Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 128 страниц)

Человек государев 3

Глава 1
Дела служебные

– А я тебя дожидался, Миша, – объявил Зубов, когда я утром вышел к завтраку.

Он ввалился в столовую сразу вслед за мной, зевая и поправляя халат. Зубов с утра в столовой – это было что‑то новенькое.

– Неужто ты будильник завёл? – удивился я.

– Бог с тобою. – Зубова аж перекосило. – Мерзейшая вещь, ненавижу! И для чего только люди держат в доме этакую пакость?

– Не поверишь. Для того, чтобы не опаздывать на службу, – съязвил я. – Тебе, впрочем, этого не понять.

– Не понять, – согласился Зубов и снова зевнул. – Я ещё не ложился.

Вечером, когда я пришёл домой, Зубова не было. Прежде он частенько ударялся в загулы, мог и по несколько дней не появляться. В последнее время, вынужденно остепенившись, вечера Зубов проводил в основном дома. В тех случаях, когда не проводил их с дамами.

Я решил, что вчерашний вечер – именно такой случай, и отсутствием Зубова не тревожился. А между тем явно случилось нечто из ряда вон выходящее, коль уж господин поручик на ногах в столь ранний час.

– Так почему ты ещё не спишь? – принимаясь за завтрак, спросил я.

– Поздравь меня, Миша! – Зубов тоже плюхнулся за стол. – Мой перевод в Москву одобрен! Неделя мне дана на сборы, и в следующий понедельник я должен прибыть к новому месту службы.

– Ого! Поздравляю! Рад за тебя.

Я протянул Зубову руку. Тот её крепко пожал. С некоторым смущением проговорил:

– Радость‑то радостью, только вот что тебе теперь с квартирой делать? Неужто снова другую искать? Давай‑ка я с сослуживцами поговорю! Сосед ты исключительно приятный. Не пьёшь, не буянишь, с утра до вечера на службе торчишь – тебя тут не видно и не слышно. Уверен, что и дня не пройдёт, как найду нового квартиранта.

– Спасибо, Гриша. Не надо.

Зубов вздохнул.

– Обиделся на меня, да? Притащил тебя сюда, а сам съезжаю?

– Да ну, перестань. Какие обиды? Ты так давно в Москву рвёшься, я за тебя только порадоваться могу. А из‑за квартиры не переживай. Я ведь тебе рассказывал, что повышение на службе получил, жалованье теперь больше будет. Да и вообще… – Я припомнил набитый ассигнациями кошель, изъятый у Гробовщика. – Я на днях должен небольшое наследство получить. Хоромы не купишь, но на оплату квартиры точно хватит.

– Ух, ну успокоил! – обрадовался Зубов. – Прямо камень с души. А то я уж извёлся весь, не знал, как тебе сказать‑то…

– В следующий раз не изводись, – посоветовал я. – Говори прямо.

Зубов довольно загоготал и утопал к себе в спальню. А я закончил завтрак и отправился на службу.

На город потихоньку наступала осень. Листья желтели, воздух свежел, всё чаще заряжали дожди и дул с реки холодный ветер. Я плотнее запахнул летнее пальто и подумал, что надо бы озаботиться покупкой чего‑то более серьёзного. И о тёплой обуви подумать тоже не помешает…

За Зубова я действительно искренне радовался. И квартиру, при своём внезапно возросшем уровне дохода, мог оплачивать сам, дыру в бюджете это не пробьёт. Но всё же предстоящий отъезд Зубова меня расстроил. Привык я к Григорию, оказывается. Без него в квартире пусто будет. Придёшь со службы, а дома и словом перекинуться не с кем. Не говоря уж о том, что неиссякающий зубовский оптимизм и бьющее фонтаном жизнелюбие заряжали бодростью меня самого…

Ну да ладно. Зубов – Зубовым, дай ему бог вернуться наконец в вожделенную Москву и не проштрафиться на новом месте службы. А меня моя служба ждёт.

Я вошёл в Коллегию.

– Здравствуй, Матвеич.

– Приветствую, Михаил Дмитриевич! – Швейцар поклонился. С некоторых пор он стал относиться ко мне с повышенной предупредительностью.

Я прошёл в кабинет, который всего две недели назад делил с Мефодием и Саратовцевым. О Мефодии мне вспоминать не хотелось. Чем скорее вычеркну этого человека из памяти, тем лучше. А Саратовцев, временно исполняющий обязанности главы Коллегии, переехал в освободившийся кабинет Мухина.

Бронзовую табличку с именем Мухина от двери кабинета открутили, но заказать новую у Саратовцева не доходили руки. И я сомневался, что в ближайшее время дойдут. Мухинской чванливости в Саратовцеве не было в помине, зато дел появилось невпроворот. Слишком многое в Коллегии нужно было привести в порядок, и рук на всё не хватало. Кроме того, в мухинском кабинете Саратовцев почти не находился. Его кипучей натуре на месте не сиделось, он то и дело прибегал в старый кабинет.

Вот и сейчас, подходя, голоса я услышал уже из‑за двери.

– Нет, так не пойдёт, – категорически говорил Саратовцев. – Переделать надо!

Я открыл дверь.

Саратовцев сидел на своём прежнем месте, перед ним стояли счёты. В руке Саратовцев держал исписанный лист и недовольно смотрел на человека, сидящего за столом напротив.

– Дозвольте хотя бы чаю выпить! – взмолился оппонент Саратовцева. – Где же это видано, чтобы едва только день начался, а уже работать? Прежде тут сначала чайник ставили. А уж потом…

– Главный по чаепитиям к примусу теперь подойдёт нескоро, – отрезал Саратовцев. – Не советую вам, Аркадий Теодорович, брать с него пример. Извольте заниматься на службе тем, для чего сюда пришли! Чаи гонять будете в свободное от работы время.

Аркашка – а это именно он сидел напротив Саратовцева, – надулся и покраснел. Но возражать не осмелился. Взял у Саратовцева забракованный исчёрканный документ, положил его на стол перед собой, достал чистый лист и обмакнул перо в чернильницу.

– Суровый ты начальник, Константин Львович, – заметил я, здороваясь с Саратовцевым.

– Куда деваться, – буркнул тот. – С такими‑то сотрудниками, ежели суров не будешь, то дело с места никогда не сдвинется.

Аркашка насупился ещё больше и опустил голову.

* * *

После того, как в паркет перед Розалией Сигизмундовной вонзились пули, а потом прямо ей под ноги рухнул подброшенный магическим ударом Мефодий, Баба‑яга попросилась в отставку. Не исключено, что впервые за долгие годы службы она задумалась, где именно служит и почему получает жалованье выше, чем обычные архивариусы. До сих пор ей это, видимо, в голову не приходило – так же, как Сильвестру Аполлоновичу Мухину. Коллегия ими обоими воспринималась как место для получения жалованья более высокого, чем в других учреждениях, только и всего.

И вдруг Розалия увидела воочию, что служба наша не всегда состоит из написания, подписания и подшивания в папки бумаг. До понимания того, что главное в Коллегии – о, ужас! – вообще не бумаги, вряд ли дошла, конечно, такой переворот сознания в таком возрасте едва ли возможен. Но в том, что продолжение службы может быть чревато повторением эпизода с погоней, стрельбой и магическими ударами, Розалия Сигизмундовна вполне уверилась. И видимо, рассудила, что испытывать судьбу повторно не готова. Проще говоря, напугалась до смерти, в связи с чем немедленно подала в отставку.

Не знаю уж, насколько крепки были семейные узы, связывающие её и Аркашку, но мне отчего‑то думалось, что ненаглядный племянник был последним, о чём вспомнила в момент подачи в отставку Розалия Сигизмундовна. Хотя, справедливости ради, после того как исполняющим обязанности главы Коллегии стал Саратовцев, шансов отлынивать от работы и дальше у Аркашки не осталось бы, даже если бы Розалия по‑прежнему заправляла в архиве.

Через день после того, как Корш объявил о новых назначениях, в нашем кабинете появился Аркашка. Он сухо поздоровался со мной, разгладил складки на новеньком мундире и тщательно причесался, глядя в зеркало на стене. После чего взор Аркашки упал на стол, который формально принадлежал ему, а фактически использовался как место для складирования бумаг. Тех, которые «сейчас некогда, потом приберём», после чего лежат годами.

Аркашке даже присесть было некуда, на его кресле тоже высилась стопка документов. Я мысленно усмехнулся – ситуация в точности повторяла ту, что была в мой первый день появления на службе.

Разбирать бумаги Аркашка не спешил. Он покосился было на стол Мефодия, где скучала на блюдце чайная чашка, расписанная маками, но суеверно содрогнулся и отвёл взгляд. После чего, некоторое время истратив на борьбу с собой, повернулся ко мне.

– Будь любезны, подскажите. Кому тут нужно приказать, чтобы ликвидировали беспорядок?

– О, подскажу охотно, – стараясь сохранять серьёзность, отозвался я. – Извольте подойти к зеркалу.

Аркашка недоумённо подошёл.

– Всё, – развёл руками я. – Этот человек перед вами. Приказывайте.

Аркашка побагровел. Открыл рот, чтобы мне ответить. Потом, подумав, рот закрыл. Желание осадить меня явственно боролось с опасением оказаться в дураках повторно.

И в этот момент в кабинет вошёл Саратовцев. Со мной поздоровался за руку, к Аркашке повернулся и холодно сказал:

– Как вижу, вы только что появились на службе, Аркадий Теодорович.

– Так точно, Константин Львович, – отозвался Аркашка.

– А почему, позвольте спросить, вы появились в одиннадцать часов? Рабочий день у вас начинается в девять.

– Но, позвольте… – забормотал Аркашка.

– Не позволю, – отрезал Саратовцев. – Я не для того проводил с вами беседу вчера, чтобы сегодня повторять свои слова ещё раз. Я вас предупредил, что разгильдяйства не потерплю! И что любое ваше пренебрежение службой приведёт к немедленной отставке.

– Я вас понял, Константин Львович! – встрепенулся Аркашка. – Как видите, я здесь.

– А зачем же так рано? – хмыкнул Саратовцев. – Отчего вы не к обеду явились? Запомните хорошенько, Аркадий Теодорович: на службу надо приходить вовремя. Следующее ваше опоздание я расценю как нежелание продолжать службу в Коллегии.

– Шутить изволите, Константин Львович? – пролепетал Аркашка.

– Ни в коем случае. Впрочем, если желаете убедиться сами, можете завтра опоздать снова.

Аркашка побледнел. На столе он с грехом пополам прибрался и на службу больше не опаздывал. Хотя работником оказался на редкость бестолковым, об этом очевидном факте мне с грустью сообщил Саратовцев.

* * *

Сейчас при моём появлении Саратовцев немного повеселел. Попросил присматривать за Аркашкой, чтобы снова не наделал ошибок, а как появится минутка, зайти к нему. После чего удалился к себе в кабинет.

Я принялся за работу, которую прежде выполнял Мефодий: изучение запросов, поступающих от предприятий. Без особого удивления обнаружил, что прошения, в которых управленцы запрашивали об увеличении квоты, дожидались резолюции месяцами. Для того лишь, чтобы в итоге Мефодий начертал на них: «Отказать».

Своевременно Мефодий выполнял лишь ту работу, которая касалась обмена истощенного малахириума на полные кубики, да и то, по всей видимости, лишь потому, что в этих случаях волокита грозила остановкой предприятий. А всё, что касалось изменений, пусть даже малейших, откладывалось в долгий ящик. То, что не вело к увеличению личной выгоды, Мефодия не интересовало.

Возвращённому на службу Аркашке пришлось выполнять работу, которой до сих пор занимался я: разбирать жалобы населения. Саратовцев по‑прежнему оставался счетоводом, потому как передать эту обязанность было некому. А кроме того на его плечи легли ещё и заботы главы Коллегии.

С утра до ночи Саратовцева швыряло из огня в полымя, от Корша к Горному ведомству. У последнего, после аудиторской проверки, проведённой несравненной Серафимой Кузьминичной, к нашей Коллегии тоже возникло немало вопросов.

– Ох, Миша, если б ты только знал, до чего Мухин дела запустил, – жаловался мне Саратовцев, сидя на подоконнике в своём кабинете и пуская дым в открытое окно. – Чем он тут вообще занимался? Иной раз кажется, что за всю жизнь эти завалы не разгрести!

– Кажется, – успокоил я. – У страха глаза велики. Справишься, не волнуйся. Я в тебе не сомневаюсь. Главное, помни, о чём Корш предупреждал.

Саратовцев махнул рукой.

– На выпивку я теперь даже не смотрю, некогда. С утра до ночи в делах. А вот то, что работников нам не хватает, факт. Сейчас цифрами я занимаюсь, однако вечно на части разрываться не смогу. Нужен кто‑то на моё место. – Саратовцев посмотрел на меня. – Тебя бы обучил, ты парень толковый… Да только ты здесь надолго не задержишься.

– Почему это?

– На повышение уйдёшь. Корш тебя поближе к себе перетащит, помяни моё слово.

У меня такой уверенности не было. После того памятного разговора Корш обо мне как будто забыл. В Коллегии Иван Карлович не появлялся, записок от него я не получал. О насущных делах с ним разговаривал по телефону Саратовцев.

Но отнекиваться я не стал. Догадывался, что затишье наступило неспроста, да и Захребетник был того же мнения.

«Что‑то готовится. На рожон сейчас лезть не надо. Просто наберись терпения и жди».

Я и ждал. Тем более что при моей службе скучать было некогда.

– А Коршу ты говорил, что работников не хватает? – спросил я у Саратовцева. – Откуда‑то ведь служащих берут?

Саратовцев хмыкнул.

– Ну, мы с тобой взялись откуда‑то. Не по объявлению в газете – факт. Корш мне сказал, что согласен, люди нужны, и обещал посодействовать. Но как скоро это случится… – Саратовцев развёл руками.

– Ну, рано или поздно случится, – успокоил я. – Иван Карлович человек слова. Ты обедать‑то пойдёшь? Или опять Кузьму за пирожками посылать?

– Пойдём. – Саратовцев спрыгнул с подоконника. – Пирожки мне уже поперёк горла. Да и голову проветрить надо.

После обеда я, нагруженный папками со старыми делами, поднялся в архив.

Здесь тоже кипела работа. Дворник Спиридоныч, руководимый Ангелиной, стоял на стремянке и стаскивал документы с верхних полок.

– Будет, Спиридоныч, – оценив стопку в руках у дворника, приказала Ангелина. – Хватит, а то рассыплешь! Спускайся.

Спиридоныч принялся спускаться. В связи с приобщением к «чистой» работе его заставили вымыть руки и снять замызганный фартук, в котором он колол дрова. Спиридоныч бухтел себе под нос, выражая негодование. По его мнению, в дровяном сарае было и то не так пыльно, как в архиве.

– Здесь очень давно никто не прибирался, – извиняющимся тоном сказала Ангелина. – Ладно, Спиридоныч, иди. Я уж сама как‑нибудь.

На это Спиридоныч сварливо возразил, что руки он уже вымыл и фартук снял. И что не хватало ещё такой красавице, как Ангелина Прокофьевна, сверзиться с лестницы. Дворник отнёс папки на стол Розалии и снова с ворчанием полез на стремянку.

– Порядок наводите, Ангелина Прокофьевна? – поздоровавшись, спросил я.

– Как видите, Михаил Дмитриевич. И каталог составляю, и разбираю тут всё – так, чтобы любой документ можно было найти с лёгкостью. Учёт, опять же, необходимо завести…

На меня Ангелина едва взглянула – была занята изучением содержимого папок.

– Учёт? – переспросил я. Мне пришла в голову неожиданная идея. – Скажите, Ангелина Прокофьевна. А если бы вам предложили перейти в другой отдел, что бы вы ответили?

– Куда же это? – удивилась Ангелина. – В делопроизводительницы не хотелось бы, в бухгалтерию тоже. Моя работа для меня интереснее. Хотя, конечно, ежели прикажут…

– Нет‑нет, о приказах речь не идёт. Если бы, например, вам предложили работу в нашем отделе?

– В вашем? – Глаза Ангелины азартно вспыхнули. Но, впрочем, тут же и потухли. – Да кто же мне позволит? Это работа для мужчины.

– Не обязательно. Мы не целыми днями носимся по городу, разбирая жалобы и гоняясь за злоумышленниками.

– Н‑ну… Я‑то, конечно, была бы счастлива. Вы не представляете, как интересно мне было помогать вам в расследовании! Но…

– Ясно, Ангелина Прокофьевна. Спасибо за ответ.

Я положил папки туда, куда указала Ангелина, и вышел. Собственно, и в самом деле – почему нет? За злоумышленниками гоняться Ангелине не обязательно, а вести бумажную работу она сможет уж точно не хуже Аркашки. Быть может, даже и с подсчётами, которыми занимается Саратовцев, справится… Когда представится возможность, поговорю об этом с Коршем.

Рабочий день пролетел, как всегда в последнее время, незаметно. Не успел я оглянуться, а на часах уже шесть.

По дороге домой начался дождь, и я поклялся себе, что нынче был последний день, когда отправился на службу без зонта. Всё, лето закончилось, этот печальный факт необходимо учитывать.

Я поднялся на второй этаж. Замок отпер, но в квартиру войти не смог. Дверь отошла от косяка едва на ширину кулака, а дальше во что‑то упёрлась.

Я постучал.

– Григорий! Ты дома? Что происходит?

– Бегу! – донеслось в ответ из глубины квартиры. – Ох, чтоб тебя, будь ты трижды неладна!

За дверью раздался скрип чего‑то тяжёлого, передвигаемого по полу, и кряхтение Зубова. Дверь открылась ровно настолько, чтобы я мог пройти.

– Э‑э‑э, – только и сказал я.

Прихожую перегораживала небольшая пушка.

Глава 2
Любовная линия

Это была настоящая чугунная мортира, установленная на деревянную колоду. Размером, конечно, едва ли в десятую часть настоящей мортиры, но перегородить нашу прихожую хватило с запасом.

– Что это? – спросил я.

– Прощальный подарок сослуживцев, – мрачно сказал Зубов. – Передвижной комплекс для устраивания салютов. К пушке ещё и мешок холостых зарядов прилагается. А также банка пороха, фитиль и щётки для чистки. Дабы сослуживцы и командиры на новом месте службы сразу поняли, что к ним прибыл человек с размахом. И это ещё не всё! Ты сюда погляди.

Зубов махнул рукой. Я повернулся к противоположной стене и увидел прислоненный к ней портрет. Изображён был гусар в полный рост, в парадном мундире, лихо подбоченившийся правой рукой и отставивший в сторону левую ногу. Глаза у гусара были разной величины, брови находились на разной высоте, усы выглядели так, будто их приклеили, а правый угол рта опустился вниз. Сходства с кем‑либо из знакомых я не улавливал.

– Кто это?

– Я, – мрачно ответил Зубов. – Не видишь, что ли, – волосы рыжие?

– Н‑да. Действительно. И как я не догадался…

– Сослуживец мой увлёкся живописью, – пояснил Зубов. – Теперь только и знает, что портреты малевать. И ведь попробуй скажи, что дурно нарисовано, – тут же в хандру впадает и в петлю лезть собирается. Лучше бы пил, право слово!

«Да чё вы начинаете, – заржал Захребетник. – Он художник. Он так видит!»

– Товарищи мне это всё ещё вчера преподнесли, когда назначение отмечали, – сказал Зубов. – Из кабака уходили пьяные в дым, о подарках не вспомнили. Я‑то надеялся, что и не вспомнят… Как бы не так! Только что, за пять минут до твоего прихода, на ломовом извозчике привезли.

– Протрезвели и вспомнили, – пояснил я. – Надёжные у тебя товарищи, Григорий! Гордиться такими надо.

– Да ну тебя. Теперь это всё и бросить нельзя, нехорошо получится, и в Москву с собой тащить – та ещё канитель.

– Да ладно тебе. Багажным вагоном отправишь. Зато представь, какой фурор произведёшь на новом месте службы! Готов спорить на последний грош, что прежде у них никто не прибывал в полк под звуки салюта.

– Да уж, пожалуй. – Зубов вдруг повеселел. – Послушай! А тебя ведь тоже сюрприз дожидается.

– Какой сюрприз?

– Исключительно приятный! Ступай‑ка в столовую.

– Да в чём дело? – насторожился я.

– Ступай, ступай! Там увидишь.

Я прошёл в столовую, она же нам с Зубовым служила гостиной. И едва не взвыл, остановившись на пороге. У стола сидела Мария.

Увидев меня, она просияла, но лицо быстро обрело строгое и надменное выражение. Мария встала и подала мне руку.

– Здравствуйте, Михаил.

– Здравствуйте. Чем обязан?

– Поначалу я хотела ограничиться письмом, но потом решила, что такие новости следует преподносить лично, – объявила Мария. – Прежде всего, позвольте поблагодарить вас за то, что спасли меня от разбойников. Я бы, безусловно, справилась с ними сама, но ваше появление случилось весьма кстати. Впрочем, если бы не вы, меня бы не похитили. Так что мы квиты.

– Небольшое уточнение. Вас бы не похитили, если бы вы не следили за мной.

Стрелял я наугад, доподлинно этого знать не мог. Но рассудил, что Гробовщик похитил Марию, когда она находились в засаде у моего дома, где бы ещё мог это сделать? А уж с неё сталось бы представиться хоть моей возлюбленной, хоть невестой, хоть законной супругой и матерью трёх моих детей.

– Я неоднократно предупреждал вас, что этого делать не стоит. Вы меня слушать не захотели, за что и поплатились.

– Не льстите себе, Михаил.

Мария надменно вскинула голову, и я понял, что попал в точку. Гробовщик застал её врасплох во время охоты.

– Боже упаси, я ведь не прогрессивный журналист, – открестился я. – Даже не собирался… Вы сказали, что пришли поблагодарить меня. Ваша благодарность принята. Что‑то ещё?

– О, да. – Мария шагнула мне навстречу и зловеще произнесла: – Ещё я хочу сказать вам, Михаил, что между нами всё кончено. Я ухожу.

Тут уже я растерялся настолько, что не нашёлся с ответом. А Мария продолжила:

– Не пытайтесь меня удержать, это бессмысленно! Я понимаю ваши чувства и в какой‑то мере даже разделяю их, но свою судьбу я выбрала! Я не создана быть хранительницей семейного очага. Кухня, дети, расчёты с прислугой – фи! Что может быть скучнее? Меня ждёт иной жизненный путь. Мои статьи заинтересовали газету гораздо более солидную, чем наша провинциальная «Тульская жизнь». Всё уже решено. Завтра же вечерним поездом я отбываю. Не пытайтесь меня остановить! – Мария отшатнулась от меня и вскинула перед собой руки. Хотя я ни словом, ни жестом не показал, что намерен каким‑либо образом с ней сближаться. – Я понимаю, какой тяжёлый удар вам наношу, но умоляю: будьте мужчиной. Не нужно устраивать сцен. Примите это известие достойно… Ах, это так трогательно, что я сейчас расплачусь. – Мария достала из ридикюля платок и прижала к глазам. – Позвольте мне уйти!

Я пожал плечами.

– Уходите.

Демонстративно отступил в сторону, хотя и до сих пор стоял не загораживая пути к двери.

Мария пробежала через столовую. В коридоре споткнулась о передвижной комплекс для устраивания салютов, упала и взвизгнула.

– Осторожнее, сударыня, – посоветовал Зубов. – Вы ушиблись? Приказать дворнику, чтобы сбегал за извозчиком?

– Нет, – отрезала Мария, поднимаясь и отряхивая платье. – Никаких извозчиков! Я прекрасно доберусь сама.

На пороге она обернулась.

– Прощайте, Михаил! Надеюсь, у вас хватит сил на то, чтобы стойко перенести этот удар. Вы ещё услышите обо мне! Непременно услышите.

С этими словами Мария покинула наш дом.

– Это что сейчас такое было? – поинтересовался Зубов, дождавшись, пока внизу хлопнет дверь. – Не подумай, что я подслушивал. Просто дверь была открыта, а барышня говорила весьма экспрессивно. По её словам выходит, что она тебя бросает?

– Насколько я понял, да.

– Надо же. А я и знать не знал, что у тебя появилась возлюбленная…

– Ничего удивительного. Ещё десять минут назад я сам об этом не знал. Представления не имел, что между нами что‑то есть.

– Как это?

Я развёл руками.

– Журналистка. Творческая личность. Живёт в мире своих фантазий. Пришла сообщить, что меня бросает, – хотя я с ней никогда не встречался и даже намерений таких не имел.

– Дела, – хохотнул Зубов. – Ну, стало быть, и слава богу, что уезжает. С этакой фантазёркой связываться – упаси Христос.

– Вот уж точно. А что ты там делаешь, в прихожей?

– Да пытаюсь дуру эту чугунную повернуть так, чтобы хоть в дверь проходить! Иди‑ка сюда, подсоби.

* * *

Весь вечер Зубов шуршал в своей комнате, собирая вещи для переезда в столицу. Несколько раз он заходил ко мне с какими‑то безделушками в руках.

– Миш, а тебе кинжал нужен?

– Эээ… Зачем?

– Ну не знаю, на стенку повесишь. Хороший кинжал, во, смотри!

– А тебе не нужен?

– Да мне их три штуки подарили, не повезу же я их все с собой.

– Ну давай, повешу на ковёр.

И так несколько раз – всё лишнее он пытался сплавить мне. При этом даже немного обижался, если я отказывался брать. Так что у меня в комнате появились и кинжал, и сабля, и парочка старых дуэльных пистолетов. И картина с унылым осенним пейзажем. Если соберусь переезжать, надо будет тоже подарить всё это добро кому‑нибудь, например Саратовцеву.

Утром за завтраком Зубов попытался ещё всучить мне портсигар, но я решительно отказался.

– Не курю и не собираюсь. Говорят, очень вредная привычка. Кстати, ты у меня книгу брал, помнишь?

– Помню, конечно. Слушай, а подари мне её!

– Неужели так понравилась?

– Очень! Замечательная книга. Я, правда, только одну пьесу прочёл, но очень уж хорошо написано.

– Это какую?

– Эм… Как её… – Зубов наморщил лоб. – «Ромео и Джульетта», во! Такая боевая пьеса, однако. Я прямо зачитался. Там, значит, два итальянских боярских рода, Монтекки и Капулетти, и как они между собой борются. Дуэли, интриги, ненависть настоящая – всё, как у нас! Вот эта ещё фраза: «чума на оба ваших дома». У нас государь точно так же боярам Лопухиным и Шереметевым сказал. Мне только одно непонятно – зачем автор туда любовную историю вставил? Ну, ей‑богу, ни к селу ни к городу она там. Только отвлекает от основного действия.

Я едва сдержался, чтобы не хрюкнуть от смеха.

– Увы, мой друг, такова воля автора.

– Ничего, мне в любом случае понравилось. Я уже и следующую историю читать начал, про Гамлета, принца датского. Там вроде ничего, автор исправился – ни слова пока про любовь не было. Девица только одна пыталась на героя вешаться, так он ей прямо сказал: идите, мол, сударыня, в монастырь, не отвлекайте меня от мужских занятий. Очень надеюсь, что он им там всем покажет, где раки зимуют.

Разочаровывать Зубова в Шекспире я не стал и перевёл разговор на другую тему.

– Ты когда уезжаешь?

– В субботу утром, уже билет на поезд взял.

– Я тебя провожу. А то ты со своей пушкой и баулами замучаешься.

– О! Это было бы отлично – я тогда точно уеду трезвый.

– Это ещё почему?

– Без тебя сослуживцы наверняка бы устроили проводы по всем правилам. На посошок выпить, стременную, дорожную, на ход ноги и всё в таком роде. А при тебе они не рискнут балаган устраивать.

– Я что, такой страшный?

Зубов расхохотался.

– Ты даже не представляешь какой. Им про тебя девицы из «Треппеля» такого понарассказывали! Страшный неподкупный чиновник, все бордели вверх ногами поставил и даже ни на одну красавицу не взглянул. На казённом заводе ещё, говорят, учинил жуткую ревизию, а самоварный завод так и вовсе грозил закрыть. А тут ещё я не пью последнее время, так они думают, что это ты меня заставил. В общем, ужасный ты человек, Миша.

Я рассмеялся, а Захребетник фыркнул:

«Экий ты монстр, однако. Скоро тобой непослушных детей пугать будут. Придёт злой дядя Михаил и заставит доедать кашу с комочками!»

Ответить ему я не успел. В дверь постучали, и мне пришлось идти открывать.

– Скуратов Михаил Дмитриевич? – На пороге стоял мальчишка‑посыльный. – Вам срочная телеграмма!

Передал мне её в руки только после того, как я отдал ему гривенник чаевых.

«ПРИЕЗЖАЮ ТУЛУ ПОЕЗДОМ ЧЕТВЕРГ ОДИННАДЦАТЬ ДЕСЯТЬ ТЧК ВСТРЕЧАЙ ТЧК ЕГОРОВ»

Прочитав телеграмму, я не понял, кто это приезжает и причём здесь я. А в следующий момент сообразил – дядя! А я‑то думал, куда он пропал.

– Чердынь‑калуга!

Бросив взгляд на часы, я кинулся одеваться. Сейчас бегом на службу, чтобы отпроситься у Саратовцева, и вихрем мчаться на вокзал. Хорошо хоть повод для спешки был радостный. Если, конечно, дядя не привёз какие‑то дурные известия, которые нельзя было передать письмом.

* * *

Можно было не торопиться и не нестись сломя голову. Поезд из Курска опоздал почти на час, и я успел порядком заскучать, разглядывая пассажиров и ожидающих. Но наконец состав подошёл к платформе, паровоз громко зашипел, выпуская пар, а из вагонов стали выскакивать проводники.

Для меня стало сюрпризом, что дядя вышел из синего вагона первого класса. И я совершенно не ожидал увидеть на нём мундир Коллегии Государевой Магической Безопасности со знаками различия статского советника. Ничего себе! А ведь я даже не догадывался, что он выслужил такой чин и вышел в отставку с правом ношения мундира.

– Миша! – Старик обнял меня. – Дай‑ка посмотрю на тебя. Как ты вытянулся! Растёшь и в высоту, и в чинах, да? Уже губернский секретарь? Не ожидал, что ты такой шустрый. Молодец!

– Я так рад тебя видеть! А то письма шлю, шлю, ответа нет. Даже не думал, что ты приедешь.

– Ненадолго, завтра вечером уеду.

– Как завтра⁈

– Разговор у меня к тебе такой, что в письме не напишешь. Обсудим – и вернусь домой, не буду тебя от службы отвлекать. Давай‑ка возьмём мне обратный билет, снимем мне номер в гостинице и пообедаем. А после уже и о делах будем.

Поселить дядю оказалось крайне непросто. Жить у меня он отказался категорически. Мол, у него свой режим, и он будет мне мешать. Хотя, подозреваю, что это я бы ему мешал, ну и ему хотелось большего комфорта, а не тесниться в холостяцкой берлоге. Тогда я повёз его в гостиницу «Петербургская», считавшуюся лучшей в городе, но там ему не понравилось. Как он сказал, во‑первых, слишком шумная, во‑вторых, слишком дорогая. Притом что за номер собирался платить я.

Следующей стала гостиница Вермана, которая тоже дяде не понравилась. На этот раз его не устроили конка под окнами и девица за стойкой, которая как‑то не так на него посмотрела.

На моё счастье, в этот момент появился сам хозяин гостиницы, Фёдор Карлович Верман. Упитанный мужчина с усами, он тут же подскочил к дяде и уважительно поклонился.

– Ваше высокородие, быть может, я могу показать вам номер? Исключительно для вас есть замечательные комнаты с окнами во двор. Там тихо, и даже утром дворник вас не побеспокоит.

– Грязь, что ли, там разводите?

– Никак нет, ваше высокородие, там цветник, а дворник метёт в обед, чтобы не будить постояльцев по утрам. Кроме того, в стоимость номера входит завтрак и турецкий кофе. У нас отличный повар, а горничные все с рекомендациями и безупречной репутацией.

Он продолжал разливаться соловьём, пока дядя не смилостивился и не согласился снять номер. Оставив вещи, мы отправились пообедать в «Упу». Меня там знали и без вопросов отвели нас в отдельный кабинет.

За едой дядя не торопился начинать важный разговор. Он расспрашивал меня о службе, интересовался подробностями расследования и дал несколько дельных советов на будущее. Только когда был доеден десерт и нам подали кофе, дядя откинулся в кресле и спросил:

– Скажи, Миша, кто виновен в гибели рода Скуратовых?

Я поперхнулся от неожиданности.

– Известно кто – Басмановы.

Дядя отхлебнул кофе и поморщился.

– Басмановы были врагами Скуратовых несколько веков и сходились с твоими предками не раз. Но до резни дело ни разу не доводили. И вот вопрос – как так случилось, что в этот раз твой отец не смог защититься?