Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 117 (всего у книги 128 страниц)

Глава 9
Танатолог

О том, что судьбой арестованного Якова Чернова интересуется Тайный приказ, сообщать Ловчинскому я, в соответствии с распоряжением Корша, не стал. Просто сказал, что Иван Карлович просит уделить этому расследованию особое внимание, всё‑таки не каждый день у нас прямо на улицах волколаки перекидываются. В связи с чем начальник попросил подключиться меня.

Ловчинский обрадовался.

– Что, Миша, – ухмыльнулся он. – Давненько мы не работали вместе?

– Да не говори, – покачал головой я. – В последнее время всё, что успеваем, – поздороваться на бегу. Расскажи хоть, как дела у тебя? Как Мария?

– О, вот уж у кого жизнь ключом бьёт, – рассмеялся Ловчинский. – Да так, что и по мне прилетает. Она роман писать затеяла, представляешь?

– Да что ты говоришь! И о чём же?

Ловчинский поморщился.

– Да муть какая‑то. Что‑то там про бедную учительницу. Как она, сиротка, росла сперва у родственников, потом в пансионе, и все её обижали. А потом устроилась на службу к какому‑то боярину. И в усадьбе этого боярина черт‑те что творится. То вопли по ночам, то двери хлопают, то служанка подозрительная туда‑сюда шастает. Оно бы ничего, сочиняй да сочиняй, коли охота. Но ты понимаешь – привычку завела меня заставлять слушать то, что написала! А меня, хоть убей, больше чем на десять минут не хватает, засыпать начинаю. Она, конечно, обижается. Вот у Колобка пару уроков думаю взять. Он умеет дрыхнуть незаметно и храпеть неслышно…

Болтая, мы спускались из своего кабинета в подвал. Володя наконец закончил возню с документами по передаче дела Якова Чернова из полиции нам.

Чернов, взъерошенный и угрюмый, был похож на кого угодно, только не на опасного преступника. Он сидел на узкой кровати, прислонившись к стене и подтянув колени к подбородку. Смотрел в одну точку перед собой и мыслями был где‑то далеко.

– Тук‑тук, – негромко окликнул Ловчинский.

Мы с ним подошли к решётке, отгораживающей камеру. Чернов на кровати вздрогнул и обернулся.

– Куда меня? – глядя на нас, горько спросил он. – На каторгу? Или?.. – Он обвёл пальцем шею, изображая верёвку.

– Не дождёшься, – буркнул Ловчинский. – Ишь, разбежался!

Он, гремя ключами, отпер дверь. Вошёл и сел на единственный табурет. Я прислонился к стене позади него.

– Экий ты, Чернов, скорый! – продолжил Володя. – К твоему сведению, на каторгу, а тем более на виселицу, за здорово живёшь не отправляют. Сначала следствие должно пройти, потом суд.

– Да чего меня судить? – скривился Чернов. – Зачем время тратить? Я – оборотень, волколак! Когда переметнусь, себя не контролирую. Ну и, стало быть, это я… Машу.

Голос у него дрогнул. Парень закрыл лицо руками.

– Повесьте меня, и всё! – сдавленно прохрипел он. – Зачем сюда посадили, чего жилы тянете⁈

– А ну, прекрати истерику, – холодно сказал я. – Ты что, не услышал Владимира Сергеевича? Ты здесь сидишь потому, что идёт следствие. Его цель – отыскать преступника. Ты не обвиняемый, ты – подозреваемый! А для того чтобы снять с тебя подозрения, нам нужно во всём разобраться.

Чернов недоверчиво посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Ловчинского.

– А вы не врёте? Правда хотите разобраться?

Ловчинский вздохнул.

– Вот что, братец мой. Если ты думаешь, что у нас с Михаилом Дмитриевичем других дел нет, кроме как глупых мальчишек уговаривать, глубоко заблуждаешься. Один раз я тебе скажу, больше говорить не буду. Да, правда! И чем точнее ты сейчас ответишь на наши вопросы, чем подробнее всё расскажешь, тем лучше. Уяснил?

Чернов шмыгнул носом, отёр проступившие слёзы и кивнул.

– Поехали, – начал Ловчинский. – Ты был знаком с убитой, верно?

– Да. – Чернов опустил голову. – Мы на заимке жили, у отца моего лесопилка там. Мы – это наша семья, – пояснил он. – А Маша – в селе, где обычные люди. Вы не подумайте, мы не какие‑то там! Мы с людьми дружно живём. В село в лавку ходим, в церковь. Дети – в школу, чтобы читать‑считать учиться. А люди к нам на лесопилку приезжают, у отца хороший лес. С Машей мы дружили, ещё когда малые были. Потом, как подросли, я за ней ухаживать пытался, но Машка нос высоко задирала. Не потому, что я такой, просто она к себе парней вообще не подпускала. Говорила, что наша глушь – не для неё; её, мол, столица ждёт. Семья у них большая, но папаша помер три года назад. А мать, как Машка в Москву сбежала, перекрестилась – одним ртом меньше. А если в Москве хорошо устроится, то, глядишь, и помогать будет. Когда она сбежала, я хотел следом ехать, да батя не отпустил.

– Когда уехала Мария? – спросил я.

– Давненько уж. Ещё зимой, после Рождества. А я только весной выбраться сумел, Маша к тому времени уже два письма матери прислала. Писала, что нашла хорошее место в прачечной, на гладильной машине. Посылка от неё пришла: мамке платок, меньшим братьям‑сёстрам пряники. А я на конверте обратный адрес подглядел, откуда писано. И когда в Москву приехал, знал, где её искать.

– То есть отпустил тебя батя? – уточнил Ловчинский.

– Не, – Чернов вздохнул. – Он у меня строгий, не уломаешь. Я тайком сбежал. Он поначалу на меня в письмах ух ругался! После‑то уж, как понял, что всё равно не вернусь, перестал.

– Где ты работаешь?

– На бойне у купца Саврасова. Приказчик на меня не нарадуется. – Чернов невесело усмехнулся. – Силы много, туши разделывать могу хоть с закрытыми глазами. И мне хорошо, обрезками всегда сыт.

– Хозяин знает, кто ты?

Чернов набычился.

– Шутить изволите, ваше благородие? Конечно, нет. Я здесь с весны живу, понял уж, что Москва – не наше село. Там‑то люди к нашему брату привычные. А здесь чуть что – давай городового звать.

– Действительно, – фыркнул Ловчинский. – Подумаешь, большое дело – перекинувшийся волколак! А живёшь ты где?

– Там, – Чернов неопределённо махнул рукой. – Неподалёку от Маши. Я как в Москву приехал, первым делом её отыскал.

– Вы встречались? – спросил я.

Чернов понуро вздохнул.

– Не… То есть я‑то к ней ходил. Цветы дарил, подарки на праздники. То так, то сяк её уговорить пытался со мной гулять. А она – ни в какую! Отстань, говорит, не для того я в Москву сбегала, чтобы за своего деревенского замуж выходить.

– Но тем не менее надежды ты не терял, – сказал Ловчинский.

Чернов шмыгнул носом.

– Ну да. Думал, рано или поздно должна у неё эта дурь пройти. И вчера вот тоже… С цветами к ней шёл.

– С цветами? – удивился я. – Я думал, вас раздражают запахи.

Чернов покачал головой.

– Не все. Которые не сильные – ромашки там, колокольчики, – ничего.

– Ясно. Во сколько ты пришёл к Марии?

– Рано утром. Хотел застать до того, как на работу уйдёт. И в воскресенье позвать на Девичку на каруселях кататься. Пришёл, а хозяйка говорит: нету её. Дома сегодня не ночевала. Как ушла, говорит, вчера, так и не приходила. Я спрашиваю – где ж пропала‑то, а хозяйка говорит: моё какое дело, я за жильцами не слежу. Ступай, говорит, покуда городового не позвала, ходют тут всякие! Ну и вытолкала меня. Я ушёл. Думаю, пойду той дорогой, которой Маша на работу ходит, вдруг столкнёмся.

– Она так и работала в прачечной? – спросил я.

– Ага. Нравилось ей место, платили хорошо. И вот я, значит, шёл и вдруг запах почувствовал.

– Что за запах? – быстро спросил я.

– Её. – Чернов опустил голову. – Маши… Ни с кем бы не спутал. Думаю – где‑то рядом она! Бросился в переулок, за угол свернул. А там… – Он отвернулся. Справившись с собой, глухо проговорил: – Вы ж поймите! Я ведь, когда к ней кинулся, ещё не знал ничего! Думал, она жива. Схватил Машу, разглядывать начал, дыхание слушать. А когда понял, что всё, не помочь уже – завыл. На мой крик люди и прибежали. Видят – я на земле сижу, а на коленях у меня мёртвая девушка. Ну и давай орать: «Убил, убил!» Городового позвали… А дальше вы знаете.

– Знаем, – подтвердил Ловчинский. – Но скажи мне сам: как можно было тебя не арестовать? Если ты сидишь над растерзанным телом, с руками по локоть в крови?

– Не был я по локоть в крови, – огрызнулся Чернов.

– Как это – «не был»? – удивился я. – Мы тебя своими глазами видели! И ты ведь сам говоришь, что схватил убитую?

– Ну, схватил! Но крови там почти не было, я самую малость запачкался. Тогда внимания не обратил, а сейчас, как вы сказали, вспомнил.

Мы с Ловчинским переглянулись.

– А мы ведь место преступления толком не осматривали, – негромко заметил я. – И убитую тоже. Когда этот дурень перекинулся, не до того стало.

– Угу, – кивнул Ловчинский. – Сейчас займёмся. Всё отработаем, как по циркуляру положено. А ты вот что, Чернов! Коли говоришь, что грамотный, сейчас тебе принесут карандаш с бумагой. И давай‑ка: пиши во всех подробностях то, что нам рассказал. Если ещё какие детали вспомнишь, тоже пиши. Торопиться тебе некуда, излагай чётко и последовательно. Понял?

– Понял. Вы найдёте того, кто убил Машу? – Чернов мягко, по‑звериному спрыгнул с кровати на ноги и подошёл к нам. – Я бы сам отыскал, да меня здесь держат!

Я вздохнул.

– Ну чего ты несёшь? Как бы ты его отыскал? Даже с твоим нюхом, даже по свежему следу – в таком огромном городе это нереально.

– Искать – наша работа, – добавил Ловчинский. – Найдём! И не таких находили.

* * *

Первым мы посетили паталогоанатома.

– Что скажешь, Самуил Рудольфович? – спросил Ловчинский крошечного сухонького старичка в огромных очках.

Тело убитой, накрытое простынёй, лежало на металлическом столе. Старичок сидел за письменным столом у окна и заполнял бумаги.

– Скажу, Володечка, что случай весьма любопытный.

Самуил Рудольфович оторвался от своего занятия. Он положил ручку на подставку, поправил очки и посмотрел на нас.

– Тело почти обескровлено, но выглядит на удивление опрятно. Кожа девушки чистая, почти без следов крови. Раны, нанесённые жертве, безусловно, несовместимы с жизнью, и убийца пытался убедить нас, что умерла она из‑за них. Однако если бы девушку действительно растерзали, картина была бы иной, уж поверьте моему опыту.

Мы с Ловчинским переглянулись.

– Убийца знал, что за жертвой ухаживает волколак, и попытался свалить убийство на него? – сказал я.

Ловчинский пожал плечами.

– Может быть и так.

– Кроме того, – продолжил Самуил Рудольфович, – в теле присутствуют остаточные признаки магии.

– Вы, наверное, хотели сказать «на теле»? – поправил я.

– Я, Михаил Дмитриевич, всегда говорю только то, что хочу сказать, – обиделся старик. – Неточности формулировок не допускаю. Нет, именно внутри тела! Если вы приглядитесь как следует, увидите сами. Следы пока не исчезли, время у вас есть.

Мы с Ловчинским вооружились «регентами».

– Что за ерунда? – обескуражено пробормотал Ловчинский.

Я испытал схожие чувства. Сквозь «регента» видел, что тело девушки едва заметно светится. Но…

– Да, и впрямь очень странно! Если бы Свонкина владела магией и использовала её незадолго до смерти, свечение выглядело бы иначе. Оно было бы сосредоточено на руках, а не разлито по всему телу – это во‑первых.

– А во‑вторых, здесь какая‑то неочевидная магия, – проворчал Ловчинский.

Это я тоже заметил. Спросил у Захребетника:

«А ты чего молчишь?»

«Фу, – брезгливо прокомментировал он. – Ну и дрянь!»

«О чём ты?»

«О магии, которой её пропитали. Редкостная пакость, аж с души воротит».

«Пропитали? – переспросил я. – Как это?»

«Да откуда я знаю как? Может, кормили. Может, в ванне замачивали. Фантазии вашему брату не занимать».

«А зачем это делали?»

«Понятия не имею. Я не человек».

Захребетник обиженно замолчал.

– Что, Володечка, удивил я вас? – спросил патологоанатом.

– Удивили, – признал Ловчинский. – А схожих случаев вы не припомните? У вас же большой опыт!

– Увы, – Самуил Рудольфович развёл руками. – Ничего похожего встречать не доводилось.

– Жаль. Ну что ж, спасибо и на том. Отчёта от вас ждём, как обычно. А если заметите что‑то ещё…

– Непременно сообщу. Хотя вряд ли, конечно. Если я не буду знать, что искать. – Самуил Рудольфович посмотрел на нас так, будто пытался на что‑то намекнуть. – Вот если бы мне было позволено… Хотя бы в исключительных случаях…

– Нет, и не думайте, – отрезал Ловчинский. – Самуил Рудольфович, ну сколько можно! Сколько уж вы прошений писали, и каждый раз вам отказывают. А я в таких делах вообще ничего не решаю, моё дело маленькое.

– Так‑таки и маленькое? – Самуил Рудольфович хитро прищурился и посмотрел на меня. – А быть может, Михаил Дмитриевич за меня замолвит словечко? Он начальник боевого отдела, многократно отличавшийся при исполнении служебного долга. Господин Корш должен прислушаться. А, Михаил Дмитриевич?

Я пожал плечами.

– Не понимаю, простите. О чём речь?

– Идём, Миша! – решительно оборвал беседу Ловчинский.

Он взял меня за рукав и потащил к выходу.

– Подумайте над моим предложением, Михаил Дмитриевич! – высунувшись из кабинета в коридор, прокричал нам вслед Самуил Рудольфович. – Вы не пожалеете, уверяю вас!

* * *

– Чего он от нас хочет? – недоуменно спросил я Ловчинского, когда мы поднимались по лестнице.

– Да ну его, – буркнул Володя. – Он не только от нас, ко всем лезет. Пытается выбить из начальства согласие на оживление мертвецов.

– Чего⁈ – изумился я.

– Чего, чего… Рудольфыч – танатолог, – проворчал Ловчинский. – Сам себя так называет, мы уж даже слово выучили. Он бывший университетский профессор, медицину преподавал. Куча научных статей у него, книги писал, эксперименты ставил. И однажды до того доэкспериментировался, что научился покойников поднимать. Ненадолго вроде, но всё же. Ну и, понятное дело, кто‑то бдительный донос накатал. Это давно было, я тогда ещё в Коллегию не пришёл, мне Цаплин рассказывал. Он это дело и расследовал. Выяснил, что Рудольфыч работал без жертвоприношений и прочей дряни, корыстных целей не имел – чисто научный интерес. В общем, от каторги профессора отбил, условно ему дали. Но с университетской кафедры попёрли, конечно. И Цаплин уговорил Афанасия Архиповича, чтобы Рудольфыча к нам взять. С тех пор работает, нареканий нет. Даже магичить ему разрешили, хоть и с ограничениями. А он, вишь, не угомонится никак. Всё рассказать пытается, как бы мы тут все хорошо зажили, кабы ему позволили покойников поднимать. Какая, мол, польза была бы в нелёгком дознавательском деле! Каждый месяц начальству прошения подаёт.

– Н‑да, – только и сказал я.

«Ну вот, Миша, – загоготал Захребетник. – А ты Овечкина на службу брать не хотел! Цаплин, вон, некроманта – и того к делу пристроил. У нас ничего не пропадает!»

Глава 10
Проклятый старый дом

– А вот тебе и ещё одно подтверждение, что мальчишка сказал правду, – проговорил я, когда мы прибыли на место преступления.

Здесь ничего не изменилось. Та же грязь, те же обшарпанные стены и слежавшийся мусор. У дальней стены что‑то белело. Подойдя ближе, я увидел затоптанные в землю ромашки.

Сердце кольнуло. Я стиснул зубы. Постарался отогнать от себя воспоминание о том, с каким отчаянием бросился к нам Чернов. Эмоции сейчас – лишнее. Сейчас надо сосредоточиться на деле.

– Крови действительно почти нет. Патологоанатом прав: при тех ранах, которые нанесли девушке, её должно быть гораздо больше.

Ловчинский приподнял брови:

– Хочешь сказать, что её убили не здесь?

– Вероятнее всего. Хотел бы я знать, что за нечисть к этому руку приложила!

Ловчинский покачал головой.

– Не спеши судить, Миша. Велика вероятность, что первое решение было верным, и эта нечисть сейчас сидит у нас в подвале.

– То есть ты Чернову не поверил? Ты думаешь, он врёт?

Ловчинский вздохнул.

– Ох, Миша… Пойми: как бы ни был Чернов похож на нас с тобой, он всё же не человек. Он оборотень. А что происходит с оборотнями, когда перекидываются, – на этот вопрос самые лучшие из них, самые зрелые и здравомыслящие ответить не могут. Просто потому, что не помнят, они в этот момент в другое существо превращаются. А Чернов – пацан зелёный. Он может самым искренним образом верить в то, что говорит правду. А на деле – отшила его девка, он взбесился, перекинулся и её разорвал. Когда пришёл в себя, увидел, что над телом сидит. В башке с горя щёлкнуло, и он просто забыл, что перекидывался. Вот тебе и вся история. Старая как мир, ничего нового.

Я покачал головой:

– Не сходится. Если бы Чернов Свонкину разорвал, в крови тут было бы всё. Земля, стены, сам оборотень, в конце концов! А у него только руки запачканы были, и то несильно. И здесь крови почти нет.

– Ну вот это главная загвоздка, согласен, – буркнул Ловчинский. – И зацепиться не за что. Магические следы убийцы, получается – только те, что на теле Свонкиной. Здесь если и было что‑то, сейчас уже ничего не осталось.

– Значит, зацепки искать надо не здесь, – подвёл итог я. – Давай начнём с мотива. Почему убили Свонкину? Твою версию – убил Чернов на почве ревности – пока отложим. Грабёж тоже исключается, брать у неё нечего. Остаётся кто‑то, преследовавший цели, для нас пока не очевидные. Но я думаю, что убийца девушку знал.

Ловчинский кивнул.

– Согласен. Идём опрашивать домашних. Глядишь, прояснится что‑то.

* * *

Место, где проживала покойная Мария Свонкина, представляло собой дешёвый доходный дом. Полы в доме скрипели, окна не мыли, кажется, ни разу со дня постройки, электрического освещения не было, пахло нищетой и затхлостью. Я подумал, что зимой тут, должно быть, ещё и холодно.

– Девица была с виду вроде приличная, – бухтела хозяйка дома, карабкаясь с нами по грязной лестнице на второй этаж, где снимала комнату Мария Свонкина. – Вина не пила, мужиков не водила, оплату если и задерживала, то ненадолго. Хотя, с другой стороны, кто их, нынешних, разберёт? Кавалер ейный, который её убил, тоже с виду парень как парень. День‑деньской тут рядом с домом ошивался, я бы и не подумала никогда! А он, вишь, чудовищем оказался. В клочья её порвал.

– Это пока всего лишь предположение, – сухо сказал я. – Убийства никто не видел, вина Чернова не доказана.

Хозяйка всплеснула руками.

– Да чего же доказывать? И так всё ясно. Приревновал да убил.

– Приревновал? – быстро спросил Ловчинский. – К кому?

Мы вошли в комнату. Н‑да. Дом Дюдюкиной в Туле по сравнению с этими апартаментами – царский дворец. Всё, что влезло в тесную комнатушку, – кровать, сундук для одежды, колченогий стул да табурет с тазиком для умывания.

На окошке висела кисейная занавеска. Стены украшали картинки, вырезанные из журналов. Мария Свонкина всеми силами пыталась создать в своём убогом жилище подобие уюта.

– Да вроде был у неё какой‑то. – Хозяйка грузно плюхнулась на кровать и наблюдала оттуда, как мы осматриваем комнату. – В последние дни она радостная ходила. И мне сказала: ищите, мол, Ненила Спиридоновна, нового жильца. Я, мол, до конца месяца отсюда съеду.

– И что же вы? Начали искать? – спросил я.

Хозяйка махнула рукой.

– Да вот ещё. Я чай не девка, чтобы в сказки верить. Рассказать вам, сколько их тут таких побывало – которым кавалеры обещали золотые горы и луну с неба в придачу?

– А что это за кавалер‑то был? Вы его видели?

– Нет, – досадливо сказала хозяйка. – Не видала. Она говорила, что богатый и чуть ли не с титулом, сюда ему ходить невместно.

– Ясно, – буркнул Ловчинский.

Осмотр комнаты ничего не дал. Соседи Свонкиной, опрошенные нами, о её загадочном кавалере, как и квартирная хозяйка – слышать слышали, но видеть ни разу не видели.

– Значит, он специально тут не мелькал, – сказал я. – Если бы мелькал, о его существовании знали бы не только домашние, но и Чернов. И уж этот нам про соперника непременно рассказал бы.

– А может, этот так называемый кавалер потому здесь не мелькал, что он плод воображения Свонкиной, – проворчал Ловчинский. – Молодые дурочки любят себе богатых женихов выдумывать. И чтобы непременно с титулом.

Я вздохнул.

– Ладно. Идём в прачечную, где она работала. Может, там что‑то узнаем.

Но в прачечной нас ждал сюрприз. Хозяин, пожилой опрятный дядька в белом фартуке, фамилию Марии Свонкиной вспомнил не сразу. Потом, наморщив лоб и почесав в затылке, сказал, что да – работала у него такая. Но давно, еще зимой. И недолго. Месяца не проработала – уволилась.

– Почему? – спросил я.

Хозяин развёл руками.

– Да откуда же мне знать? Просто пришла да попросила: рассчитайте, мол.

Мы с Ловчинским переглянулись.

Очень интересно! Получается, что из прачечной Свонкина уволилась полгода назад, но никому об этом не сказала.

Мы беседовали с хозяином в небольшом помещении, где две девушки, глядя на пришитые в уголках метки, раскладывали по стопкам выглаженное бельё.

– Да как же вы её не помните, Федот Евсеевич, – влезла в разговор одна из девушек, подвижная востроглазая толстушка. – Маша Свонкина – это ведь та, которую давеча на Хитровке убили! У нас Бокова Анфиска там неподалеку живёт, рассказала. Жених Машкин оборотнем оказался. Представляете, страсть какая?

– А ну, не болтай, – прикрикнул на девушку хозяин. – Вам бы только языки чесать!.. Ничего я вам сказать не могу, господа хорошие, – поворачиваясь к нам, закончил он. – Даже не помню толком эту Свонкину. Девка как девка, ничего особенного.

– А с тех пор, как Свонкина уволилась, вы её не встречали?

Хозяин покачал головой.

– Нет. Хотя если бы и встречал, вряд ли бы запомнил.

* * *

– Вот что я тебе скажу, Миша. Пообедать нам надо, – объявил Ловчинский, когда мы с ним несолоно хлебавши вышли из прачечной. – Во время еды всегда умные мысли приходят.

– И ты наверняка знаешь где‑нибудь неподалеку отличную ресторацию, – усмехнулся я. – Угадал?

– Ох, господин Скуратов, ничего‑то от вас не скроешь! Не то чтобы неподалеку, на Хитровке приличных заведений не водится. Но ты ведь на автомобиле, быстро доедем.

Ответить я не успел.

– Господа! Постойте, господа!

Мы обернулись. За нами бежала толстушка из прачечной.

– Ох, – остановившись, девушка выдохнула и вытерла лицо уголком косынки. – Как вы быстро ходите, насилу догнала! Я при хозяине говорить не хотела. Он у нас строгий, не любит, когда болтают.

– Ничего. Зато мы очень любим, – ободрил девушку Ловчинский. – А в некоторых случаях за болтовню ещё и платим. Что ты хотела рассказать?

– Про Машу Свонкину. Это правда, что её жених убил? – девушка впилась в нас любопытным взглядом.

– Пока неясно, ведётся следствие. А что?

– Да интересно же! Чай не каждый день твоих подружек убивают.

– А вы дружили со Свонкиной? – спросил я.

– Ну, так… – Девушка помялась. – Она хорошая была, но толком мы не успели подружиться. Маша быстро уволилась. По секрету мне сказала, что хорошее место нашла, горничной в богатом доме. И хозяин уж такой красавчик, просто чудо! И на неё, кажется, глаз положил.

– А почему это был секрет? – удивился я. – Почему Маша никому, кроме тебя, об этом не рассказала?

– Ну… – Девушка задумалась. – Чтобы не завидовали, наверное. Не сглазили… Не знаю, я тогда не спросила. А в другой раз Машу уже только весной увидела.

– Весной? – переспросил Ловчинский. – Когда именно? В начале весны, в конце?

– После Пасхи, тепло уже было.

– А где ты её встретила?

– То‑то и оно! Вон там, – толстушка махнула рукой в сторону.

Мы с Ловчинским одновременно обернулись. Девушка указывала на двухэтажный каменный особняк, стоящий поодаль. За этим домом переулок заканчивался, дальше начинался пустырь.

– Там? – Ловчинский с удивлением присмотрелся. – В этом доме?

– Нет, что вы! Этот дом заколоченным стоит уж сколько лет. Я оттого и удивилась. Задержалась в прачечной, после праздника у нас всегда работы много. Степан Евсеевич, правда, не обижает, сверхурочные платит как договорено. А у меня мать больная, каждая копейка на счету. И вышла я с работы уже чуть ли не за полночь. Хоть и май, ночи не такие тёмные, а идти всё равно боязно. И я чуть не бегом бежала, чтобы поскорее из переулка выбраться да на улице оказаться. И вдруг вижу: навстречу кто‑то идёт! У меня аж сердце заколотилось. Кто тут, думаю, по ночам бродить может? Все добрые люди об эту пору спят! Собралась было назад в прачечную бежать, и вдруг песню услыхала.

– Песню? – уточнил я.

– Да‑да! Этот, который идёт, напевает. И голос не мужской, а девичий. Тут у меня от сердца отлегло. Бежать передумала, а скоро и голос узнала. Маша Свонкина! Идёт мне навстречу, будто не замечает. И так идёт беспечно, словно не ночь‑полночь кругом, а светлый день – ни воров, ни хулиганов не боится. Поёт себе да поёт, будто на гулянье собралась. Я говорю: здравствуй, Маша! Ты что тут делаешь в такой час? А она мне даже не удивилась, хотя мы уж сколько не видались. Здравствуй, говорит, Дуня. Кошку ищу. Кошка у меня пропала. Рыжая с белым пятнышком, не встречала ты? Я говорю: нет, не встречала. И зачем же ты её ночью ищешь? Их, кошек, ежели где схоронятся, то днём‑то поди найди! А она засмеялась и говорит: ничего, мол, моя кошка такая, что непременно найдётся. И дальше пошла, будто мы каждый день видимся и разговаривать нам не о чем! Я даже обиделась маленько. Спросила вслед: как живёшь‑то, Маша? Что там твой красавчик из богатого дома? А она обернулась и говорит: хорошо живу. Ты вот, Дуня, даже знать не знаешь, как бывает на свете жить хорошо! И снова смеётся. И видно, что не обманывает, ей и вправду хорошо, да только я от этих слов струхнула. В тот момент как раз луна вышла, светит на Машу. А лицо у неё бледное‑бледное, как у покойницы. А платье белое, будто под венец собралась, и от этого почему‑то ещё страшнее. И смех такой… Словно у помешанной. Я потом уж подумала, что, должно быть, выпила она. А что вином не пахло – так ветер в другую сторону, вот я и не почувствовала. Потому что, господа хорошие, где же это видано, чтобы по ночам кошек искать?

– Нигде не видано, – согласился я. – Маша, ты говоришь, шла тебе навстречу?

– Ну да. Я почему и удивилась. В прачечной нет никого, все давно разошлись. Особняк Калюжных заколоченный стоял, ещё когда моя мамка молодой была. А дальше пустырь, там вовсе делать нечего.

– Угу. А Маша с пустыми руками шла? Или, может, несла что‑то?

Дуня задумалась.

– Корзинка у ней была.

– Большая? – спросил Ловчинский. – Плетёнка, с какими на базар ходят?

– Нет‑нет, – Дуня помотала головой. – Махонькая такая корзиночка, с цветочный горшок. А ручка высокая.

– А что в корзинке лежало, ты не видела?

Я спросил без особой надежды на ответ, но Дуня отрапортовала бодро:

– Приметила. Пузырёк оттуда торчал. Другого ничего не видала, а пузырёк хорошо запомнила. Знаете, как в аптеках микстуру продают: горлышко холстиной замотано и бечёвкой перевязано. Я ещё спросить хотела – болен, что ли, кто? – да не успела. Маша быстро ушла, мы и не разговаривали толком.

Мы с Ловчинским расспрашивали словоохотливую девушку ещё с четверть часа, но больше никаких подробностей она не вспомнила. Получив от нас честно заработанный рубль и обещание непременно поймать убийцу, Дуня убежала.

– Интересные дела, – проворчал Ловчинский. – То у этой Свонкиной жених из богатого дома, то она по ночам шляется с аптекарской корзинкой…

– Корзинку, кстати, надо взять на заметку, – сказал я. – И окрестные аптеки опросить. После Пасхи не так уж много времени прошло, вдруг кто‑то вспомнит Свонкину.

– Это непременно, – кивнул Ловчинский. – А сейчас понять бы, какого чёрта она тут делала ночью? Не в самом же деле кошку искала.

Мы подошли к заколоченному особняку. Каменный, крепкий, он и сейчас смотрелся внушительно – хотя выглядел давно заброшенным.

Забор соседи растащили на дрова, остались только железные столбы. Краска на фронтоне и колоннах облупилась, ступени крыльца прогнили, даже замок на двери проржавел. Палисадник зарос крапивой и бурьяном.

– Ты знаешь что‑нибудь про этот дом? – спросил я.

– Калюжных? – Ловчинский пожал плечами. – Знаю то же, что и все. Когда‑то богатое семейство было – хотя, по слухам, не самые милые люди. Чайную мануфактуру они держали. А потом отчего‑то дела кувырком пошли. Последний хозяин то ли застрелился, то ли повесился, наследников не осталось. После этого дом вроде бы государевой казне отошёл. Но тут уж, сам понимаешь, не поручусь, проверять надо. А что? Неужели ты думаешь, что Свонкина для чего‑то пробиралась в этот дом?

– Я думаю, что все, кто её знал, были абсолютно уверены, что она продолжает работать в прачечной, – глядя на заколоченную дверь, медленно проговорил я. – А это значит – что? Это значит, что Свонкина каждый будний день с самого утра уходила куда‑то сюда. Я думаю, что Чернов не раз провожал её чуть ли не до дверей, и если бы она ходила куда‑то ещё, об этом знал бы. Но Чернов абсолютно уверен, что Свонкина работала в прачечной. Хотя там она не появлялась с зимы, и никто из девушек, кроме этой Дуни, на которую наткнулась случайно, её не видел… Хм‑м! А ну, идём.

Я, а за мной недоумевающий Ловчинский, вернулись к прачечной. Просторный двор перед ней и справа от неё был весь завешан бельём – так, что даже самого строения не разглядеть.

– Смотри, – показал я. – Допустим, что Свонкина сюда действительно приходила. Но шла она дальше в прачечную или нет – с дороги не видно, всё загораживает бельё. Ты ведь меня не видишь?

Говоря, я на ходу скрылся за развешанными простынями.

– Нет, – откликнулся Ловчинский, оставшийся на дороге. – Но куда же она, по‑твоему, шла?

Я, остановившись, присвистнул.

– Иди сюда. Покажу.