Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 128 страниц)

Глава 21
Рисунки

– Здравствуйте, Глеб Егорович! – обрадовался я. – Это Михаил Скуратов, помните меня? У вас какие‑то новости по нефриту?

– Помню вас, а как же, – усмехнулся Щеглов. – Такого орла разве забудешь? Молодой да ранний. Сам преступника выследил, сам взял, сам расколол! Однако и мы тут не лыком шиты. Есть новости по нефриту, угадали. Передайте Петру Фаддеевичу, что поставщика мои ребята выследили. Возле его дома засада, готовы брать! Адрес сейчас продиктую, пусть Пётр Фаддеевич подъезжает.

Сориентировался я сразу.

– Петра Фаддеевича, к сожалению, нет на месте, и до обеда он вряд ли появится. Если не возражаете, вместо него приеду я. Диктуйте адрес.

* * *

Поставщик по фамилии Лепёхин жил на самой окраине города, у Калужской заставы. Несмотря на удаленность от центра, район этот считался неплохим. Дома здесь были крепкими, тротуары чисто выметенными, дворы ухоженными и прибранными. Одного взгляда на новенький особняк Лепёхина мне хватило, чтобы понять: мерзавец планировал жить в этом доме долго, богато и счастливо.

Щеглов был того же мнения.

– Жирует, гад, – проворчал он. – Ты посмотри – и крыльцо у него с колоннами, и ограда кованая, и сад‑палисад – будто у боярина какого! А откуда деньги на это взялись, приличному человеку думать противно… Тьфу! Ну да ничего. Сейчас прижмём негодяя. Ломов! Что тут у тебя?

– Тишина, ваше благородие, – отчитался человек, одетый в неприметное штатское пальто. – С раннего утра следим, тишина. Сам не выходил, и к нему никто не приходил. Только почтальон газету сунул в ящик.

– Прислуга? Дворник?

– Никак нет, ваше благородие. Никого не видать.

Щеглов нахмурился. Пробормотал:

– Странно. Но ладно, всяко бывает… Двоих людей к чёрному ходу! И за окнами смотреть в оба. Идём, Михаил.

Мы с Щегловым и Ломовым поднялись на крыльцо. Щеглов нажал кнопку электрического звонка.

Мы услышали, как в доме раздалась мелодичная трель, однако больше никаких звуков до нас не донеслось. Открывать никто не спешил.

– Затаился, собака, – сказал Ломов.

– Дай то бог… – Щеглов мрачнел на глазах. – Да точно ли он там?

– Соседка показала, что пришёл вчера вечером и больше не выходил, – доложил Ломов. – У соседки окна гостиной на лепёхинское крыльцо выходят, а сама она почти всё время в гостиной сидит. Старая дева, делать нечего, со скуки платочки вышивает да в окно глядит. Если бы у Лепёхина на дворе какие шевеления были, она бы заметила.

– Ясно.

Щеглов снова надавил кнопку звонка и крикнул:

– Полиция! Не откроешь – дверь ломать будем!

Тишина.

– Ломаем? – Щеглов вопросительно посмотрел на меня. – Или…

Опыта для того, чтобы уловить суть вопроса, у меня было уже достаточно.

– Или, – кивнул я.

Положил руку на дверь. Захребетник догадливо перехватил управление. Замок открылся.

– Отлично, Михаил! – одобрил Щеглов. – Ишь, как славно у вас в конторе молодые кадры готовить начали. Володька Ловчинский, дай ему бог здоровья, с замками год ковырялся, никак эту премудрость освоить не мог. И до сих пор, бывает, сбоит. Ежели шарахнуть кого магией, тут Володьке равных нет! А вот замки мои ребята не хуже него вскрывают…

Щеглов говорил всё это на ходу. Голос его звучал небрежно, но револьвер сыскарь держал наготове. Да и в целом выглядел предельно собранным.

Напряжение Щеглова передалось мне. Я шёл позади и тоже был готов к любым неожиданностям… То есть думал, что готов. Зрелища, которое нам открылось, не ожидали ни Щеглов, ни я.

На второй этаж дома вела широкая лестница, застеленная ковром. А у нижней ступени лестницы лежал человек.

– Да чтоб тебя! – взвыл Щеглов.

Он бросился к лежащему и перевернул.

Лицо человека было разбито, на нём запеклась кровь. Глаза закатились.

– Мёртв, – мрачно сказал Щеглов. – Уже часов пять.

– Это Лепёхин? – спросил я.

– Он самый, – буркнул Щеглов. – Ломов! А ну, рысью – отыскать прислугу! Кто‑то ведь ему обед готовил и в доме прибирал.

– А семьи у него нет?

– Нет. Холостяк.

– Содержанка есть, – доложил Ломов, – соседка насплетничала.

– Значит, и содержанку отыскать! Ты почему ещё здесь?

Ломова как ветром сдуло. А Щеглов продолжил осматривать труп.

– Так, ну следов борьбы нет – по крайней мере, явных. Рожа разбита из‑за того, что по лестнице сыпался. С самого верху, видать. И шею сломал, скорее всего, на ступеньках. Хотя всяко бывает. Могли сперва шею ему сломать, а потом с лестницы сбросить, чтобы уж наверняка.

– То есть у вас нет сомнений в том, что это не несчастный случай?

Щеглов поднял на меня усталый взгляд. Проворчал:

– И хотел бы усомниться, да не выходит. Даже если отбросить мой профессиональный опыт, в полный голос кричащий, что этот «несчастный случай» произошёл как‑то слишком уж вовремя, остаются факты, от которых нельзя отвернуться. Посмотри сам. Лепёхин одет для выхода, не по‑домашнему. Хотя, по словам соседки, домой он вернулся около семи вечера, а стало быть, времени на то, чтобы переодеться, у него было достаточно. Я бы предположил, что наш герой откуда‑то узнал, что мы его ищем, и собрался бежать. Но ему помешали.

– Соседка сказала, что к Лепёхину никто не приходил, – напомнил я. – И ваши люди никого не заметили…

Щеглов отрицательно покачал головой.

– Из окон соседки виден только парадный вход, чёрный не виден. А Ломов вышел на след и поставил у особняка охрану только утром, около шести. Времени у убийцы было полно.

Я вздохнул.

– Ясно.

– Нужно обыскать дом, – поднявшись и отряхивая руки, сказал Щеглов. – Улики, если они здесь были, убийца, конечно, забрал или уничтожил. Но чем чёрт не шутит. Вдруг наткнёмся на что‑то, о чём он позабыл… Я в кабинет, а вы осмотрите спальню.

«Профессионал, – уважительно прокомментировал слова Щеглова Захребетник. – Матёрый!»

С ним было трудно не согласиться. Едва я вошёл в спальню, то понял, что Щеглов угадал: Лепёхин действительно собирался бежать.

На кровати лежали чемоданы, один набитый и застёгнутый, другой открытый, но тоже почти заполненный вещами. Уложить, видимо, оставалось немного. На полу у кровати стоял дорожный саквояж. Платяной шкаф был открыт, ящики выдвинуты. На кровати рядом с чемоданами лежала богатая бобровая шуба.

«Во! – оценил Захребетник. – Смотри, какая красота! Тебе тоже такая нужна».

«Спасибо за то, что не предлагаешь забрать эту», – фыркнул я.

«Не, эту забирать нельзя».

«Слава богу! Я начинаю думать, что ты встал на путь исправления».

«Ты же здесь не один, – рассудительно продолжил Захребетник. – А второй шубы, чтобы поделиться с Щегловым, нет».

«Ах, вот в чём дело! Я ошибся. Ты всё‑таки неисправим…»

Общаясь с Захребетником, я осматривал комнату. Кое‑какой опыт в этом у меня уже был, да и совместная работа с Ловчинским и Колобком сказывалась. Я перенял у новых коллег их метод работы и старался не упустить ни одной детали.

Я вытряхнул вещи из чемоданов, заглянул во все отделения и ощупал шёлковую подкладку. Просмотрел все полки в платяном шкафу и ящики в комоде, простучал то и другое на предмет потайных ниш. Морщась от брезгливости, перетряхнул постель и заглянул под перину. Затем достал «регент» и осмотрел комнату с его помощью.

Ничего.

Единственный вывод, который я мог сделать по результатам обыска: собирался Лепёхин в спешке, а уезжать планировал, вероятнее всего, навсегда. Я нашёл мешочек с золотыми монетами, драгоценными запонками и заколками для галстука. Все ценности, которыми владел, Лепёхин собирался увезти с собой.

Когда я свернул лежащий на полу ковёр – вдруг под ним спрятаны письма или документы, – из холла послышались голоса.

Я вышел в коридор.

Оказалось, что Ломов отыскал и привёз горничную, которая убиралась в доме. Увидев Лепёхина, лежащего у подножия лестницы с окровавленным лицом, девушка побледнела и попыталась упасть в обморок.

Щеглов увёл её в столовую.

– Давно вы здесь служите? – начал он.

– Не очень. Год с небольшим. Я учусь на модистку в мастерской господина Зайцева, а за эту работу взялась, чтобы было на что жить и оплачивать учёбу. Тут ведь не полный день занят, к обеду я освобождаюсь.

– Вы приходили сюда ежедневно?

– Да, ваше благородие. Приходила утром, прибиралась в комнатах и столовой после завтрака. Раз в неделю относила в прачечную грязное бельё и забирала чистое. Время от времени мыла окна, натирала полы. Иногда хозяин просил купить что‑то в лавке.

– Что за человек был ваш хозяин?

Горничная пожала плечами.

– Человек как человек. Не лучше других и не хуже.

Однако мне показалось, что перед тем, как ответить, она замялась. От Щеглова это тоже не ускользнуло.

– Говорите начистоту, – посоветовал он. – Хозяин вас никогда уже не осудит, а нам, грешным, каждое лыко в строку. Что было не так с вашим хозяином?

– Да всё так… – Горничная снова замялась. – Только какой‑то он будто скользкий был, понимаете? Неприятный. Как у него дело какое сладится, так он руки потирает вот так, – она потёрла друг о друга ладошки, – и хехекает. Будто не взрослый человек, а школяр – стул учителю клеем намазал и ждёт, покуда тот присядет. И приговаривал всё: эх, милочка, вы вот знать не знаете, а ведь скоро в жизни всё совсем по‑другому будет! Всё переменится.

– Что – по‑другому? – быстро спросил Щеглов. – Что переменится?

Горничная пожала плечами.

– Не знаю. Я не спрашивала, мне неприятно было с ним разговаривать. Я всегда отвечала: «Да, сударь», и продолжала заниматься своими делами. Если хозяин в это время находился дома, старалась не обращать на него внимания. Я давно бы ушла, но платил господин Лепёхин хорошо, да и устроили меня по знакомству. Неудобно было от места отказываться. Когда я получила расчёт, уж так обрадовалась!

– А вы получили расчёт?

– Ну да, – удивилась горничная. – Потому сегодня и не пришла. Вчера вечером посыльный принёс записку, в которой господин Лепёхин сообщал, что уезжает, и мои услуги больше не требуется. В конверте лежали деньги, оплата до конца месяца. Я до того обрадовалась, что решила даже рекомендательных писем не просить, чтобы больше уж сюда не возвращаться.

– Ясно, – пробормотал Щеглов. – У Лепёхина бывали гости?

– Госпожа Коробейникова. Но вам о ней, полагаю, уже сообщили.

– Сообщили. А кто‑то помимо неё?

Горничная покачала головой.

– Я никого не видела, я ведь приходила по утрам. Но гость иной раз заглядывал. В столовой и кабинете было накурено, хотя сам господин Лепёхин не курит… не курил. И когда я убирала со стола, видела, что накрыто на две персоны.

– Вы сказали «гость»? – ухватился за слово Щеглов. – Полагаете, что это был один и тот же человек?

– Да. Думаю, что один и тот же.

– Почему вы так думаете?

– Окурки в пепельнице. Всегда одинаковые, от одних и тех же папирос.

– А что за папиросы, не вспомните?

– Помню, «Сенаторские». Этот господин как‑то оставил на столе пустую коробку. Картинка была красивая, я и запомнила.

– Вы очень наблюдательны, – похвалил Щеглов, делая пометки в блокноте. – А ещё что‑то об этом господине, приходившем в гости, можете рассказать?

– Он любит ямайский ром. Самый дорогой, в лавке Крашенинникова бутылка идёт по два рубля девяносто копеек. Господин Лепёхин крепких напитков не употреблял. А когда приходил этот господин, на столе всегда появлялся ром.

– Отлично! Милочка моя, вы просто кладезь ценной информации. И когда этот господин приходил в последний раз?

– Давно. Около месяца назад.

Щеглов вздохнул.

– Ясно. Что‑то ещё об этом господине можете рассказать?

Горничная задумалась. И вдруг сказала:

– Он рисовал картинки.

– Картинки? – Щеглов подался вперёд. – Что за картинки?

– Ох, да всякие. Бывает, знаете, у некоторых людей привычка: во время разговора начинают что‑то черкать на листе бумаги…

– Знаю, а как же. Бывают такие люди. А ну, идёмте со мной!

Мы вместе с горничной и Щегловым прошли в кабинет покойного Лепёхина. Там после обыска всё было перевёрнуто вверх дном.

– Ох… – пробормотала горничная, остановившись на пороге. – Когда я уходила, такого беспорядка не было, клянусь!

– Знаю, милочка, знаю, – успокоил её Щеглов. – Не обращайте внимания на беспорядок. Посмотрите, есть здесь где‑то рисунки, о которых вы говорили?

Горничная принялась осматривать бумаги на столе. Не найдя нужного, покачала головой:

– Нет, увы. Господин Лепёхин эти листки никогда не хранил, выбрасывал.

– Жаль. А что было на рисунках, можете припомнить?

– Ох, да чего только не было! Цветы какие‑то необыкновенные, ни на что не похожие. Фигурки животных – тоже небывалые. И до того хорошо нарисовано, будто живые картинки!

Щеглов приподнял бровь.

– Небывалые, говорите?

– Ну я не знаю, как объяснить… Будто из сказки, но не нашей. В наших сказках зайцы да волки, а этот господин такую страсть изображал, что иной раз и не поймёшь, с какого боку глядеть. И ещё… – Горничная замолчала.

– Да‑да? – подбодрил Щеглов. – Вспоминайте, вспоминайте!

– Бывало, что просто несколько линий на листочке выведены, друг с другом пересекаются. Но уж до того красиво нарисованы, что залюбуешься! Как будто означает это что‑то. Как будто тот господин знал, что линии только так и надо пересекать…

– Линии? – вдруг переспросил Захребетник.

Он метнулся к столу. Схватил листок промокательной бумаги, карандаш и изобразил несколько коротких, пересекающихся между собой штрихов. Показал рисунок горничной.

– Похоже?

– Да, – ахнула девушка.

– Иероглиф, – взглянув на рисунок, мрачно констатировал Щеглов.

Глава 22
Встреча

Горничную мы отпустили. Ничего нового к уже рассказанному она добавить не могла. Как ничего интересного не рассказала и содержанка Лепёхина, которую сыскные привезли вслед за горничной, она оказалась глупой, как пробка. О знакомствах Лепёхина госпожа Коробейникова не имела ни малейшего понятия, да и в целом род его занятий представляла себе довольно смутно.

«Масик трудится по коммерческой части». Это всё, что смогла сообщить о сожителе госпожа Коробейникова.

– Н‑да, негусто, – подвёл итог Щеглов, когда закончил допрос. – Горничная куда информированней содержанки. Стало быть, исходить будем из её показаний.

– Да она же почти ничего не сказала, – удивился я.

– Ничего, Михаил, это и есть ничего. Ноль. А хоть какая‑то информация уже больше, чем ноль. В нашем деле ни одна блоха не плоха. Какие выводы можешь сделать из того, что рассказала горничная?

В процессе общения Щеглов как‑то незаметно перешёл на «ты». Я не возражал.

– Этот человек знаком с иероглифами. Он китаец?

– Почему же непременно китаец? – прищурился Щеглов. – Отчего не японец или кореец?

– Потому что Лепёхина мы разрабатываем по делу контрабандного нефрита. А нефрит поступает к нам в страну из Китая.

«А ещё иероглиф, который я нарисовал, китайский, – проворчал Захребетник, – а не японский или корейский. Но тут уж приходится верить горничной, что она видела иероглифы именно такого типа. Хотя перепутать могла запросто, для несведущего человека немудрено».

– Верно, – Щеглов кивнул. – Китаец – пожалуй, первая и самая очередная версия, которая должна прийти на ум. Но это неправильная версия.

– Почему? – удивился я.

– Папиросы. И ром.

Я продолжал смотреть непонимающе, и Щеглов принялся объяснять.

– Азиаты – не любители нашего табака, предпочитают свой. Наш для них нехорош, они с него кашляют. И крепкие напитки азиаты не пьют. Могут из вежливости выпить рюмку‑другую, но для них и это много, с третьей уже под стол валятся. А господин, который приходил в гости к Лепёхину, выпивал определённо больше двух рюмок. Причем не из вежливости, а по собственному желанию, коль уж непьющий Лепёхин специально для него покупал дорогой ром. Следовательно, этот человек не азиат. Но, тем не менее, с китайской культурой хорошо знаком. Из чего я делаю вывод, что именно через этого человека – нашего соотечественника, не китайца, – идёт оборот нефрита.

– А ещё этот человек умеет рисовать, – напомнил я. – И судя по словам горничной, недурно.

– Да. Причём рисовать предпочитает, опять же, китайщину. Драконов, иероглифы и прочее. Кроме того, человек он явно не бедный.

– Владелец лавки, где торгуют всякой экзотикой? – предположил я. – Или, например, художественной галереи. Очень удобно. Под предлогом обновления ассортимента может свободно ездить в Китай и обратно, не вызывая вопросов.

– Неплохая мысль, – кивнул Щеглов. – Вот только, скажу тебе по секрету, свободно в Китай и обратно уже давно никто не ездит. С тех пор как началась эта катавасия с нефритом, все, кто везёт из Китая хоть сколь‑нибудь серьёзный груз, подвергаются тщательной проверке. Но перепроверить никогда не помешает. Тем более что мы наконец хотя бы приблизительно представляем, кого ищем. Да ещё большую часть владельцев лавок, торгующих экзотикой, можно исключить – их, как правило, держат сами китайцы, русских владельцев немного. Вот русских и будем трясти. Уделяя внимание особой примете – умению рисовать.

– Вы найдёте этого мерзавца? – обрадовался я.

Щеглов развёл руками.

– Будем искать. Но обнадеживать не берусь, увы. Тот, за кем мы охотимся, – умная и хитрая тварь. До сих пор ему удавалось очень хорошо заметать следы… Всё, уходим. Больше тут делать нечего.

Щеглов поднялся с кресла. Разговаривали мы в кабинете Лепёхина, который Щеглов перед этим обыскивал. И, так же как я в спальне, ничего стоящего внимания не обнаружил. Если в кабинете и были какие‑то документы, которые могли бы навести нас на след, убийца Лепёхина унёс их с собой.

Я поднялся вслед за Щегловым и уже собрался уходить, как вдруг заметил на столе среди вороха бумаг вещицу, показавшуюся знакомой.

– Глеб Егорович! Вы это видели?

Я вытащил из бумажной кучи золотую жабу с красными рубиновыми глазами. Вместо четырёх лап жаба опиралась на три, а во рту держала монету.

Щеглов взглянул на жабу без интереса.

– Видел, да. Возле пресс‑папье сидела. Я тут разворошил всё… Если не ошибаюсь, эта тварь должна приносить удачу в торговле. Только вот что‑то незаметно, чтобы с Лепёхиным примета сработала. А почему ты обратил на неё внимание? Где‑то уже видел такую?

Щеглов впился в меня пытливым взглядом. А я прикусил язык.

В Туле, перед тем как расстаться, Корш предупредил меня, что о курьере, перевозящем нефрит, никто не должен знать. И своего распоряжения не отменял. А Щеглов, при всём моём к нему уважении, даже не из нашего ведомства.

– Да просто удивился, – выкрутился я. – Вещица явно не дешёвая. Не ожидал, что такой человек, как Лепёхин, будет разбрасываться золотыми безделушками. Тем более что я видел среди его вещей мешочек с драгоценностями.

– Лепёхин собирался в спешке, – сказал Щеглов. – Забыл, должно быть, про жабу. Или же просто не успел положить в мешочек.

– Наверное, – с облегчением кивнул я.

– Не волнуйтесь, ваше магичество, – Щеглов хлопнул меня по плечу и подмигнул. – Все ценности, принадлежащие Лепёхину, будут описаны, а списки подшиты к делу. У нас по этой части полный порядок, ни одна соринка не пропадёт.

* * *

В управление я возвращался в задумчивости, и в той же задумчивости вечером шёл домой.

Сомнений в том, что две золотые жабы – звенья одной цепи, у меня не было. Но что делать с этой догадкой, я понятия не имел.

Рассказать Ловчинскому? Или Колобку, или Цаплину? Они ведь все так или иначе занимаются нефритом! С одной стороны. С другой стороны, я в управлении человек новый и однажды уже обжёгшийся на предательстве Мефодия.

Новые коллеги мне, в отличие от Мефодия, чрезвычайно симпатичны, ни о ком из них не хочется думать дурного. Но и нарушать запрет Корша я не имею права…

Эх, Иван Карлович, Иван Карлович! Где же ты, когда так нужен?

«Появится, – успокоил Захребетник, – никуда он не денется. И срочной надобности в нём пока нет. Но если так нервничаешь, можешь написать ему письмо».

«Точно! – обрадовался я. – Напишу и отправлю на тульский адрес. Если Корша там уже нет, письмо перешлют на новое место жительства».

Приняв решение, я повеселел. А войдя в прихожую, увидел на вешалке незнакомое пальто.

– Михаил Дмитриевич! – Из гостиной выглянула Ирина Харитоновна. – А вас тут дожидаются.

– Кто? – удивился я и прошёл в гостиную.

На диване сидел человек, который однажды ко мне уже приходил. А рядом с диваном лежала Принцесса и всем своим видом давала понять, что без её разрешения гость не уйдёт.

– Я предупредила этого сударя, что обратно Пусечка его уже не выпустит, – виновато потупилась Ирина Харитоновна. – Но он сказал, что, не дождавшись вас, все равно не уйдёт, посему не имеет значения, выпустят его или нет.

– Истинно так, – кивнул сидящий на диване дворецкий Корша. – Простите, что не встаю, Михаил Дмитриевич. Собачка ваша, когда пытаюсь встать, уж больно негодуют.

– Она может, – кивнул я. – Принцесса, это свой человек! Не обижай его.

Принцесса с ворчанием отошла. Дворецкий Корша встал и поклонился.

– Здравствуйте, Михаил Дмитриевич. Иван Карлович просили, как только вы появитесь, незамедлительно проводить вас к нему.

* * *

– Как здоровье Ивана Карловича? – спросил я, когда мы с дворецким поймали извозчика и утрамбовались в коляску.

Дворецкий, не повернув головы и даже не задумавшись, ответил:

– Я полагаю, Иван Карлович сами ответят вам на этот вопрос, если посчитают нужным.

– Да я так, пытаюсь завязать светскую беседу. Погода сегодня хорошая.

Дворецкий покосился в окно. Там усиливался снегопад, кажется, готовясь перерасти в метель. Молчание собеседника было весьма красноречивым.

Москву я успел узнать достаточно, чтобы понять: мы выехали на Садовое кольцо. Мне думалось, что едем мы к Коршу на дом (что дворецкий сказал извозчику, я не расслышал), однако пролётка остановилась возле здания, никоим образом особняк не напоминающего. Когда вышли, оказалось, что перед нами гостиница «Метрополь».

Мы с дворецким поднялись на лифте на третий этаж. Остановившись перед дверью одного из номеров, дворецкий негромко постучал условным стуком.

– Войдите, – послышалось изнутри, и дворецкий повернул ручку.

Корш, сидящий в гостиной, при моём появлении встал не сразу, как будто до последнего пытался отсрочить этот момент. Но всё же встал, улыбнулся и шагнул навстречу, протягивая руку.

– Приветствую, Михаил. Хорошо выглядите.

– Вы тоже, – искренне соврал я. – Рад вас видеть, Иван Карлович.

С момента нашей последней встречи в Туле Корш изменился. Взгляд усталый, под глазами залегли тени, цвет лица какой‑то нездоровый. Но несмотря на это, держался Иван Калович молодцом: спина прямая, ни одна мимическая мышца не выражает ничего лишнего. Из той породы людей, что выстоят против любой бури. Потом, может, развалятся на части, но уже потом, когда никто видеть не будет.

– Присаживайтесь. – Иван Карлович, разорвав рукопожатие, указал на кресло. – Чай? Кофе?

– Чаю. Спасибо.

Корш взглянул на дворецкого, и тот немедленно испарился.

– Хотелось бы сразу расставить точки над «и», – незамедлительно перешёл к делу Иван Карлович. – Здесь, в «Метрополе», я живу инкогнито. В своём московском особняке пока не появлялся. Не хочу, чтобы о моём возвращении знали те, кому не следует об этом знать. Не скрою, я планировал вернуться раньше, но меня задержали некоторые обстоятельства… Вы, надеюсь, не скучали в моё отсутствие?

– Никак нет, Иван Карлович. Хотя, честно говоря, уже начал беспокоиться. Собирался сегодня написать вам письмо.

Корш улыбнулся.

– Что ж, на ловца и зверь бежит. Вам, как я вижу, не терпится поделиться новостями. Докладывайте! Что в московском управлении? Как вас приняли?

– Приняли исключительно хорошо, благодарю. И коллеги у меня интересные, настоящие профессионалы своего дела. Я с большим удовольствием занимался бы оперативной работой и перенимал опыт, но, к сожалению, профессиональной деятельностью наша служба не ограничивается…

Я рассказал о противостоянии Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. О красных и зелёных флажках, совещаниях, стенгазетах и переездах с этажа на этаж.

– Н‑да. – Корш покачал головой. – Давайте так, Михаил. Если бы у вас спросили совета, которого из Иванов назначить начальником, кого бы вы выбрали? Кто из них лучше подходит для этой должности?

Корш посмотрел на меня, странно прищурившись.

– Не уверен, что могу судить… – начал я.

– Говорите откровенно, прошу вас. Не стесняйтесь.

– В таком случае никто. Ни Ивана Ивановича, ни Ивана Никифоровича служба как таковая не интересует.

Иван Карлович одарил меня долгим тяжёлым взглядом. За то время, пока длилась пауза, вернулся дворецкий и снабдил меня чашкой чая.

– Что ж, я это предполагал, – сказал Корш. – Вы подтвердили мои худшие опасения.

Мне не очень понравился тон, которым были произнесены эти слова. Таким тоном говорят прислуге, что нужно прибраться в доме после шумного празднества. Никаких иллюзий по поводу двух Иванов я не испытывал, однако тон Корша обещал им нечто, возможно, чрезмерно жёсткое.

– Это исключительно моё мнение, – быстро сказал я. – Не стану его навязывать.

– Полагаете, стоило бы дать им ещё один шанс?

Час от часу не легче. Видимо, Иван Карлович всерьёз настроился перевалить на меня моральную ответственность за своё непростое решение. Я неопределённо пожал плечами.

– Ну что ж, – как‑то даже оживился Корш, – давайте‑ка с вами сыграем в одну игру.

Пока я в состоянии лёгкого удивления смаковал чай и думал, что за игру предложит мне начальник и как это повлияет на наши будущие отношения, Иван Карлович перебазировался за стол, из чего я сделал вывод, что игра будет настольная.

«А также сложная и скучная», – додумал я до конца, когда он положил перед собой лист бумаги и начал что‑то на нём строчить.

Чай, к слову говоря, оказался весьма неплох, слегка отдавал жасмином. Благотворно воздействовал на нервную систему.

– Предположим, – подал голос Иван Карлович, – что от покинувшего нас Афанасия Архиповича осталось, скажем так, наследство. Неизрасходованные бюджетные средства.

– Действительно? – удивился я.

– Понятия не имею, хотя сильно сомневаюсь. Однако вот эта бумага, – Корш продемонстрировал мне густо исписанный лист, – убедит кого угодно в обратном. Да я, верите ли, сам сейчас впечатлился. Сердцебиение ускорилось, в глазах потемнело и ладони вспотели.

– Ах, вот какого толка вы игру предлагаете, – протянул я.

– Шахмат, увы, при себе не имею, так что будем крутиться с тем, что есть. Этот документ вам нужно будет как‑нибудь незаметно положить на стол к одному из наших уважаемых кандидатов.

– А второму? – спросил я.

– Мгновение, Михаил, мгновение. – Иван Карлович начал заполнять второй лист.