Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 128 страниц)

Глава 9
По следу одержимого

Церковь Михаила Архангела мы увидели издалека. Пять золотых куполов и колокольня возвышались над селом, служа ориентиром извозчику.

«Красиво, – прокомментировал Захребетник, разглядывая храм моими глазами. – Умеют же строить, когда захотят. Я хочу посмотреть, что там внутри».

«А разве тебе можно…»

«Ты меня что, за мелкого беса принимаешь? – перебил он меня со смехом. – Думаешь, меня на пороге скрутит в корчах? Пффф!»

Он перехватил управление и обернулся к Ловчинскому.

– Давай разделимся, чтобы быстрее отца Василия найти. Я в церковь загляну, а ты посмотри вот там, – Захребетник указал на строения за церковью. – Очень похоже, что это его дом.

– Без проблем, Миша.

«Ну что, посмотрим на твоего тёзку?» – спросил Захребетник, подходя к церкви.

Оказавшись внутри, он на несколько мгновений замер. Осмотрелся и прямиком направился к иконе Архангела Михаила. Остановился напротив и стал буравить её взглядом, смотря в глаза нарисованному архангелу. Я не понимал, откуда у Захребетника такой интерес, но не мешал ему. Коли уж он может войти в храм, то пусть делает что хочет.

«Непохож, – наконец хмыкнул Захребетник. – Даже близко непохож».

«А ты прямо в курсе, как он выглядит?»

«Представь себе, в курсе, – рассмеялся он. – Встречался, знаешь ли, и не раз. Видел во всей славе и силе, как говорится».

Голос Захребетника сделался странным, гулким и возвышенным.

«Он архангел, Миша. Первый, вставший против мятежных ангелов. О, ты и представить себе не можешь его мощь и его гнев! Небесный архистратиг, сражавшийся с Сатаной, когда тот поднял бунт. И низвергнувший его вместе с падшими ангелами. Он тот, кто призовёт мёртвых на Страшный суд и будет плакать о судьбе их».

Когда он замолчал, тишина показалась мне оглушительной.

«Впрочем, я зря пеняю иконописцу: с помощью обычных красок и не передать его внешность».

Резко вернув мне управление, Захребетник буркнул: «Я посмотрел всё, что хотел. Иди, там Ловчинский уже нашёл вашего эксперта».

Прежде чем уйти, я купил у старушки свечу и поставил её возле раскритикованной иконы. Может, Захребетнику она и не понравилась, а вот мне пришлась по душе.

* * *

Отец Василий оказался сухоньким священником с добрыми глазами и отеческой улыбкой. Но когда он увидел меня, то взгляд его стал пристальным и пронизывающим, будто он просвечивал меня икс‑лучами. Мне даже показалось, что он разглядел во мне Захребетника и сейчас начнёт его изгонять.

«Пф! – Захребетник фыркнул. – Изгонялка не отросла на меня замахиваться».

Он мысленно изобразил, как демонстративно отворачивается от батюшки. И тот это почувствовал! Отец Василий удивлённо поднял брови, моргнул несколько раз и тряхнул головой, словно прогоняя наваждение. Пожал плечами и спросил:

– Чем могу быть полезен господам из Коллегии?

– Мы к вам по рекомендации нашего коллеги, Цаплина Игоря Владимировича. Он сказал, что вы лучший специалист по одержимости.

– Игорь Владимирович мне льстит. В меру своих скромных сил, – он улыбнулся, – я немного разбираюсь в вопросе и занимаюсь изгнанием бесов из одержимых. И проконсультирую вас, если это будет возможно.

Ловчинский уже хотел пуститься в объяснения, но я молча достал коробочку с медальоном и протянул священнику.

– Что это у вас?

Он откинул крышку, и его взгляд тут же стал жёстким и холодным. А губы сжались в тонкую ниточку.

– Очень интересно.

Рука священника скользнула над артефактом, и воздух задрожал под его ладонью. Медальон звякнул, подпрыгнул на месте и окутался тёмной дымкой.

– Куда⁈

Худые пальцы сжались, и дымка вспыхнула язычками пламени. Секунда – и медальон замер на дне коробочки. Отец Василий встряхнул рукой и захлопнул коробочку.

– Этот артефакт я у вас изымаю, – строго заявил он.

Ловчинский возмущённо вскинулся, но священник остановил его жестом. Он будто преобразился и теперь уже казался не добрым сельским батюшкой, а строгим инквизитором.

– Чёрная магия и проклятые вещи, действием касающиеся души человеческой, находятся в ведении Церкви. Надеюсь, вы не будете оспаривать эти пункты Уложения?

– Не будем, ваше высокопреподобие, – разочарованно вздохнул Ловчинский. – Однако эта вещь является уликой. И не в простом расследовании, а в деле о поджоге в московском управлении Коллегии.

– И о магическом воздействии на государева служащего, – добавил я. – Сами понимаете, ваше высокопреподобие, мы не можем просто так отдать её.

Отец Василий кивнул, одобряя мои слова.

– Поверьте, я изымаю артефакт не по своей прихоти. Даже разряженный, он представляет опасность для обычного человека. Я выпишу вам бумагу от епархии, чтобы к вам не было претензий.

– И нам всё ещё нужна ваша консультация, чтобы выйти на след того, кто подсунул этот медальон нашему сотруднику.

На пару секунд он задумался.

– Понимаю и расскажу вам всё, что смогу. Взамен же попрошу об одной вещи: вы должны будете уведомить меня, когда найдёте колдуна.

Мы с Ловчинским переглянулись. Всё понятно – у батюшки и его коллег будут свои вопросы к этому господину. И пожалуй, такой союзник нам пригодится, если это окажется придворный ювелир. Против Церкви партия вдовствующей государыни не сможет играть в открытую.

– Конечно, ваше высокопреподобие. Мы обязательно сообщим, когда выйдем на его след.

– Тогда идёмте, – отец Василий улыбнулся, превращаясь обратно из инквизитора в улыбчивого батюшку, – выпьем чаю, и я попробую вытащить из медальона подробности.

Чай у него оказался выше всяких похвал, а яблочное варенье пахло летом, теплом и ярким солнцем. Пока мы чаёвничали, отец Василий интересовался здоровьем Цаплина, сокрушённо качал головой и обещал послать ему какие‑то настои для лечения. И лишь осушив пару стаканов, он взялся за коробочку с медальоном.

– Так‑так, посмотрим, что я смогу вытащить.

Он долго сидел над проклятым артефактом. Тыкал его пальцами, смотрел то одним глазом, то другим. Чертил над ним в воздухе какие‑то символы, принюхивался и шептал что‑то одними губами. На лбу у него выступили бисеринки пота, а руки под конец «диагностики» еле заметно дрожали.

– Что же, – священник устало откинулся на спинку стула, – очень хорошо, что вы приехали ко мне сразу. Давненько я не встречал такого опасного проклятия.

Мы с Ловчинским обратились в слух, а отец Василий налил себе чаю и принялся рассказывать.

– Артефакт, без сомнения, сделан в европейской традиции. Колдун обучался не у нас, его работа больше похожа на образцы из германских княжеств. Впрочем, это может быть и Северная Италия. Но изготовлен медальон здесь, в России. Причём работа свежая: от года до двух, не больше.

Мы с Захребетником поставили галочку в пользу придворного ювелира.

– Как эту штуку пронесли через магическую охрану? – спросил Ловчинский.

– Самым обычным образом. Артефакт находился в спящем состоянии и не проявлял опасных эманаций. Думаю, активация произошла в тот момент, когда человек попытался его выложить. Но он был обречён с первой же минуты, только прикоснувшись к проклятой вещи.

– А что было внутри? – пришёл мой черёд задавать вопросы.

– В каком смысле?

– Ну, там же была заключена какая‑то сущность, верно? Которая и захватила человека, сделав одержимым. Это какой‑то бес или злой дух?

Священник пожевал губами.

– Была, верно. Если вам интересны такие подробности, то это был хуапигуй. Один из тёмных духов с Востока.

– Китай? – не удержался Захребетник.

– Да, Китай, – отец Василий кивнул. – Оттуда везут много разных «диковинок», среди которых попадаются весьма неприятные.

Я поставил вторую галочку напротив ювелира. Улики, конечно, косвенные, но прямо указывающие на любителя иероглифов.

Мы ещё немного помучили отца Василия вопросами, но ничего, что помогло бы найти заказчика, не услышали.

– Церковь, – сказал он нам на прощание, – не меньше вашего хочет увидеть создателя этого артефакта. Так что я жду от вас весточки, когда вы выйдете на его след.

* * *

– Предлагаю искать обычным образом, – предложил Ловчинский, пока мы катили обратно в Москву. – Старые добрые методы, в отличие от магии, никогда не подводят.

– Согласен. С чего начнём?

– Поедем к нему домой. Опросим родных, узнаем, с кем он общался в последнее время, не было ли странностей в поведении. Пройдём всю цепочку и найдём, кто подсунул Воробьёву амулет.

Так мы и сделали, не откладывая в долгий ящик. Но с первых же слов вдова Воробьёва нас огорошила:

– Ничем не могу вам помочь. Последние три месяца он не жил здесь и не общался со мной.

Женщина окатила нас ледяным взглядом.

– Почему?

– Это личное. – Она поджала губы. – Я бы не хотела об этом говорить.

– Елена Викторовна, вы не совсем понимаете положение дел. Смерть вашего мужа произошла при очень неприятных обстоятельствах. Идёт официальное расследование, и если вы не желаете рассказывать нам в домашней обстановке, мы будем вынуждены вызвать вас в Коллегию официально. Поверьте, там не слишком уютная обстановка, да и нам придётся спрашивать вас по‑другому.

Воробьёва не стала упорствовать, нет. Вместо этого она просто разрыдалась. Нам пришлось почти четверть часа успокаивать её, чтоб узнать обстоятельства произошедшего.

Полгода назад у них начались размолвки с мужем. Он стал резок, раздражителен и холоден. Стал часто задерживаться на работе и уезжать в выходные по делам. В конце концов оказалось, что у него появилась молодая любовница. А ко всему выяснилось, что он заложил имение и спустил на неё все деньги. Разразился скандал, и Воробьёв съехал.

– К ней! Представляете? Взял и стал с ней жить, рассорившись со всей роднёй!

Адрес этой самой любовницы мы тоже выяснили. И сразу же отправились туда, собираясь допросить и её.

* * *

Воробьёв снимал для себя и своей пассии меблированные комнаты в доходном доме на Маросейке. Место престижное и весьма недешёвое. И никого «с улицы» туда не пускали и обсуждать постояльцев не собирались. Но стоило помахать красными корочками Коллегии, как швейцар превратился в саму любезность, а хозяйка дома выскочила к нам навстречу и готова была во всём нам содействовать.

Увы, но любовница Воробьёва ещё вчера вечером упорхнула из гнезда.

– Съехала, ваше благородие. С вещами, аж пять чемоданов добра набралось, – наябедничала хозяйка.

Комнаты мы обыскали, но обнаружили вещи только покойного Воробьёва. В которых мы не нашли ни единой зацепки. А его любовница не оставила нам даже случайно оброненной заколки.

По подсказке Захребетника я приказал позвать горничных. И мы с Ловчинским побеседовали с каждой наедине. Он им улыбался и обаял своей харизмой, а я задавал вопросы по нашему делу. И наши старания дали результат.

– Приходил к ним три дня назад, – рассказала одна из горничных, – усатый господин, с тросточкой и в котелке. На вид приличный, а как зашёл, так они чуть ли не кричать начали. Я специально не подслушивала, не подумайте, но в коридоре всё слышно было.

– О чём они говорили?

– Постоялец наш, Ипполит Валерьянович, кричал, мол, знаешь, где я работаю? Да я тебя арестую сейчас самолично и на каторгу отправлю. А тот, усатый, ему отвечал: руки у тебя коротки меня арестовать. А ты у меня вот, в кулаке весь. Я тебя за самое дорогое держу, значится, за деньги. Все твои долги у меня, до копеечки выкуплены. Я тебя по миру могу пустить и в долговую тюрьму до самой смерти законопатить. Ты, такой‑сякой, от позора никогда не отмоешься и сдохнешь в нищете. Так что никуда не денешься, сделаешь всё, что тебе скажу.

– А женщина, та, что с Ипполитом Валерьяновичем жила, она ничего не говорила?

– Нет, даже слова не сказала. Пока они ругались, она коридорного вызвала и приказала самовар с чаем принести.

Отпустив горничную, Ловчинский задумчиво потёр подбородок, несколько секунд пялился в потолок, а затем щёлкнул пальцами и вскочил.

– Вот что, Миша. Ты здесь заканчивай с прислугой, может, что‑то ещё выяснишь. А я съезжу кой‑куда. Если этот тип долги Воробьёва скупил, то всегда следы можно найти, если знать, где искать.

– И ты знаешь?

– А как же, – он довольно прищурился. – Есть у меня знакомцы, кто в этих делах разбирается. Давай тогда вечером, как закончим, встретимся в той ресторации возле управления.

Напрашиваться с ним смысла не было – такие деликатные дела обсуждают один на один, без посторонних. Так что я продолжил опрашивать прислугу. Но, увы, так больше ничего интересного и не узнал. Только выслушал пересказ той ссоры Воробьёва с усатым господином ещё в двух вариантах.

«А давай‑ка, Миша, вниз спустимся и со швейцаром поговорим».

«Думаешь, он с улицы разговор слышал?»

«Это вряд ли. А вот кое‑что другое он вполне может знать».

Захребетник перехватил управление, попрощался с хозяйкой доходного дома и направился к выходу. Швейцар хотел открыть перед ним дверь, но Захребетник остановил его жестом.

– А скажи‑ка, любезный, ты вчера дежурил?

– Я, ваше благородие.

В руке Захребетника появилась купюра.

– Видел, как уезжала барышня из пятнадцатой квартиры?

– Как есть, ваше благородие. Я ей сам извозчика звал да чемоданы грузил.

– А куда она отправилась, узнать нельзя?

– Почему же нельзя, очень даже можно.

Купюра перекочевала в ладонь швейцара.

– Иваныч, что её отвозил, всё помнит, а ежели его уважить, так и вам расскажет.

– Зови своего Иваныча. Скажи, не обижу, щедро награжу за помощь.

«Учись, Миша, как с людьми работать надо», – шепнул мне Захребетник.

Глава 10
Знакомый хвост

Извозчик Иваныч не стал упираться, взял деньги и отвёз меня к другому доходному дому. Только на другом конце Москвы и гораздо более дешёвому. И здесь снова проявили свои волшебные свойства красные корочки. Стоило мне их показать, как я сразу узнал, что сударыня Богомолова заехала вчера в заранее снятую комнату, никуда не выходила и даже обедала у себя.

– Проводить вас к ней? – услужливо предложил мне хозяин доходного дома.

– Не стоит, сам найду. Дубликат ключа от её двери есть?

– Конечно‑конечно, как не быть. Вот, пожалуйте, для таких случаев и держим.

Захребетник, так и не вернувший мне управление, поднялся на третий этаж. Отпер дверь, вошёл внутрь и тут же запер за собой замок.

«Чтобы не сбежала наша птичка, – хмыкнул он. – Ну‑с, где она сама?»

В небольшой гостиной на диване сидела миловидная, но слегка потрёпанного вида барышня в неглиже. С покрасневшими глазами, распухшим носом и бутылкой дешёвого шампанского в руке. Судя по отсутствию бокала, пила она прямо из горла, как заядлый пьяница.

– Вы кто? – Она попыталась сконцентрировать на мне мутный взгляд. – Подите вон, я никого не принимаю!

– Однако я уже тут, сударыня, – Захребетник осклабился. – И никуда уходить не собираюсь.

– Что вам угодно?

– Мне угодно, чтобы вы рассказали о своём любовнике Воробьёве. Вы ведь его смерть оплакиваете?

– Я ничего не знаю! – заверещала она и швырнула в меня бутылкой. – Уйдите, я не желаю с вами разговаривать!

– Ну‑у‑у, милочка, – Захребетник рассмеялся. – От вашего желания сейчас ничего не зависит.

Одним рывком он преодолел расстояние до дивана и схватил девицу поперёк туловища. Не обращая внимания на крики, отнёс её в ванную и принялся поливать ледяной, слегка ржавой водой из‑под крана. Визжала она так, что у меня заложило уши. Зато и в чувство она пришла всего за несколько минут.

– Вытирайся, – кинул ей полотенце Захребетник, – и поговорим.

– Выйдите, – шмыгнула она носом, – я не терплю, когда подглядывают.

– Я не подглядываю, дорогая моя, – Захребетник оскалился. – А даю тебе привыкнуть – когда поедешь на каторгу, там у тебя личной ванны не будет.

И всё же он дал ей переодеться, а затем устроил жёсткий допрос, выпытывая всю подноготную. Переспрашивая и уточняя все детали.

Прошлой весной Богомолова оказалась в отчаянном положении. Её выгнали с работы гувернанткой якобы за то, что строила глазки хозяину дома. Рекомендательных писем не дали, так что найти новое место она быстро не смогла. А тут ещё родители заболели, и нужны были деньги, чтобы послать им в провинцию. В этот момент появился её шапочный знакомый Корякин. И предложил помочь в обмен на некоторую службу. Она должна была окрутить некоего пожилого господина и сделаться его любовницей. Корякин дал денег, приодел бывшую гувернантку и устроил ей будто бы случайное знакомство с Воробьёвым.

– И что, Воробьёв вот так сразу в тебя влюбился? – Захребетник с сомнением оглядел барышню. – Что‑то ты не похожа на писаную красавицу.

– Он мне брошку дал, волшебную, – хныкнула Богомолова. – И флакончик духов, чтобы на Ипполита пшикнуть.

После такого воздействия Воробьёв превратился в безнадёжно влюблённого, действуя строго по пословице «седина в бороду, бес в ребро».

– Обещал, что разведётся и на мне женится, – всхлипывала Богомолова.

По указке Корякина она требовала от любовника дорогие подарки, съездила вместе с ним на воды в Баден‑Баден, получала драгоценности. Богомолова радовалась новой жизни и думала, что обрела своё счастье.

Но три дня назад Корякин лично пришёл, чтобы поговорить с Воробьёвым.

– Я его пускать не хотела, – шмыгнула она носом. – А он на меня рявкнул, дал пощёчину и вошёл.

«Чуешь, Миша? Пожар в управлении готовился давно – девицу под Воробьёва подложили заранее. А ты своими действиями по нефриту заставил их ускориться».

– Дальше!

Корякин потребовал у Воробьёва, чтобы тот пронёс в Коллегию магический медальон.

– Он не хотел соглашаться. Корякин ему долгами грозил, обещал, что того из Коллегии выгонят. А у Ипполита сердце больное. Он за грудь схватился, чуть не помер. И согласился.

Богомолова в очередной раз залилась слезами.

– Садись и пиши, – приказал Захребетник.

Под его диктовку девица написала явку с повинной, описав всё происходящее.

– Никуда уезжать не смей, – велел ей Захребетник. – Выступишь свидетельницей, когда до суда дойдёт. Дай руку!

Он схватил её за ладонь и пальцем нарисовал на запястье странный символ, вспыхнувший бледным огнём.

– Это метка. Если сбежишь – я тебя по ней из‑под земли достану. Тогда точно на каторгу отправлю как соучастницу. Поняла?

– Никуда не поеду, здесь буду ждать.

Прежде чем уйти, Захребетник велел ей:

– Все драгоценности, что Воробьёв тебе подарил, вернёшь его жене.

Богомолова часто закивала. В глазах у неё стоял страх и ужас от одного вида Захребетника.

* * *

Когда я добрался до ресторации, Ловчинский уже сидел там и ужинал здоровенным ростбифом.

– Нашёл! – радостно сообщил он мне. – Нашёл я, кто долги Воробьёва скупил.

– Дай угадаю. Некто Корякин?

Ловчинский закашлялся.

– Как ты узнал⁈

– Плотно поработал со свидетельскими показаниями.

– Молодец. – Ловчинский налил себе из пузатой бутылки. – А ты знаешь, что это за тип?

– Увы, только фамилию.

– Вот! А я выяснил.

Ловчинский слегка потянул паузу и объявил:

– Помощник придворного ювелира. Розенкранц, говорит тебе что‑нибудь фамилия?

И, глядя на выражение моего лица, кивнул.

– Чуешь, откуда ветер дует? Похоже, мы с тобой раскопали очень неприятную политическую интригу. Кто‑то там, наверху, против Коллегии козни строит. И нашего нового начальника потопить хочет. Завтра Коршу доложим, и пусть решает, что дальше делать. Но я бы в это дело лезть просто так не стал. Можно так по шапке получить, что потом до пенсии где‑нибудь на Камчатке служить будешь.

«Это мы ещё посмотрим, кто по шапке получит, – заявил Захребетник. – И это точно будем не мы».

Я вздохнул и заказал себе ужин. И постарался больше не думать о ювелире – посмотрим, что скажет Корш, тогда и будем что‑то решать.

* * *

Шагая следующим утром на службу, я думал о том, что оказался в положении довольно щекотливом.

С одной стороны, Ловчинский вёл расследование вместе со мной, и, по‑хорошему, следовало бы рассказать ему о моих подозрениях в адрес Розенкранца. Узнает Володя, что я утаивал от него информацию, – обидится насмерть из‑за недоверия. А с другой стороны, во время предыдущей нашей беседы Корш открытым текстом сказал, что афишировать эти подозрения не следует.

«Да чего ты страдаешь, – фыркнул Захребетник. – На доклад ведь вы с Ловчинским пойдёте вместе. Корш обо всем узнает, а дальше уж пусть решает сам, что можно рассказывать Ловчинскому, а что нельзя».

«И то верно».

Я повеселел.

В управлении вовсю кипела работа: пострадавшие от пожара помещения мыли и красили. Копотью пахло всё ещё сильно, хотя частично запах выветрился.

– Вторые сутки возятся, – доложил мне охранник. – Приказали его превосходительство, чтобы до конца недели всё вернули в прежний вид.

– А его превосходительство уже на месте?

– Никак нет. Доложить, когда придут?

– Будь любезен.

– Слушаюсь! Михаил Дмитрич, вы на боковую лестницу ступайте. Лифты пока не работают, а на центральной краску со стен обдирают, грязища там – жуть.

Я кивнул.

Шагая по коридору, обогнал низенького плешивого господина, начальника первого отдела, который разговаривал с Шурой Кроликовым.

– … Вы только подумайте, Шура! Десять кубиков малахириума приказано выделить на собственные нужды. И с пятым отделом договориться насчёт сотрудников, которые помещения магией почистят, чтобы копотью не воняло. Я ещё переспросил: верно ли, ваше превосходительство, я понимаю? Прямо‑таки десять кубиков? А они глазами как сверкнут! Ежели, говорят, вы сомневаетесь в моих способностях к простейшей арифметике, милости прошу пересчитать самостоятельно. Я говорю: да что вы, нисколько не сомневаюсь! Просто за экономию малахириума наш отдел всегда поощряли. Вот мы, так сказать, и стараемся, от месяца к месяцу сокращаем расходы. Тут их превосходительство уже вовсе осерчали. Поощрять, говорят, следует не за экономию, а за грамотное распределение ресурсов! А что может быть разумнее, нежели создание для сотрудников комфортных условий работы? Вам самому‑то нравится копотью дышать? Я говорю: никак нет! Ну вот, его превосходительство говорят: в таком случае извольте выполнять поставленную задачу… Я, конечно, малахириум выделил, моё дело маленькое. А только очень уж это странно, Шура. Вот при Иване Ивановиче с Иваном Никифоровичем всё понятно было! Больше малахириума сэкономишь – больше премию получишь. А теперь… – Начальник первого отдела раздосадовано махнул рукой. – Мало того что третьему отделу приказано нормы расхода малахириума увеличить, так ещё и какие‑то собственные нужды! Это ж сколько изменений теперь в отчётность вносить! Уму непостижимо.

– И не говорите, Демид Демьянович, – подхватил Шура. – Странные дела у нас нынче творятся, исключительно странные! Мне, к примеру, их превосходительство приказали амулетами заниматься. А они ведь что ни день, то новые поступают. Разве же это можно закончить когда‑нибудь, скажите на милость? А покуда я с артефактами занят, столько событий произошло! У госпожи Муромцевой из делопроизводства юбилей был. У госпожи Свистоплясовой из второго отдела двойня родилась! И всё без меня…

– И день взятия Бастилии впустую прошёл, – загоготал Захребетник. – Это уж вообще ни в какие ворота! Запиши в чёрную тетрадь, чтобы не забыть.

И горделиво прошагал мимо.

* * *

В нашем кабинете было непривычно пусто. Ни Цаплина, ни Колобка. Даже чайник, и тот пустой.

Я принялся возиться с чайником. Через пять минут, ровно в девять, в кабинет ворвался Ловчинский.

– Володя! А где у нас заварка? – огорошил я сослуживца.

Ловчинский озадаченно почесал в затылке.

– Да чёрт её знает. У Игоря в тумбочке посмотри. Или на столе, где он свою алхимию творит. Я‑то к чайнику сроду не прикасался.

– Вот и я…

Мы принялись искать заварку. В момент, когда Ловчинский издал победный вопль и извлёк из фаянсовой ступки для смешивания реактивов серебристый свёрток, зазвонил телефон.

Я снял трубку.

– Алло.

– Ваше благородие, Михал Дмитрич! – рявкнул охранник. – Прибегли со Смоленской доложить, что автомобиль взорвался. Магией, городовой говорит, так и прёт!

Я вздохнул.

– Кто владелец автомобиля? Жертвы есть?

– Владелец – князь Оболенский, только ехал не он. Сын ихний вроде. Сам ехал, без шофёра. Он и прежде, говорят, носился как оглашенный, нравилось мальчишке людей да лошадей пугать. Его уж в больницу увезли. А других жертв вроде нет, разве что осколками посекло маленько.

– Доносился сопляк, – проворчал Ловчинский. – Ладно, Миша, я на вызов. Поглядеть надо, что там за взрыв. Докладывать один пойдёшь.

Я кивнул, постаравшись ничем не выдать облегчения. Володя мне друг, конечно, но разговаривать с Коршем о Розенкранце лучше один на один, так спокойнее.

Скоро появился Корш. Взглянув на меня, улыбнулся.

– По глазам вижу, есть новости! Докладывайте.

Я принялся докладывать.

О долгах, которые наделал покойный Воробьёв, и о том, что выкупил его долги господин Корякин, оказавшийся, ни много ни мало, ближайшим помощником Розенкранца.

– Хоть вы меня убейте, Иван Карлович, а я убеждён, что за пожаром в управлении стоит Розенкранц, – закончил я. – Воробьёв работал на него!

Корш задумчиво покивал.

– Да, пожалуй. Убедили. Теперь осталась сущая ерунда – прижать Розенкранца.

– А разве же то, что его помощник выкупил долги Воробьёва, не доказательство?

– Отчего же? Доказательство вполне убедительное. Только вот доказывает оно вину не Розенкранца, а его помощника. Розенкранц же, разумеется, скажет, что к личным делам помощника касательства не имеет.

– А Корякин?

– А Корякин возьмёт вину на себя. Будет клясться и божиться, что сводил с Воробьёвым личные счёты или что‑нибудь в этом роде. Свидетельствовать против Розенкранца вы его не заставите, уж поверьте моему опыту.

– Почему?

– Потому что подобный поворот событий между Розенкранцем и Корякиным наверняка оговорен. Корякину обещано, что от тюрьмы его непременно откупят, в крайнем случае помогут бежать и за преданность хозяину хорошо заплатят. А вот если он посмеет произнести хоть слово обвинения в адрес Розенкранца, его достанут хоть в тюрьме, хоть во дворце у государя. И наказание последует лютое, Корякин умрёт самой мучительной смертью из всех возможных. – Корш вздохнул. – Поверьте, Михаил, я очень хорошо знаю, о чём говорю. Через помощника Розенкранца не достать.

Я едва не взвыл.

– И что же делать?

– Делать то, что полагается в таких случаях. Установить за Розенкранцем и Корякиным негласное наблюдение. Следить за ними постоянно, сутки напролёт. Где бывают, что делают, с кем встречаются, кто и когда к ним приходит. Набраться терпения и отрабатывать каждый адрес, каждого посетителя! Рано или поздно ниточка к нефриту потянется. И вот тогда уж наше дело – не зевать, брать негодяев с поличным. Вам всё ясно?

– Так точно, – вздохнул я.

Корш развёл руками.

– Увы, Михаил. Я понимаю, как сильно вам хочется арестовать Розенкранца немедленно, но в данном случае спешка отправит псу под хвост всю предыдущую работу. Со временем вы привыкнете к мысли, что в нашей профессии далеко не всегда следует действовать незамедлительно. Большая её часть состоит в том, чтобы наблюдать.

– Понял, Иван Карлович.

– Ступайте. Относительно слежки я распоряжусь сам, сейчас позвоню в сыскное. Там у Глеба Егоровича порядок, его орлы своё дело знают. С объектов наблюдения глаз не сведут.

– Благодарю, ваше превосходительство.

Я поклонился и вышел.