спросил я ехидным тоном. Но Захребетник не обратил внимания на интонацию.

«Значит, он думает взять тебя в свою команду».

– В команду по лапте или домино?

«Ты дурак или прикидываешься? В команду своих людей, естественно. У руководителей такого уровня всегда есть группа тех, на кого они опираются. И тянут этих людей за собой в кильватере, обеспечивая карьерный рост. Прямо замечательно, что мы с тобой сумели его заинтересовать».

– Слава богу, а то я в лапту играть не умею, даже не знаю, что бы и делал. А тут всего лишь подпоркой служить надо.

«Да ты издеваешься!»

Захребетник разразился длинной тирадой на незнакомом языке, судя по интонации – весьма и весьма ругательной.

– Ага, – я рассмеялся, – именно что издеваюсь. Не только тебе можно глумиться.

«Тьфу на тебя! Всё настроение испортил».

Он демонстративно замолчал, но надолго его не хватило.

«Что планируешь с фальшивым малахириумом? Думаю, надо начать с эксперта, а затем…»

– Слушай, ты не мог бы помолчать, а? У меня выходной, в конце концов, о работе завтра буду думать. И вообще, не порть мне вечер, дай прогуляться спокойно.

«Ладно, так и быть, пользуйся моей добротой. Но раз уж мы гуляем, давай к реке свернём. Что‑то мне на воду хочется посмотреть».

Ноги сами понесли меня в сторону набережной, но я не стал ругаться с Захребетником. Мне всё равно, где гулять, а спорить с голосом в голове дело неблагодарное.

Набережной здесь, конечно, не было, но вид на реку открывался отличный. Мы постояли, глядя на тёмную воду, а потом Захребетник поднял голову и не мигая уставился на яркие звёзды.

«Ты бы знал, – неожиданно глухо сказал он, – как там красиво. Бесконечное множество миров, один другого прекраснее. Великая пустота, наполненная одновременно светом и темнотой. Только там можно быть по‑настоящему свободным, видеть настоящую красоту и ощущать всю грандиозность замысла вселенной».

– Так что же ты не там, а сидишь здесь, внутри меня?

«Думаешь, мне всё это прям доставляет удовольствие? – Захребетник с горечью усмехнулся. – Нет, Михаил, уж поверь мне – быть подселенцем внутри тебя не такая уж радость. Твоё тварное тело иногда просто бесит своим несовершенством. А внутренние процессы? Я ведь вижу их все! Думаешь, мне интересно наблюдать, что происходит у тебя в кишечнике? Поверь, это не слишком симпатичное зрелище».

Я закашлялся от таких откровений, а Захребетник продолжал то ли жаловаться, то ли возмущаться.

«Но это ладно, что естественно, то не безобразно. Знаешь, что самое дурное? Нет, не знаешь, откуда тебе, обычному смертному. Но я тебе расскажу, чтоб ты знал!»

Он распалялся всё больше и больше, а в его голосе проскальзывали истерические нотки.

«Это невозможно – жить в тварном мире! Мне, высшей сущности, быть запертым в белковом теле, словно узник! Ты не можешь понять, человече, что это значит – ютиться в твоём несовершенном разуме. Словно тебя запереть в кладовке, где можно спать только стоя, и дать подглядывать вовне через крохотную щёлочку. И это мне, способному в мгновение ока пронзать пространство между звёздами и планами бытия. Жалкий огрызок твоих чувств не может сравниться с тем, что я мог видеть настоящим зрением. Я умею разрушать целые миры щелчком пальцев, но вынужден бить нечестивцев плотскими руками. Как думаешь, каково это, а⁈»

Он уже не говорил, а кричал, и слова отдавались эхом у меня под черепом.

«Но знаешь, что хуже всего? Нет, откуда тебе. Хуже всего то, что тварное человеческое тело неподходящее вместилище для подобных мне. Твои чувства, цвета, запахи, вкус пищи и даже прикосновения – они преломляются в твоём несовершенном разуме и ударяют мне в голову, словно самогон молоденькой курсистке. Как пьяный, я мелю какую‑то ерунду, творю дичь и не могу остановиться. Можешь представить⁈»

Честно говоря, мне даже стало жаль его. То‑то, я думаю, он порой ведёт себя странно.

– Слушай, если ты так страдаешь, может, нам разорвать договор? Вернёшься к себе, где ты там обитаешь, и не будешь мучиться.

«Ага, прямо сейчас. – Захребетник внезапно успокоился. – Я здесь, чтобы выполнить нечто. Вернее, мы должны. И пока этого не сделали, договор будет действовать. Всё, хватит пялиться на речку, идём домой».

Он замолчал, но я чувствовал, как в нём кипят раздражение и гнев, чистый как пламя.

– Домой так домой. И правда, поздно уже, а завтра на службу.

Я двинулся в сторону доходного дома Дюдюкиной, на ходу обдумывая поручение Корша. Да, пожалуй, стоит начать с экспертизы, а затем уже отправляться на завод. А допрос артефакторов оставить на потом, если не удастся найти других ниточек. Хотя есть у меня уверенность, что они имеют отношение к поддельному малахириуму. Жаль только, что Горец умер и не может ответить на мои вопросы.

– Захребетник, вопрос к тебе. А ты, случаем, не умеешь допрашивать мёртвых?

«Некромантия не мой профиль, – буркнул он, – и тебе не советую подобным заниматься. Ритуалы там неприятные, крови много требуется, да ещё и должен окажешься какому‑нибудь демону».

– Эээ… Серьёзно? Я думал, что некромантия всего лишь сказка.

«Вот и дальше так думай. Кстати, мне кажется или нас сейчас будут убивать?»

* * *

Время и место было выбрано идеально. Окна в особнячках по обе стороны улицы уже не светились, а редкие фонари горели тусклым жёлтым светом. Под одним таким я и остановился, наблюдая, как на границе темноты появляются фигуры людей с оружием. Они не торопились, словно волчья стая окружая дичь. У меня по спине даже мурашки побежали, когда я понял, что они охотились именно на меня. Не ходят бандиты и грабители с винтовками армейского образца, и выправки у них такой нет.

«Спорим, что это люди Басмановых?»

Захребетник перехватил управление и оглядывал людей с жадным интересом. И у меня возникло стойкое чувство, что окружившие меня фигуры не охотники, а дичь.

«Прости, Михаил, но придётся тебя немного ограбить».

В тот же момент я почувствовал, как внутренний резерв силы пустеет. Захребетник присосался к нему и «пил» жадными глотками, чуть ли не причмокивая от удовольствия. Но возмутиться я не успел. Одна из фигур, окружённая дымкой магического щита, шагнула вперёд и вступила в круг света, давая себя рассмотреть. Это был мужчина с костистым лицом, глубоко запавшими глазами и крючковатым носом. А тени ложились странной маской, делая его похожим на демона.

«Да какой он демон⁈ – возмутился Захребетник, услышав мои мысли. – Демоны, хоть и ужасны, но всё‑таки падшие ангелы, и их образ хранит часть изначальной красоты. А это обычный нечестивец, да к тому же уродливый. Кстати, напомни, я тебе потом покажу, как выглядят демоны».

– Добрый вечер, Михаил Дмитриевич! – Мужчина поклонился в пояс, как и полагается приветствовать боярина. – Рад видеть главу рода Скуратовых. Разрешите представиться: Застёгнутый, слуга рода Басмановых.

– Не могу ответить тебе тем же, смерд. – Захребетник бросил на него уничижительный взгляд. – Кстати, ты ошибся: боярского рода Скуратовых больше нет. А перед тобой стоит слуга государев.

– Это как посмотреть, Михаил Дмитриевич. Не всё так однозначно, как вы считаете. – Застёгнутый улыбнулся. Зубы у него были гнилые и напоминали чёрные пеньки, отчего он казался ещё отвратительней. – С одной стороны, вы вроде как человек государев. С другой, Скуратовы ещё числятся в Столбовых книгах. И вы там указаны как последний представитель рода. А значит, моя работа не выполнена, и мне придётся сегодня её закончить. Увы, Михаил Дмитриевич, но этот вечер станет вашим последним.

– Не боишься, что государь вас кровью заставит умыться? Он не прощает, когда задевают его слуг.

– Ах, Михаил Дмитриевич! Вы и вправду рассчитывали спрятаться от меня в тени государя? Должен вас разочаровать – никто из‑за вас не будет раздувать конфликт с Басмановыми. Ведь вас никто не убьёт! Вы просто неожиданно уедете за границу. Говорят, в это время года Париж ужасно хорош! Вот туда вы и поедете, забрав вещи, рассчитавшись со всеми долгами и оставив прощальное письмо. Мол, не могу больше оставаться в стране, где тиран подавляет людские свободы, и отправляюсь на службу к достойному монарху. Думаю, этого будет достаточно, чтобы о вас быстро забыли. Тем более что вашего тела никто никогда не найдёт. Уж я об этом позабочусь.

– Если сможешь, пёс смердячий, – Захребетник оскалился.

– Михаил Дмитриевич, ну что же вы так! Я к вам со всем уважением, не напал из‑за угла, а вышел лицом к лицу, вежливо беседую. Не роняйте же и вы своё достоинство. Примите свою участь как мужчина, не опускаясь до оскорблений. Я не собираюсь вас мучить – вы умрёте тихо и безболезненно. И если не будете сопротивляться, то я лично прослежу, чтобы вас отпели и похоронили по‑христиански.

Он искренне потешался, издеваясь надо мной. В глазах у него пылала ненависть, и он натурально глумился, суля лёгкую смерть. Могу поставить рубль против медяка, сейчас он предложит мне написать то самое прощальное письмо.

«А давай поспорим, – тут же откликнулся Захребетник, – на рубль».

– А хотите сделку, Михаил Дмитриевич? – Тон Застёгнутого стал дружеским и добродушным. – Я готов подарить вам ещё день жизни в обмен на прощальное письмо, написанное вашей рукой. Не беспокойтесь, я продиктую всё, что нужно. А после этого мы с вами отправимся в лучший бордель, вы выберете сразу несколько девиц и хорошенько развлечётесь напоследок. Как вам такой вариант? Уйдёте из этого мира, выпив вина, в окружении красавиц и друзей. По‑моему, самый лучший вариант.

«Буду должен, – хохотнул Захребетник. – Интересно, он действительно верит, что ты купишься на это?»

– Решайте сейчас, Михаил Дмитриевич. Даю вам одну минуту подумать, а потом мои люди будут стрелять.

Мне показалось, что за спинами басмановских людей маячит тёмная фигура в длиннополом сюртуке и шляпе. Но держится на расстоянии, наблюдая за происходящим.

– Так что вы ответите, боярин?

– Тебе, Застёгнутый, я могу ответить только одно. – Захребетник рассмеялся в голос. – Расстегнись!

– Что⁈

«Постарайся не смотреть, а то дурно будет».

В следующий момент Захребетник ускорился. Или, наоборот, замедлил время вокруг. И рванул вперёд, сжав руку в кулак.

Дзинь!

Магический щит, окружавший Застёгнутого, лопнул под ударом Захребетника, словно хрустальный. И острые полупрозрачные осколки вонзились в басмановского пса, разрывая плоть, как зубы чудовища. Он раскинул руки и медленно стал падать навзничь.

Бу‑у‑у‑у‑ух…

Выстрелы винтовок прозвучали долгим уханьем. Облачка дыма из стволов медленно расплывались в воздухе, как капли чернил в воде. А пули летели неспешно, с басовитым жужжанием, будто шмели.

Но Захребетника уже не было на том месте, где его взяли на мушку. Зигзагом он нёсся к стрелкам, легко уклоняясь от выстрелов. Перед глазами у меня всё размазалось, и накатила тошнота, как на корабле во время шторма.

В руке у меня, или, точнее, у Захребетника, вспыхнул длинный язык голубого пламени. И он, походя, хлестнул им наотмашь первого стрелка. Человек вспыхнул изнутри ярким светом, и на мгновение я увидел его кости. А через миг он уже осыпался на землю хлопьями невесомого пепла.

Резко свернув, Захребетник помчался по кругу. Длинными скачками он двигался от стрелка к стрелку. Оставляя после себя висящие в воздухе чёрные облака праха.

Второй. Третий. Четвёртый…

Я старался «отвернуться», насколько это возможно, да только получалось не очень. Так что, когда Захребетник завершил круг и вернул нормальное течение времени, мне сделалось дурно. Согнувшись пополам, я едва не выплюнул на землю ужин, съеденный у Корша.

«Я же сказал, не смотри. Давай, соберись, человече, нам нужно закончить дело».

Не давая мне прийти в себя, Захребетник выпрямился и осмотрелся по сторонам. Фигура человека в шляпе исчезла, а под фонарём корчился последний живой басмановский.

– А я тебе говорил – расстегнись.

Захребетник зло рассмеялся, подходя к Застёгнутому. Тот царапал пальцами камни мостовой, дёргал ногами и булькал горлом. «Осколки» магического щита превратили его из человека в жуткое анатомическое пособие. Даже гениальный хирург не смог бы собрать его обратно, и из него утекали последние капли жизни.

– Ответь мне, и я облегчу твою участь. – Захребетник наклонился и заглянул в единственный уцелевший глаз Застёгнутого. – Где Гробовщик? Я очень хотел бы побеседовать с твоим другом.

– Ххх… – Застёгнутый сплюнул кровь. – Нихехо хепе не хкаху. Ихи х хёрху!

– Неправильный ответ. Теперь тебе самому придётся туда идти. Кстати, когда доберёшься, передай: ничего у него не выйдет. А если полезет снова – я ему ноги повыдергаю.

Вытянув руку, Захребетник провёл над Застёгнутым ладонью. И тело человека рассыпалось мокрым песком. А ко мне наконец‑то вернулся контроль над самим собой.

«Я обещал тебе месть – я делаю, – шепнул Захребетник. – У Басмановых стало ещё меньше людей. Жаль, но за остальными придётся побегать. Уверен, что больше к нам никого посылать не будут».

– Очень на это надеюсь. Не хотелось бы ходить и оглядываться.

«Зачем оглядываться? Я полностью контролирую обстановку – без моего ведома с тобой ничего не случится. Лучше не отвлекайся и занимайся расследованием. Ты должен быстрее расти в чинах, чтобы выполнить свою часть сделки».

– Выполню, не беспокойся.

Я несколько раз глубоко вдохнул, окончательно приходя в чувство, и пошёл домой. Кто бы на меня ни нападал, завтра всё равно идти на службу. И нужно всё‑таки выспаться, чтобы утром не походить на Саратовцева.

Глава 4
Я только спросить!

На завтрак я старался спускаться не позже восьми часов утра, иначе опаздывал бы на службу. В это время столовая была, как правило, полна, все столы заняты. Приходилось подсаживаться к кому‑нибудь. Я каждый день обещал себе, что уж завтра точно встану пораньше и позавтракаю не спеша, без толчеи, но каждый день притяжение подушки оказывалось сильнее. Судя по лицам других постояльцев, они давали себе такие же обещания.

Госпожа Дюдюкина на завтраке обычно не появлялась, она приветствовала нас во время ужина. Расспрашивала, всё ли у нас хорошо и не нужно ли чего. По утрам Дюдюкина была занята хозяйственными делами, да и утренняя спешка к разговорам по душам не располагала.

Господин Дюдюкин, насколько я понял, участие в деятельности своей энергичной супруги принимал единственным образом: не путался у неё под ногами. Викентий целыми днями читал газеты, решал кроссворды и играл в шашки с лакеем изобретателя Гарина. Время от времени он заводил с постояльцами философские беседы о «романтизьме». Беседы естественным образом сопровождались приёмом горячительных напитков из закромов постояльцев.

Каким образом ухитрялся Дюдюкин укрываться при этом от бдительного взора Агриппины Аркадьевны, для меня было загадкой, соперничать с ним в искусстве конспирации не смог бы, пожалуй, даже Захребетник. Результат налицо – в среднем пару раз в неделю «шельмеца» и «проходимца» гоняли по дому веером, призывая на его голову все мыслимые кары. Дюдюкин клялся, что трезв как стекло, однако не забывал при этом просить у «курочки» прощения. Заканчивалось всё тем, что Викентия загоняли в спальню и запирали на ключ. Через несколько дней сцена повторялась заново.

Сегодняшнее утро началось необычно. У дверей столовой я встретил не только Дюдюкину, но и её супруга.

– Михаил Дмитриевич! – Дюдюкина, увидев меня, расплылась в радушной улыбке. – А мы как раз вас поджидаем. Экий вы, оказывается, скромник! Слова не сказали о своём героизме.

– О чём? – изумился я.

Дюдюкины переглянулись.

– А я тебе говорил, курочка моя, – важно сказал Викентий. – Михаил Дмитриевич чрезвычайно скромны‑с! Заметка о вас в газете, любезный Михаил Дмитриевич. Дорогая, позволь…

Он потянулся к газете, которую держала в руке Дюдюкина, но та от супруга отмахнулась и подала газету мне.

– Вот, извольте взглянуть. Вы настоящий герой, Михаил Дмитриевич!

Я принялся читать. Репортёр описывал недавнее происшествие на складе купца Сапунова. Красок он не жалел. А учитывая то, что сам при описываемых событиях не присутствовал, излагал с чужих слов. Причём вряд ли эти слова принадлежали непосредственному участнику событий, скорее тоже являлись чьим‑то вольным пересказом.

Как итог, с учётом буйной фантазии и несомненного литературного дарования репортёра, сочинение получилось совершенно фантастическим. К произошедшему в реальности оно имело отношение столь же отдалённое, сколь далёк был репортёр от сотрудников Коллегии Государевой Магической Безопасности.

Главным героем опуса являлся некий господин N – статный молодой красавец в мундире малахитового цвета, служащий некоего весьма уважаемого ведомства. Герой заметки проявлял чудеса отваги, ловкости и находчивости, в одиночку разгромив банду злоумышленников из двух десятков человек. В конце статьи репортёр призывал город гордиться своими жителями и сетовал на то, что не может разместить в заметке портрет героя. Стоит ли говорить, что заметка была подписана знакомым именем: Норд А.

Напрямую Коллегия и моя фамилия не упоминались. Что позволило мне удивлённо поднять брови и сказать, возвращая газету Дюдюкиной:

– Весьма польщён вашей верой в меня, уважаемые домовладельцы. Но вынужден признаться, понятия не имею, причём здесь ваш покорный слуга.

Дюдюкина всплеснула руками.

– Ну, как же! Вот ведь написано: молодой человек в тёмно‑зелёном мундире! А вы молоды, и мундир у вас в точности такой. Да к тому же ваше уважаемое ведомство…

– Зелёные мундиры носят многие уважаемые военные службы, Агриппина Аркадьевна. И молодых сотрудников в их рядах хватает.

Дюдюкина разочарованно поджала губы. Повернулась к супругу, явно намереваясь испепелить его взглядом. Но Дюдюкин, взглянув на меня, приподнялся на цыпочки, чтобы дотянуться до уха супруги, и зашептал:

– Курочка моя, ну я ведь тебе объяснял! Деятельность, которой занимается Михаил Дмитриевич, строго секретна. Он не имеет права рассказывать о ней кому бы то ни было, даже таким надёжным людям, как мы с тобой! Верно, Михаил Дмитриевич?

Дюдюкин мне выразительно подмигнул. Я молча поклонился, обошёл чету домовладельцев и направился в столовую.

* * *

По дороге на службу я купил газету, чтобы перечитать заметку ещё раз. Но, едва войдя, отвлёкся на разговор с Мефодием, через несколько минут пришёл Саратовцев, а ещё через четверть часа в наш кабинет ворвался Мухин. Уставился на меня.

– Господин Скуратов! Зайдите ко мне. Будьте так любезны.

Мухин резко развернулся и вышел. Мефодий втянул голову в плечи, схватил ручку и заскрипел пером по бумаге, делая вид, что меня в кабинете нет. Саратовцев присвистнул.

– Чего это он? Ты что опять натворил, Миша?

– Понятия не имею. Но, кажется, скоро узнаю.

– Ни пуха ни пера!

– К чёрту.

Я вышел вслед за Мухиным. Отвечая на вопрос Саратовцева, немного покривил душой. Мухин ворвался в кабинет, сжимая в кулаке ту самую газету. В чём кроется источник его недовольства, догадаться было несложно.

«Да ему‑то что за дело? – возмутился Захребетник. – Подумаешь, заметку написали! Радоваться должен – хоть за сотрудников, раз сам никому даром не сдался».

«Вот сейчас и узнаем, что ему за дело».

Я предстал пред начальственные очи.

– Слушаю, Сильвестр Аполлонович.

– Читали? – Мухин бросил на стол газету и ткнул пальцем в заметку.

– Просмотрел.

– Вот как. И что скажете?

– Занятная статья. Написано живо и, на мой взгляд, небесталанно.

– Вы издеваетесь, господин Скуратов⁈ – Мухин побагровел. – Причём тут литературные достоинства? Скажите ещё, что не поняли, о ком эта статья! Что за молодой красавец в зелёном мундире в ней фигурирует, и какое уважаемое ведомство упоминается!

– Да мало ли, какое ведомство. И мало ли в этих ведомствах молодых людей?

– Вы мне это бросьте! – Мухин швырнул газету на стол и уселся в кресло. – Немедленно отправляйтесь в Цензурный комитет. Любые упоминания в прессе деятельности нашей Коллегии дозволены только с разрешения лица, возглавляющего её представительство! Пусть редакции газеты штраф выпишут. Да припугнут, что это они ещё легко отделались, поскольку привлекаются впервые.

– Да за что же так строго? Ну подумаешь, статья. Там ведь даже ничего не сказано напрямую.

– Господин Скуратов. – Мухин окатил меня ледяным взглядом. – Вы, кажется, не отдаёте себе отчёт, в какой организации служите. У нас тут не институт благородных девиц! Любые операции, осуществляемые нашим ведомством, могут освещаться прессой только с нашего позволения и только в том виде, в каком согласуем мы! Самодеятельность недопустима и является серьёзным нарушением! Я понимаю, что вам лестно читать о своих подвигах, однако первое, о чём следует помнить людям нашего звания, – служебный долг.

– Я вовсе не… – начал было я.

Мухин махнул рукой и протянул мне газету.

– Ступайте. И без головы редактора на блюдечке не возвращайтесь.

– Слушаюсь.

Я собрался было выходить, но Мухин поднял руку.

– И вот ещё что, Михаил Дмитриевич. Губернское управление прислало нам приказ разобраться с малахириумом, который вы нашли при взрыве на оружейном заводе.

Я постарался изобразить недоумение.

– Вот как? А где этот малахириум?

Мухин недовольно нахмурился.

– В архиве, должно быть. Там, где ему, согласно циркуляру, следует находиться до передачи в Горное ведомство. Почему вы спрашиваете об этом меня? Полагаете, что у меня нет других дел, кроме как самолично отслеживать местонахождение каждой из подотчётных единиц, коих по нашему отделению проходят сотни?

– Нет, но…

– Что – «но», Михаил Дмитриевич? Что – «но»?

Мухин всё более распалялся. Приказ руководства заметно испортил ему настроение. Вот уж чего Сильвестр Аполлонович терпеть не мог, так это работать.

«Он к этому малахириуму, небось, даже не прикасался, – поддержал мои мысли Захребетник. – Сдал в архив и думать о нём забыл. Хотя там слепой разглядит, что с амулетом не всё гладко. Вот же боров ленивый!»

– Я и так тружусь с утра до ночи не покладая рук, – продолжил возмущаться Мухин, – а тут ещё этот приказ! Но служба есть служба. Коли начальство требует, значит, будем разбираться. Задание это поручаю вам как самому молодому и перспективному сотруднику, поощряемому к тому же высшим руководством. – Он злорадно посмотрел на меня. – Изучите вопрос всесторонне, со всей тщательностью и составьте отчёт. Да такой, чтобы ясно было: мы тут не просто так! Мы реагируем. Получать поощрения – это, знаете ли, дело нехитрое. Трудиться, выполняя ответственное задание, – совсем иное. Вы всё поняли, господин Скуратов?

– Всё понял. Разрешите приступать?

– Приступайте. Да про статейку не забудьте! Этим вопросом займитесь немедля.

– Слушаюсь.

Я коротко поклонился и вышел.

«Ну, как и предсказывал Корш, – прокомментировал Захребетник. – Мухин даже не попытался вникнуть, что именно от него требуется. И на кого свалить „ответственное задание“, не размышлял ни секунды. Очевидный, по его мнению, висяк спихнул самому любимому своему подчинённому. Если начальство твоим отчётом останется недовольно, он тебе с наслаждением устроит разнос. А если вдруг, несмотря ни на что, выйдет что‑то дельное, все заслуги присвоит себе».

«Ну, нам‑то его лень только на руку, – мысленно отозвался я. – Зато теперь у меня есть карт‑бланш на любые действия. Могу совершенно официально, не вызывая подозрений, копаться в любых документах и расспрашивать кого угодно о чём угодно».

«Что и требовалось, да. Сперва только с этой статьёй разберись, иначе Мухин не отстанет».

«Да это понятно. Злится‑то он не на репортёра, а на меня. Мало того, что внеочередное звание получил, так теперь ещё в герои записали. А формально повод прицепиться есть, вот Мухин им и воспользовался».

В кабинет я решил не возвращаться. Вместо этого подошёл к гардеробщику Матвеичу. Он славился тем, что город знал вдоль и поперёк, никакой карты не надо.

– Слушай, Матвеич. А Цензурный комитет далеко отсюда?

– Не! Недалече. За четверть часа пешком дойдёте. Но ежели желаете коляску…

– Не надо, спасибо. Пройдусь.

Цензурный комитет располагался в том же здании, что и Комитет народного просвещения. Вошёл я, благодаря корочкам, беспрепятственно, а дальше начался сущий ад.

Швейцар, у которого я спросил, к кому мне идти, чтобы оставить жалобу, только руками развёл. Вот ежели бы я фамилию назвал и мне бы назначено было, тогда бы дело другого рода. А ежели я фамилии не знаю и не назначено, тут он не помощник. Попробуйте, ваше благородие, в секретариате спросить. Но только, ежели не назначено, то как же они вас примут?

– А где можно записаться, чтобы стало назначено?

– В секретариате. Наверное…

– А как я туда попаду, ежели не назначено?

Швейцар глубоко задумался. Неуверенно сказал:

– Ну, попробуйте просто так зайти. Только подождать придётся. Тама у них очередь.

– Из тех, кому назначено?

– Ага.

– Но ведь назначают всем на разное время?

– Должно быть, так. Не всем же вместе.

– А почему же тогда очередь?

– Не могу знать, ваше благородие!

– Ясно.

Я пошёл искать секретариат. У дверей кабинета действительно ожидали трое. Деловитый толстяк в приличном костюме, то и дело отирающий со лба пот – в коридоре было душно. Сухопарая седая дама с объёмистым ридикюлем и молодой человек с длинными космами засаленных волос. Нервный, худой и с бантом на шее вместо галстука. Сразу ясно: поэт. Появление конкурента троица встретила неодобрительно.

– На какое время вам назначено? – немедленно осведомилась дама.

Таким тоном, что я по нему одному должен был понять: на какое бы ни было назначено, это время безвозвратно ушло.

«Н‑да, Миша, – прокомментировал Захребетник. – Эту крепость с налёта не взять. Тут волшебные слова знать нужно».

«Какие?»

Ответить Захребетник не успел. Дверь кабинета распахнулась, из неё выскочил красный от негодования господин, прижимающий к груди какие‑то бумаги.

– Безобразие! – прошипел он. – В четвёртый раз заворачивают. Слыханное ли дело? Я в губернский совет буду жаловаться!

Очередь не обратила на стенания господина никакого внимания. Толстяк и дама с ридикюлем одновременно вскочили с мест и ненавидяще посмотрели друг на друга.

– Позвольте!

– Нет, это вы позвольте!

– Я занял очередь раньше вас!

– А мне по времени назначено раньше!

Захребетник воспользовался замешательством и бодро рванул к двери. На возмущенное восклицание очереди объявил:

– Я на минутку, мне только спросить!

После чего нырнул в кабинет и захлопнул за собой дверь.

В кабинете стояли три стола, один угол занимал внушительных размеров шкаф.

За двумя столами сидели люди, в которых я определил секретарей, третий стол пустовал.

– Сюда проходите, – не поднимая головы, сказал мужчина средних лет с зачёсанными на лысину редкими волосами.

Я подошёл к нему.

– Фамилия?

Головы мужчина по‑прежнему не поднимал, продолжал что‑то писать в разлинованном журнале.

– Скуратов. Я из Коллегии Государевой Магической Безопасности.

– На какое время назна…

Секретарь не договорил. Осознал, видимо, суть моих слов и наконец соизволил поднять голову. Увидел мой мундир, развёрнутое удостоверение и пробормотал:

– Не припомню, чтобы вам назначали…

– Мне и не назначали. Я по поводу вот этой статьи.

Я положил на стол перед секретарём газету и изложил суть дела.

– Угу, – сказал секретарь, пробежав статью глазами. – Что ж, ежели, как вы говорите, с Коллегией этот текст никто не согласовывал, то его действительно следует обжаловать. Заполняйте бланк, мы наложим на издательство штраф.

Он положил передо мной бланк. Взял из деревянного стакана, стоящего на столе, довольно паршивую ручку, протянул её мне и придвинул чернильницу. Я принялся излагать жалобу.

Секретарь продолжил записывать что‑то в журнале, а его коллега за столом напротив, до сих пор занимавшийся подшиванием документов в папки, с интересом следил за тем, как я пишу. Он, похоже, был рад любому разнообразию и с готовностью отвлекался на что угодно.

– Вот, – я протянул секретарю заполненный бланк.

Секретарь прочитал, кивнул и попросил меня поставить число и подпись.

– Это всё? – спросил я. – Больше ничего не требуется?

– Всё, далее уже наша забота. Присвоим номер и отправим вашу жалобу по инстанциям.

– И когда же вы с этой жалобой до редакции газеты доберётесь?

Секретарь пожал плечами.

– На всё про всё месяца два.

– Два месяца? – изумился я.

– Ну а как вы хотели? Работы у нас – сами изволите видеть, сколько.

Секретарь махнул рукой на стоящий в углу шкаф.

– Вижу, да, – хмыкнул я. – Вижу, что приём ведёте только вы, а ваш коллега занят другим делом. Хотя если бы он помогал вам, это сократило бы очередь вдвое. И ещё мне вдруг стало интересно – каким образом к вам попадают люди, которым не назначено? Где можно получить назначение, если не в этом кабинете?

Секретарь недовольно поджал губы.

– Ну, вы же сюда попали без назначения. Стало быть, можно… Это всё, Михаил Дмитриевич? Или у вас к нашему ведомству ещё какие‑то вопросы?

Выходя из кабинета, я готовился к тому, что негодующие ожидальщики начнут рвать меня на части.

Но едва открыл дверь, к ней бросились одновременно толстяк и дама. Они больше не собирались допускать такую оплошность, как в прошлый раз, когда замешкались и позволили мне проскочить без очереди. Я эту публику, соответственно, не интересовал, а интересовала только вожделенная дверь. Выйти удалось беспрепятственно.

«Теперь придётся в редакцию топать», – объявил Захребетник, когда я оказался на улице.

«Придётся. За четыре недели, пока жалоба по инстанциям пройдёт, этот их Норд А. ещё десяток статей накропает. Не бегать же сюда по каждой».

Я посмотрел на последнюю страницу газеты, где был написан адрес редакции. Крапивенская улица, восемь.

Н‑да, далековато. Придётся извозчика брать.