Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 118 (всего у книги 128 страниц)

Глава 11
Привет из Самарканда

– Ого, – обронил Ловчинский.

Площадка рядом с прачечной – та, где развешивали бельё, – была утоптана, земля под ногами казалась почти каменной. А позади площадки двор зарос сорной травой – выкашивать её, видимо, необходимости не было.

От владений Калюжных прачечную отделяла цепочка железных столбов. Досок между ними, как и в заборе перед особняком, почти не осталось.

Дом Калюжных когда‑то окружал сад. Сейчас часть деревьев померзла и высохла, часть обросла побегами и одичала. Между старыми яблонями и вишнями росли бурьян и крапива в человеческий рост.

Для того чтобы увидеть едва заметную тропку, протоптанную от задов прачечной к дому Калюжных, нужно было приглядываться очень внимательно.

– Вот тут наша Свонкина и исчезала, – сказал я. – Приходила вроде бы в прачечную, а сама сворачивала сюда. Рабочие часы прачечной она знала и приходила так, чтобы никому не попадаться на глаза.

– Два месяца прошло, – с сомнением обронил Ловчинский. – Раньше тропинка была заметнее.

– Ну и что? – Я пожал плечами. – Если работницы её и замечали, решили, должно быть, что собаки вытоптали. Кому ещё нужно ходить к дому, заколоченному десятки лет назад?

– А Свонкиной зачем туда ходить?

– Да вот пока не знаю, самому интересно. Как думаешь, использование защитного купола, чтобы не обжечься крапивой, – это целесообразное расходование малахириума?

Я посмотрел на бурные заросли.

– Целесообразней не придумаешь, – категорически объявил Ловчинский. – В гробу я видал крапивой жечься!

Тропинка среди бурьяна и крапивы едва просматривалась, но нам быстро стало ясно, что ведёт она действительно к заколоченному дому. Только не к парадным его дверям, выходящим на улицу, а к чёрному ходу.

Здесь на двери тоже висел проржавевший замок.

– Интересно, – пробормотал Ловчинский, положив на него руку.

– Что?

– Защита стоит. А у Свонкиной, получается, был ключ.

Я рассмотрел плетение на замке, но знакомого рисунка не увидел. Мы вошли внутрь.

– Ничего не понимаю, – объявил Ловчинский час спустя, когда мы обшарили весь дом.

Всё, что нам удалось обнаружить, – следы девичьих башмачков в пыли у порога. Все они сосредоточились на крошечном пятачке, а дальше Мария Свонкина не ходила. Все прочие поверхности заброшенного дома были покрыты таким толстым слоем пыли, что сомнений не оставалось: ни одна живая душа не заглядывала сюда уже очень давно.

Осмотр помещения с помощью «регента» также ничего не дал. Захребетник кряхтел, сопел и в конце концов объявил: что‑то с этим домом нечисто. Но что именно – с налёта не скажешь, а ковырять глубже он опасается, как бы тут всё на воздух не взлетело.

– Ну, делать нечего, – вздохнул Ловчинский. – Пойду соседей опрашивать. Может, кто‑то из них тоже видел Свонкину, она ведь сюда, получается, не один месяц ходила. И есть вероятность, что видели её не одну.

Я кивнул.

– Правильно. И про аптеки не забудь, продавцов опросить тоже надо.

Пообедав, мы приступили к опросам. Обходили соседей до самого вечера, но ничего нового не выяснили. Свонкину никто не видел.

– Ладно, Миша, – почесав в затылке, сказал Ловчинский. – Давай уж завтра занимайся своими делами. Остальные опросы я без тебя проведу.

* * *

На другое утро я шёл на службу, прикидывая, с чего начать. Что‑то мне подсказывало, что передышка, предоставленная Ловчинским, долго не продлится, и к делу Якова Чернова я вернусь довольно скоро.

Мои сомнения разрешились быстро: у входа в управление меня перехватила Василиса.

– Здравствуйте, Михаил Дмитриевич! Есть информация по делу, которое вы мне поручили. Где удобнее вам доложить?

– Здравствуйте, Василиса Петровна. Давайте заглянем в наш кабинет, покажемся коллегам, а потом сразу пойдём в переговорную.

В переговорной Василиса положила перед собой папку с документами и вздохнула.

– Времени, к сожалению, у меня ушло больше, чем планировалось. Но смею надеяться, что я учла все детали. По итогу мои подозрения сосредоточились вокруг трёх пассажиров. Первая и самая, на мой взгляд, подозрительная дама: Матильда Августовна Вишневская. Тридцать один год, в графе о происхождении указывала «дворянка», но есть основания полагать, что это не так. Шесть лет назад скоропостижно скончался её супруг, который был тридцатью годами старше. Он оставил ей небольшое наследство, и госпожа Вишневская завела привычку путешествовать. Каждые полгода она посещала Китай. И если поначалу ездила во втором классе, то в последнее время стала брать самые дорогие билеты и останавливаться в самых дорогих гостиницах.

– То есть после смерти мужа дама разбогатела?

– Именно. Притом что нет никаких сведений, каким образом это произошло. А самое подозрительное: везде, куда бы ни направлялась, дама возила с собой коллекцию камней.

– Вот как?

– Да‑да. На границе эту коллекцию, разумеется, регулярно досматривали, но ничего противозаконного не находили. Обычные поделочные камни не самой высокой стоимости.

«Авантюристка обыкновенная, – прокомментировал Захребетник. – Ухайдокала муженька, получила какие‑никакие деньги и рванула высматривать нового кандидата в супруги. Судя по тому, что благосостояние её выросло, нашла не мужа, а женатого любовника. Тоже неплохой вариант».

«Либо же эта дама сама прирастила своё благосостояние, согласившись таскать через границу нефрит, – проворчал я. – Коллекция камней – отличное прикрытие. Лучший тайник, как известно, – тот, что на виду».

Вслух я проговорил:

– И впрямь любопытная дама. Отличная работа, Василиса Петровна! А дальше? Вы сказали, подозреваемых трое.

– Дальше Ксаверий Платонович Синицын. Тридцать шесть лет, горный инженер. Он, как и Вишневская, прибыл в Самару из Оренбурга. И провёл в городе две недели – притом что его срочно ждали в Москве на службе. В Самаре он задержался якобы в связи с болезнью: так говорилось в телеграмме, которую отправил начальству.

– Якобы? – переспросил я.

– Да. Я узнала, в какой гостинице он остановился. На мой запрос управляющий ответил, что не припомнит, чтобы к Синицыну приходил врач. Выглядел этот человек совершенно здоровым. И в городские больницы Синицын также не обращался, я проверила все.

– Отлично! – снова похвалил я. – Подозрительное поведение.

«Тоже мне нашёл тоже подозрительное, – проворчал Захребетник. – Запил мужик или интрижку завёл, подумаешь! Дело житейское».

«Или же он дожидался курьера, который должен был передать нефрит, – парировал я. – День встречи согласовали заранее, но на той стороне что‑то пошло не так. Если бы Синицын пил или встречался в гостинице с женщиной, управляющий бы об этом знал».

– А третий пассажир? – спросил у Василисы я.

Она немного замялась.

– Тут, видите ли, Михаил Дмитриевич… Третий пассажир – купец первой гильдии, уважаемый человек. Мне его как‑то даже подозревать неловко.

Я вздохнул.

– Понимаю вас, Василиса Петровна. Когда я начинал, сам испытывал похожие чувства. Но чем дольше я нахожусь на этой службе, тем отчётливее понимаю: всё, что может освободить человека от подозрений, – это непреложное алиби. Ни высокий социальный статус, ни общественное положение от них не освобождают. Когда мы ведём следствие, перед нами все равны. И чем раньше вы привыкнете к этой мысли, тем лучше… Итак? Кто у нас третий?

– Третий – Рахимов Муса Анварович, – выпрямившись на стуле, отрапортовала Василиса. – Пятьдесят восемь лет, купец первой гильдии. Уважаемый человек, поставщик двора Его Величества.

– Н‑да, – кивнул я. – Тем более понимаю ваши сомнения. А что у него за товар? Что он поставлял царскому двору?

– Н‑ну, не совсем двору, – поправилась Василиса. – Рахимов поставлял драгоценные камни и металлы придворному ювелиру.

– Что⁈ – в один голос взвились мы с Захребетником. – Кому конкретно? Фамилия ювелира!

– Одну секунду. – Василиса вытащила из папки нужные листы. – Господин Густав фон Розенкранц.

– Есть! – Я хлопнул ладонью по столу. – Вот он, наш красавчик! Василиса Петровна, с этого места, пожалуйста, максимально подробно. Откуда Рахимов прибыл в Самару? Тоже из Оренбурга?

– Никак нет. Из Самарканда. Он прибыл утренним поездом и вечером того же дня сел на поезд, идущий в Москву.

– Багаж? Что у него было в багаже?

– Насколько я помню, ничего подозрительного. – Василиса открыла папку и нашла нужный лист. – Да, так и есть. Два чемодана да ящик с книгами, больше ничего.

– Ящик с книгами, – повторил я. – Тяжёлый по определению… Очень удобно.

«А я тебе говорил! – встрял Захребетник. – Самарканд, Миша! Са‑мар‑канд!»

* * *

Захребетник настаивал на том, чтобы я бежал с добытыми сведениями к Коршу немедленно, но я охладил его пыл.

То, что Рахимов был связан с Розенкранцем, само по себе ещё ничего не доказывает. Мало ли у придворного ювелира было поставщиков? Может статься, что Рахимов ни при чём, и мы оболжём порядочного человека. Да к тому же покойного, не имеющего возможности оправдаться! Нет, такого допускать нельзя. Сначала надо убедиться, что подозрения верны.

– Где постоянно проживал Рахимов? – спросил я у Василисы. – В Москве?

– Да.

Василиса назвала адрес: собственный дом на Ордынке.

– Я поеду туда, – сказал я. – Благодарю за службу, Василиса Петровна, вы можете…

– Михаил Дмитриевич! – взмолилась Василиса. – Пожалуйста, возьмите меня с собой! Вы ведь будете опрашивать его домашних, верно?

– Да, но вам совершенно не обязательно в этом участвовать. Не самое приятное занятие, уж поверьте.

– Я понимаю, но мне ужасно интересно! И очень хочется посмотреть, как вы работаете.

«Девочка не помешает, – заметил Захребетник. – А может, даже и пригодится. Толковая, и глаз у неё острый».

«Ну… Может, и пригодится», – согласился я.

– Что ж, если вы так настаиваете – милости прошу. Только вот что, Василиса Петровна. Мы идём к Рахимову не устраивать официальный обыск – по крайней мере, пока. Нам совершенно не нужно распространение слухов, что Рахимов – наш главный подозреваемый. Мы просто навестим его дом. Опросим жену, прислугу – будем искать зацепки. Ну и, разумеется, если в доме хранится нефрит, или хранился до недавнего времени, – след мы обнаружим. Задача вам ясна?

– Ясна, Михаил Дмитриевич! – Василиса вскочила. – Спасибо, что согласились.

* * *

Жена Рахимова, угрюмая женщина в трауре в возрасте за пятьдесят, по‑русски говорила плохо и на вопросы отвечала неохотно.

– Умер Муса. Чего ещё?

– Примите мои соболезнования. Но смею напомнить, что умер не только ваш муж. Погибли все, кто ехал в поезде – в связи с чем Государева Коллегия проводит расследование. Это не наша прихоть, мы опрашиваем родственников всех погибших. Скажите, вам знаком этот человек?

Я показал жене Рахимова фотокарточку Розенкранца, позаимствованную у Софьи Андреевны.

– Нет, – едва взглянув на фото, равнодушно ответила она.

– А этот?

Я показал фотографию Совинова. И встретил такой же равнодушный взгляд.

– Нет. Муж – свои дела. Не знаю.

«Непохоже, что врёт», – заметил Захребетник.

«Непохоже, – согласился я. – Мои вопросы её, кажется, вообще не трогают, она просто ждёт, пока мы уйдём. И присутствие нефрита, я так понимаю, ты не чувствуешь?»

«Пока нет. Тяни время, мне надо оглядеться как следует».

Захребетник исчез.

– Это ваш муж? – спросила Василиса, глядя на портрет на стене.

Жена Рахимова оглянулась – всё так же равнодушно.

– Муж. Да.

– Какой красивый, – похвалила Василиса.

И вот тут лицо жены Рахимова вдруг исказила злость.

– Красивый. Да, – с непонятной злобой произнесла она.

– Вы можете проводить нас в его кабинет? – спросил я.

Женщина насторожилась – впервые за то время, что я вёл допрос.

– Зачем кабинет?

– Так положено. В предписании сказано, – я взмахнул планшетом с бумагами. – Показать вам предписание?

Рахимова насупленно промолчала. Читать по‑русски, видимо, не умела.

– Там, – махнула рукой она.

Мы прошли в кабинет.

– Ой, – пробормотала Василиса, остановившись на пороге.

На большом письменном столе стояла игрушечная железная дорога. С ней, забравшись ногами на кресло, возился мальчик лет семи.

– Паровоз – у‑у‑у! – увлеченно комментировал он. – А тут мост. Впереди семафор! Ту‑ту‑у‑у!

– Внук, – мрачно пояснила Рахимова. – Играет.

– Вижу, – обронил я.

На полу кабинета были рассыпаны кубики. На диване, стоящем в углу, лежали другие игрушки и яркие детские книжки. Стоит ли говорить, что никаким нефритом в помещении не пахло.

Я аккуратно закрыл дверь.

– Вот что, госпожа Рахимова. Вы нас очень обяжете, если скажете сами, где в действительности проживал в последнее время ваш супруг. Я могу получить информацию и без вас, но в этом случае ваши действия будут рассмотрены как уклонение от оказания помощи следствию.

* * *

– Браво, Михаил Дмитриевич! – восхищенно сказала Василиса, когда мы с ней сели в машину и выдвинулись по новому адресу. – Как вы догадались, что Рахимов там не живёт?

Я пожал плечами.

– Ну, то, что теплоты в их отношениях с женой нет, сразу было ясно. А железная дорога в кабинете пояснила подробности. Официально Рахимов с супругой не разводился, но и жить в собственном доме перестал так давно, что внук успел превратить его кабинет в игровую комнату. А по новому адресу Рахимов проживал, судя по реакции законной супруги, с содержанкой.

– Сейчас узнаем, – вздохнула Василиса.

Однако прибыв по адресу, указанному Рахимовой, мы увидели на двери двухэтажного особняка навесной замок.

– Съехала мадамочка, – рассказал нам словоохотливый дворник. – Как только узнала, что господин Рахимов погибший, так сразу и съехала. Дом‑то ведь не его, в аренду взят у купца Смирнова. Теперь, как господина Рахимова не стало, мадамочке такое жильё не по карману.

– Ясно. Спасибо, любезный.

Я сунул дворнику гривенник и негромко сказал Василисе:

– Надо обойти особняк с другой стороны. Войдём через чёрный ход.

Василиса азартно кивнула.

За тем, как я открываю замок магией, положив на него руку, она наблюдала с профессиональным интересом.

– Вы научите меня этому заклинанию, Михаил Дмитриевич?

– Научу, там ничего сложного. Проходите быстрее.

Я впустил Василису в дом, вошёл сам и поспешно прикрыл за собой дверь. Ни к чему соседям знать, что дом, где проживал Рахимов, обыскивает Государева Коллегия.

– Начнём с кабинета и спальни, – проинструктировал Василису я. – Всё важное люди хранят, как правило, в этих комнатах. Ищем следы хранения нефрита. Ну и в целом что угодно, что может подтвердить связь Рахимова с контрабандистами.

Василиса кивнула и отправилась обследовать спальню. А я по дороге в кабинет заглянул в гостиную.

И понял, что больше ничего обыскивать не нужно. На каминной полке сидела трёхлапая золотая жаба с рубиновыми глазами и монеткой во рту.

Глава 12
Скрытое нечто

Когда мы с Василисой подходили к моей машине, на другой стороне Пятницкой возле модной кондитерской остановился знакомый алый автомобиль.

– Ух ты! Кого я вижу! – обрадовался Серж.

Он вышел из машины и протянул мне руку.

– Значит, Миша, когда я тебя куда‑то зову, ты неизменно оказываешься занят службой. Но для кого‑то, как вижу, делаешь исключение, – шутливо проговорил Серж, глядя на Василису. – Хотя видит бог, сударыня, последний, кто осудит господина Скуратов за такой выбор, – ваш покорный слуга!

Серж почтительно поклонился.

– Не поверишь, но я и сейчас на службе, – усмехнулся я. – Разреши представить: коллежский регистратор Василиса Петровна Азарова, моя сотрудница. А это мой друг, князь Сергей Павлович Трубецкой. Великосветский бездельник.

– Но‑но, – погрозил мне пальцем Серж. Глядя при этом не на меня, а на Василису. – Я не ослышался, Василиса Петровна? Вы действительно служите в Коллегии?

Он почтительно склонился и поцеловал даме руку.

– Приглядитесь внимательнее, сударь, – строго сказала Василиса. – На мне форма Государевой Коллегии. Это ли не признак принадлежности к ней?

– Не заметил. – Серж прижал руку к груди. – Я так ослеплён вашей красотой, что, право слово, совершенно не обратил внимания на незначительные детали!

«Ну да, конечно, – мысленно усмехнулся я. – Форма Василисе очень к лицу. И ещё бы такой сердцеед, как ты, этого не заметил».

– Фи, какая неуклюжая лесть. – Василиса порозовела. – К вашему сведению, мы с Михаилом Дмитриевичем оказались здесь по делам.

– Прекрати смущать мою сотрудницу, Серж, – поддержал Василису я. – Мы и в самом деле на службе. Торопимся, прости.

– Сергей Павлович! – долетел от автомобиля Сержа недовольный женский голос. Спутница Трубецкого вышла из машины и стояла рядом с ней, обмахиваясь веером. – Вы, кажется, забыли обо мне?

– Бегу, моя радость, – не оборачиваясь, отмахнулся Серж. И спросил, понизив голос: – Кстати, Миша. Ты слышал последние светские новости?

Василиса понятливо отошла и села в машину.

– Нет, – покачал головой я. – Где бы я мог их слышать?

– Её Величество вдовствующая государыня в сопровождении великого князя Владимира Алексеевича и всех своих приближённых отбыла в Кисловодск, – ухмыльнулся Серж. – По официальной версии для поправки здоровья. В монастырь, видишь ли, в наше просвещённое время ссылать не принято. Хотя по факту замена вполне равнозначна.

– Надо же. Как интересно, – протянул я.

– Ага. – Серж подмигнул. – Не буду напоминать, кто приложил руку к тому, чтобы сие замечательное событие состоялось… Ладно, Миша, езжай. Я вижу, что ты и впрямь торопишься. Будет время – заглядывай, всегда тебе рад.

Мы попрощались.

Я сел за руль. Глядя в зеркало заднего вида, заметил, что Серж подошёл к своей спутнице и что‑то ей говорит, но смотрит при этом вслед моему автомобилю.

* * *

– Нефрита в доме Рахимова нет, – доложил я Коршу, вернувшись в управление. – Но следы его хранения видны отчётливо. Тайник использовался один и тот же, в книжном шкафу в кабинете. Эманациями нефрита он пропитался насквозь. Если нужно зафиксировать следы, сейчас самое время устроить официальный обыск, пока они не исчезли.

– Пока они не исчезли, – задумчиво повторил Корш.

Он щёлкнул по носу золотую жабу, которую я поставил перед ним. Побарабанил пальцами по столу.

– Обыск – непременно, за это не волнуйся. Ночью возьмём понятых и осмотрим всё уже под протокол. Днём привлекать внимание к дому Рахимова нельзя. Главный вопрос сейчас, что делать дальше… Самарканд, говоришь?

– Да, Иван Карлович. Рахимов прибыл оттуда.

Корш встал и подошёл к карте железных дорог, висящей на стене.

Её украшали воткнутые тут и там цветные флажки. Я давно привык воспринимать карту как предмет интерьера и не обращал на неё внимания. А сейчас, подойдя, увидел, что Корш смотрит на слово «Самарканд» в правом нижнем углу. Из крохотного кружка, обозначающего город, торчал жёлтый флажок.

– Что означают эти флажки, Иван Карлович? – осторожно спросил я.

– Место возможного столкновения интересов российского государства с другими державами, – помолчав, ответил Корш. – Подчеркну – возможного! Флажок, как видишь, не красный и даже не оранжевый. Но тем не менее.

Иван Карлович потёр подбородок.

– Вот что, Миша. Ты пока это дело оставь, дальше я сам. Узнаю, что сейчас происходит в Самарканде по нашему ведомству. Кто там сейчас у руля, и всё такое прочее. Подчиняются они не мне, а Госуправлению, так что действовать надо будет аккуратно. А ты ступай, занимайся текущими делами. Понадобишься – вызову.

* * *

Под конец дня, когда я уже подумывал сбежать домой, в кабинет заглянул Ловчинский. Вид у него был уставший и несколько нервный.

– Чаем угостишь?

– Конечно. Даже с пирожками.

Володя рухнул на стул, выпил полстакана разом и выдохнул так, будто шёл ко мне из Самарканда пешком.

– Ничего не понимаю, Миш. Вот честно, ни‑че‑го. Обошёл всех соседей вокруг особняка Калюжных. Никто из них ни одной живой души в доме уже годы не видел. Сторож был – так и тот помер, вроде как. Дом стоит закрытый, глухой, как сундук. Свонкину то ли видели, то ли нет – не поймёшь. Одна баба божится, что девица в белом мимо ходила, другая – что мужик в сером армяке.

Ловчинский взял пирожок и махнул им, как указкой.

– Говорят, что несколько лет назад в особняк вроде как забирались воры. И даже полицию вызывали, потому как оттуда страшные крики доносились. Но городовые весь дом осмотрели, но ни следов, ни тел не нашли.

– Однако.

– Это ещё не всё. Кого удалось разговорить, в один голос твердят, что в дом лучше не заходить и даже не смотреть в его сторону. Дурное, мол, место. Даже дети к нему не подходят и рядом не играют. А уж детей, сам знаешь, никаким «нельзя» от заброшенного дома не отвадишь. И бабка одна мне «по секрету» шепнула: ночью в окнах иногда свет видать. Будто кто‑то с фонарём по комнатам ходит.

«Дети, значит, не подходят? – оживился Захребетник. – Как интересно. Дети всякую дичь лучше взрослых ощущают, у них чутьё ещё не забито рассудительностью».

– А полиция что говорит? – спросил я.

– Полиция! – Ловчинский фыркнул. – Околоточный про особняк с трудом вспомнил. Стоит, глазами хлопает: ничего не знаю, ничего не видел, жалоб не поступало. И знаешь, что самое поганое? – Володя поморщился и понизил голос. – Я сам про этот дом чуть не забыл. Иду утром по списку адресов, дошёл до особняка – и вдруг ловлю себя на том, что думаю про обед. Чуть отвлечёшься – и он будто из головы вылетает, как мыло из рук.

«Ещё интересней, – хмыкнул Захребетник. – Прямо заколдованное место. Отводит глаза, как цыганка на ярмарке».

– По Чернову есть новости, – продолжил Ловчинский, расправившись со вторым пирожком. – Свидетель нашёлся: дворник видел, как он в переулок забегал. Он‑то и городового позвал, когда увидел, что наш оборотень над телом стоит. По времени выходит, что Чернов просто не успел бы её убить. Любой толковый адвокат дело развалит за четверть часа, да и других улик против него нет. Будем выпускать?

– Погоди пока, – покачал головой я. – Он у нас в подвале сидит? Вот пусть ещё поскучает. Парень молодой, горячий. Выпустим – начнёт сам убийцу искать, по‑волчьи, нюхом. А мы пока даже не понимаем, откуда у этой истории ноги растут.

Ловчинский прищурился.

– Думаешь, всё это может быть провокацией? Чтобы волколаков взбаламутить?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Но история слишком мутная, чтобы рисковать. Чернов пусть сидит в нашем уютном подвале. Кормят там хорошо, газеты ему приносят. А мы будем искать убийцу.

– Логично. – Ловчинский потянулся за третьим пирожком и спросил: – Слушай, а откуда такие вкусные пирожки? Пекарню новую нашёл?

– Василиса принесла. Подкармливает нас, – я улыбнулся.

– Да? – Володя задумчиво прожевал. – Надо и нам в следственный отдел даму взять. А то как Цаплин в лабораторию переехал, у нас даже чаю не допросишься. Одичали совсем: вчера спохватились в семь вечера, что пообедать забыли.

– Вам не дама нужна, а денщик. Или секретарь. Чтобы чай приносил и на обед приглашал.

– Ага, секретарь! – Ловчинский всплеснул руками. – Если он на официальной должности будет, Колобок его в тот же день посадит отчёты вместо нас писать, а не чай носить. Ты не представляешь, Миша, каким он тираном оказался! Такой тихий был, пока мы все вместе в одном кабинете сидели. А как начальником отдела стал – клещом впивается, чтобы бумаги вовремя оформляли. Вконец испортился человек!

Мы посмеялись, допили чай, и Ловчинский отбыл восвояси. Я закончил с бумагами и тоже поехал домой.

* * *

Ужинали мы в этот раз с Зубовым вдвоём. Ирина Харитоновна расстаралась: щи, жаркое и её коронные расстегаи. Гусар, впрочем, ел рассеянно, а когда подали десерт, не выдержал:

– Вообрази себе, Миша, на меня представление в полк пришло. Из Тайного приказа!

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну». Пишут: оказал содействие в деле государственной важности, благодарность, и всё такое прочее. И к награде представили! Меня наш генерал к себе вызвал, смотрит поверх бумаги и говорит: «Что же ты, голубчик, в армии передумал служить? В Тайный приказ решил перейти?» А я ему: никак нет, ваше превосходительство! Сам, говорю, не ожидал, что так получится. Случайно оказался свидетелем нехорошего дела, счёл долгом чести помочь уничтожить преступников. И знать не знал, что это Тайный приказ врагов государя берёт.

– А он что?

– Смягчился. Ну, говорит, тогда хвалю. Молодец, показал честь мундира и гусарскую удаль. Быть тебе, говорит, ротмистром – можешь шить новый мундир!

– Поздравляю! Заслуженно.

– Да было бы с чем. – Зубов вздохнул с выражением мировой скорби на лице. – Это же теперь эскадрон под начало дадут. Ответственности больше, кутежа меньше. И бумаги, Миша! Бумаги всяческие заполнять! А я этого дела страсть как не люблю. У меня от одного вида чернильницы тоска делается.

– Ничего, ты справишься. Оформление документов и есть самое героическое в нашей работе.

Зубов посмотрел на меня с подозрением, не понял шутки и ушёл к себе в расстроенных чувствах. Я тоже поднялся к себе и собрался было лечь спать, но тут вылез Захребетник.

«Так, Миша. Отбой пока откладывается. Давай‑ка навестим этот странный особняк Калюжных. Что‑то мне подсказывает, что осматривать его надо в темноте».

Мне тоже не давал покоя этот особняк, так что я оделся, сел в машину и поехал на Хитровку.

* * *

Переулок возле прачечной был тёмен, как погреб. Ни единого фонаря или освещённого окна. Хорошо хоть Захребетник видел в темноте лучше кошки и легко нашёл тропинку к особняку через заросли крапивы. В этот момент облака на небе разошлись, и всё вокруг залил лунный свет.

Захребетник остановился шагах в двадцати от дома и долго рассматривал чёрную громаду особняка.

– Чуешь, Миша? Днём – дом как дом. А в темноте сквозь него проступает что‑то нехорошее. На яйцо похоже: сверху скорлупа обыденности, а внутри прячется что‑то гадкое. И нам с тобой крайне не понравится, если оно вылупится.

Он лёгкой походкой двинулся к входу, щелчком пальцев открыл замок и зашёл в прихожую. Медленно, будто принюхиваясь, дошёл до черты, где обрывались следы девичьих туфель. Остановился и стал водить перед собой ладонями, словно ощупывая невидимую стену.

«Будто призрачный барьер стоит. И нас с тобой за него пускать не желают. А Свонкину пускали, оттого и следы её здесь кончаются».

«Взломать можешь?»

– Грань слишком тонкая, не ухватить. Давай‑ка поищем другие зацепки.

И Захребетник побрёл по особняку, не торопясь и заглядывая в каждую комнату. Стараясь не тревожить ковёр из пыли на полу и то и дело замирая на месте.

– А вот и оно!

Возле окна в пятне лунного света на полу слабо светились пятна. Днём мы с Ловчинским прошли мимо них дважды и ничего не увидели. Захребетник подошёл, встал на колени и буквально обнюхал половицы, не хуже Принцессы.

– Это кровь. Причём именно Свонкиной, её отпечаток я хорошо запомнил. Только не совсем реальная, а будто просочилась сюда из‑за той грани, что я почуял внизу. Понимаешь? Убили её не в переулке и не в этом доме. Её убили в каком‑то магическом кармане, а потом выкинули труп.

«И как туда попасть?»

– Не специалист я в таких вещах. Но насколько знаю, у подобной скрытой штуки должен быть якорь. То, что держит весь этот карман и не даёт ему схлопнуться. Найдём якорь – найдём и дверь.

Следующий час мы обшаривали особняк сверху донизу. Якорь нашёлся в огромной гостиной, вернее, сначала нашлись ковры. Старые, тяжёлые, во весь пол.

– Стоп. – Захребетник прищурился. – Дом гниёт много лет, а ковры как новенькие.

Он взмахнул рукой, и порыв силы смёл ковры к стене вместе с полувековой пылью. На паркете, врезанный в дерево тонкими тёмными линиями, лежал рисунок. Сложный узор магического свойства: переплетение дуг и лучей, в котором отдалённо угадывались очертания некоторых Глаголов.

– А вот и оно, – тихо сказал Захребетник. – Якорёк наш. Давай‑ка зарисуем эту штуку.

Вытащив блокнот, он старательно перенёс узор на бумагу, сверяясь по три раза с каждой линией.

«И что дальше?»

– Я же сказал, что не специалист. Завтра с утра пойдёшь к Цаплину, наверняка наш эксперт слышал про такие фокусы. Пусть расскажет, хоть в теории, как эту штуку вскрыть.