Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 75 (всего у книги 128 страниц)

Глава 21
Братство колец

Только я вошёл домой с детьми, как нам навстречу выбежала Принцесса. Малыши даже не успели испугаться – так быстро она их обнюхала, облизала и втёрлась в доверие. Так что через несколько минут они вели себя как старые знакомые.

Ирина Харитоновна, увидев, с кем я пришёл, удивлённо вздёрнула брови. Но не стала ничего спрашивать, а лишь поинтересовалась, подавать ли обед. Чуть позже, когда дети доедали десерт, я поговорил с ней. И попросил узнать, не сдаёт ли кто по соседству жильё, чтобы неделю пожить там с детьми, пока я не определю их на учёбу.

– Господь с вами, Михаил Дмитриевич! – всплеснула Ирина Харитоновна руками. – Да неужто я вас с детьми выгоню? Найдём где их положить, даже не беспокойтесь.

Появившийся чуть позже Зубов, увидев детей, и виду не подал, будто так и надо. Но потом отозвал меня в сторону и спросил:

– Миша, это что, твои дети?

– В некотором роде.

– Ну ты даёшь! – Гусар обрадовался непонятно чему. – Когда только успел? А ведь такой тихоня, такой правильный. В тихом омуте черти водятся, да?

– Гриша, оставь свои инсинуации, пожалуйста. Это не мои дети, – я выделил последнее слово голосом, – в прямом смысле. Их родители погибли, и волей случая, так сказать, мне выпало быть их опекуном.

– Да? – Зубов посмотрел слегка обиженно. – Ну так бы сразу и сказал, а то путаешь меня. Слушай, так нам надо другую квартиру искать. Здесь им тесновато будет. Жаль, конечно, оставлять Ирину Харитоновну, она отличная хозяйка, но детям нужен простор, а не наша холостяцкая берлога.

– Нет, ничего такого не требуется. Уже есть договорённость, что они будут учиться с проживанием. Только несколько дней здесь побудут, пока я формальности все улажу. Извини, если тебя побеспокоим.

– Ты меня за бесчувственного чурбана не держи, Миша. Дети есть дети. Что я, не понимаю?

По совету Захребетника я сводил детей погулять вместе с Принцессой, чтобы отвлечь их от случившегося. По дороге мы зашли в кафе, и я накормил их мороженым. Дети хоть и чуть‑чуть повеселели, но держались настороженно, впрочем, другого ожидать было сложно. В любом случае я не жалел, что всё так обернулось, – они‑то ни в чём не виноваты. Кто знает, может, из них вырастут хорошие люди?

«Вырастут, – вылез Захребетник. – Если приложишь руку к их воспитанию».

«Угу, если со своей службой найду на это время».

На следующее утро курьер привёз документы, и я умчался устраивать судьбу подопечных. Пришлось убить весь день, чтобы уладить кучу формальностей. Всё оказалось крайне непросто. Бояре, как отдельное сословие, формально подчинялись персонально государю. А по факту существовали вне правового поля государства. И на официальные институты власти плевать хотели с высокой колокольни, решая внутренние дела и проблемы между родами по старинным обычаям и фиксируя договорённости в Совете господ. Так что когда чиновники узнавали, что я душеприказчик несовершеннолетних наследников боярского рода, то сперва впадали в ступор, а затем начинали юлить, чтобы не решать скользкий вопрос. Даже мои красные корочки не могли привести их в чувство и заставить работать.

Спас меня появившийся седоусый дядька в чёрной форме Тайного приказа.

– Скуратов? – кивнул он мне. – Идёмте, сейчас решим ваш вопрос.

Стоило ему войти в очередной кабинет, как чиновники принимались бегать, словно дрессированные собачки в цирке. И бумаги оформлялись с молниеносной скоростью, и подписи с печатями появлялись как по волшебству.

Захребетник с интересом наблюдал за чёрным и задумчиво хмыкал.

«Жалеешь, что не в то ведомство меня запихнул?» – спросил я.

«Пффф! – он рассмеялся. – Ещё чего. Я, Миша, в таких делах не ошибаюсь. Посмотри на этого дядьку. Кто он, по‑твоему? Всего лишь сторожевой пёс государя. Таких, как он, немного, и заинтересованные лица знают их наперечёт. В случае прилёта стаи чёрных лебедей…»

«Кого⁈»

«Я говорю, если случится заговор, смута или ещё что похуже, их постараются убрать первыми. Но главное, их авторитет – это тень фигуры государя. А ты нарабатываешь свой собственный. Чёрных из‑за их способности причинять неприятности не жалуют все. Ты же кому‑то оттопчешь мозоли, а другим, наоборот, поможешь. Тебя уже знают полицейские чины и считают человеком дела. Ну и дальше ты будешь касаться других ведомств и создавать горизонтальные связи. В определённой ситуации ты можешь выступить как центр кристаллизации…»

Захребетник резко прервался, будто сказал лишнего.

«Не бери в голову, всё может пойти и по другому сценарию. Будущее не предопределено. Нет судьбы, кроме той, что люди творят сами. Вон, иди, получай свои бумажки».

Когда мне выдали оформленные документы, чёрный вручил мне два письма. Начальнице Екатерининского института благородных девиц и директору Государева пажеского корпуса. И тут же исчез не попрощавшись.

«Поехали, – буркнул Захребетник. – Надоело уже смотреть на чиновничьи рожи».

* * *

Директор Пажеского корпуса оказался совсем не похож на одышливого старичка с тонким голосом, директора гимназии, где я учился. Летами он был тоже немолод, но в развороте плеч, подтянутости и выправке угадывался бывший боевой офицер.

Вначале, услышав, по какому делу я явился, он категорически отказал. Но письмо настроило его на конструктивный лад, и нам удалось обо всём договориться. Мне выдали список необходимых вещей, которые полагалось иметь с собой юному пажу, и велели приезжать завтра утром.

Начальница же института, дама лет под сорок с суровым взглядом, оказалась менее сговорчивой. Прочитав письмо, она поджала губы, а её взгляд стал колючим и холодным.

– Я с удовольствием выполню эту просьбу, но только в новом учебном году, – заявила она ледяным тоном. – Институт и так переполнен. Но все почему‑то думают, что он безразмерный и сюда можно бесконечно запихивать детей без счёта.

Не успел я даже открыть рот, чтобы ответить, как Захребетник перехватил управление. Он не собирался обращаться к чёрным и хотел решить вопрос сам.

– Ольга Степановна, я ни в коем случае так не думаю. Скорее, недоумеваю, почему нас направили именно к вам.

Он принялся улыбаться даме, отвешивать комплименты и чуть ли не строить ей глазки. Честное слово, я думал, что она его выставит со скандалом за дверь. Но нет! И четверти часа не прошло, как дама начала улыбаться, а её голос стал мягким. В общем, Захребетник обаял её не хуже Зубова. А когда она окончательно размякла, надавил на жалость. Мол, девочка осталась сиротой, родственников нет. И я готов поспособствовать и деньгами, и как чиновник Коллегии, чтобы помочь институту.

– Коллегия? – дама прищурилась. – Да, вы можете помочь, Михаил Дмитриевич. У нас есть давняя проблема – Коллегия выделяет категорически мало малахириума для освещения. Воспитанницы вынуждены портить глаза, занимаясь вечерами при свечах! И никакие просьбы, сколько я ни писала, не помогают увеличить лимиты.

– Думаю, это решаемая проблема, – заверил её Захребетник. – Где у вас письменный прибор?

Ещё через четверть часа Захребетник вышел из института с прошением на повышение квот и отправился в управление к Коршу. Только подал ситуацию так, будто я нашёл недоработку нашего ведомства. Мол, на всякую ерунду выдаём, вроде злосчастных каруселей, а для полезного заведения зажимаем. Коршу такой оборот не понравился, и дело дошло до вызова начальника первого отдела. Тот сразу начал открещиваться: что сам он вовсе‑то и не против, а это прошлое руководство отказывалось увеличивать квоты. Так что уже через час я снова посетил Екатерининский институт с подписанным нарядом на получение малахириума. По сути, после этого вопрос с зачислением Леночки был решён положительным образом.

Ох, и нелёгкое это дело – собирать детей на учёбу! Весь следующий день я потратил на покупку целой кучи одежды, книг и прочих нужных вещей по списку. И только в четверг отвёз маленьких Басмановых к их новым местам учёбы.

* * *

Утром в пятницу, ровно в девять утра, я уже приехал в Кремль и стоял на Соборной площади перед Красным крыльцом. Собственно, как и говорилось в инструкции, которую мне накануне доставил фельдъегерь. Форма одежды парадная, быть точно к указанному времени, ожидать вызова, не вступая в разговоры с другими посетителями.

Кроме меня тут была целая толпа народа. От простых мастеровых и купцов, изрядно робевших, до дворян и офицеров. Последние делали вид, что посещение государева дворца для них обычное дело, но если присмотреться, то волнение можно было заметить и у них.

Меня же вся эта торжественность и предстоящая аудиенция совершенно не трогали. Захребетник ещё утром, заметив мою напряжённость, недовольно хмыкнул:

«Нет, Миша, так не пойдёт. Ну, государь, ну, аудиенция! Тоже мне, нашёл из‑за чего нервничать. Тебе надо сохранять холодную голову, чтобы провести беседу с монархом».

После чего подморозил мне чувства, приведя в состояние кристальной ясности сознания. Так что я стоял у Красного крыльца с холодным безразличием, словно мраморная статуя.

– Ждёшь?

Я обернулся на вкрадчивый тихий голос и обнаружил перед собой Корша. Он тоже был в парадном мундире с блестящим рядом наград на груди.

– Так точно, Иван Карлович, жду.

– Идём, – кивнул он в сторону и, не оглядываясь, пошёл прочь.

Рассудив, что начальник знает, что делает, я поспешил за ним. Мы обошли Большой государев дворец слева и подошли к неприметной двери. Караульные проверили наши документы, записали в журнал и впустили внутрь.

– Государь решил побеседовать с тобой без официоза, – тихо пояснил Корш, ведя меня по коридорам дворца. – Видимо, хочет задать тебе пару вопросов без лишней публики.

Мы поднялись на второй этаж и вошли в приёмную. Гвардейский офицер, выполнявший роль секретаря, молча кивнул нам и указал на диванчик в углу. Там мы и присели, дожидаясь вызова.

Где‑то минут через двадцать дверь в кабинет государя распахнулась. И оттуда вышла женщина с сердитым лицом и ледяным взглядом. Только через пару секунд я сообразил, почему её лицо кажется мне знакомым. Вдовствующая государыня! Мать нынешнего государя и покровительница ювелира Розенкранца.

Не сговариваясь, мы с Коршем вскочили и низко поклонились. Но она даже не взглянула в нашу сторону, явно пребывая в раздражении, и, цокая каблуками, вышла из приёмной. А минут через пять секретарь пригласил нас с Коршем в кабинет государя.

* * *

Признаюсь, государь совершенно не походил на свои парадные портреты, виденные ещё в университете. Мужчина под сорок, с первой сединой на висках и усталым лицом. Не было в нём какой‑то особой царственности или величия. Только во взгляде проскальзывала властность и решимость.

– Вот, значит, каков наш герой.

Он осмотрел меня с ног до головы и кивнул сам себе.

– Выполнил моё поручение, Михаил Дмитриевич, относительно наследников Басмановых?

– Да, Ваше Величество. Ещё вчера они определены в учебные заведения.

– Ты ведь явился в усадьбу Басмановых, – государь бросил на меня испытывающий взгляд, – чтобы отомстить?

«Говори правду, – шепнул Захребетник, – не пытайся юлить».

– Так точно, Ваше Величество.

– Но грязную работу за тебя сделали другие, – он понимающе усмехнулся. – Почему же ты не дал убить наследников своих кровных врагов?

– Это дети, они мне ничего не сделали.

Государь сделал паузу, раздумывая о чём‑то.

– Хорошо. Надеюсь, ты и дальше будешь придерживаться этой линии и станешь им добрым опекуном. Кстати, что произошло в Моголе? – резко сменил он тему. – Как ты умудрился в крохотном провинциальном городе найти матёрого колдуна?

Не сильно вдаваясь в подробности, я пересказал государю могольскую историю. Государь выслушал мою речь и покачал головой.

– Умеешь ты, Михаил Дмитриевич, находить врагов государства. Сначала нефрит, затем колдун. Я даже подумал, что тебе приписывают чужие заслуги. Слишком уж ты быстро взлетел в чинах.

Его взгляд стал острым, как стальной клинок. Несколько секунд государь буравил меня им, а затем улыбнулся.

– Но события в Гумёшках развеяли мои сомнения. Это надо же! В один день победить на дуэли Лопухина, опытного поединщика, расстроить свадьбу великой княжны, а затем спасти её вопреки Горному ведомству. Ты действительно уникум с невероятной наглостью и удачей. – Государь перевёл взгляд на Корша. – Молодец, что подобрал такой талант.

Корш поклонился.

– Стараюсь, Ваше Величество.

Государь снова обернулся ко мне.

– Приказ о твоём новом чине я подписал. Будешь продолжать в том же духе, взлетишь и выше. Но за племянницу хочу наградить тебя отдельно. Быть тебе графом! А то как не взглянешь, что ни граф или барон – так в Европах с певичками развлекаются и капиталы проматывают. Вот пусть посмотрят, как настоящим дворянам служить положено!

– Счастлив служить, государь!

– Вот и служи, Скуратов. Не за страх, а за совесть. А чтобы тебе лучше служилось, – он поманил меня к себе, – вот тебе ещё один подарок.

Он снял с пальца перстень. Скромный, без драгоценных камней, лишь с золотым двуглавым драконом на печатке. И вручил мне.

– Идите, – махнул он. – У меня много работы, да и у вас тоже.

Мы с Коршем поклонились и вышли из кабинета. Уже в дверях Захребетник на пару мгновений перехватил управление, обернулся и бросил на государя короткий взгляд. Над головой мужчины будто распростёрлось крыло чёрной тени. Отчего лицо государя на мгновение стало походить на посмертную маску.

«Жаль», – только и вздохнул Захребетник. И напрочь отказался пояснять мне увиденное.

А вот с Коршем у меня состоялся небольшой разговор.

– Перстень, Михаил, это знак особой милости, – рассказал он мне, когда мы вышли из дворца. – С его помощью ты можешь напрямую обратиться к государю в случае необходимости. В то же время и государь будет рассчитывать на тебя. Кстати, обрати внимание, что перстень обладает собственной магией – знак на нём видят только государь, его ближняя охрана и те, кто носит такое же украшение. Для остальных это просто золотое кольцо.

«Какая удобная штука, – одобрил Захребетник. – Опознаватель свой‑чужой».

– Кроме того, – продолжал Корш, – владельцы перстней считают себя членами, скажем так, небольшого закрытого общества. У нас принято периодически собираться, обсуждать государственные проблемы и помогать друг другу по мере сил.

И Корш продемонстрировал мне точно такой же перстень у себя на безымянном пальце.

Глава 22
Красота требует жертв

Получив новый чин, я пригласил коллег в ресторан отпраздновать это событие. Сделать так посоветовал Захребетник.

«Это важный момент, Миша, такое нельзя упускать. Ты в столичном управлении без году неделя, а уже до коллежского асессора дорос! Отметить надо непременно, чтобы коллеги не подумали, будто ты зазнаёшься».

«И получение графского титула тоже отметить?»

«Э, нет, вот об этом болтать не стоит. Во‑первых, титула у тебя ещё нет, он только обещан. А во‑вторых, тогда уж придётся рассказать, за что ты его получил. О спасении великой княжны и прочих интересных подробностях».

Я мысленно застонал.

«Представляю себе реакцию Ловчинского! Уже вижу, как у него глаза загораются. Как он меня расспрашивает о княжне и прочих спасённых барышнях. Володя хороший человек, но когда речь заходит о женщинах, бывает просто невыносим».

«Вот именно. Так что о титуле помалкивай. А новый чин – дело обычное, тем более что и всех твоих коллег тоже повысили. Ты долго был в командировке, с сослуживцами давно не виделся. На работе вам болтать некогда, а кабак – отличное место, чтобы обсудить некоторые вещи в неформальной обстановке. Видишь, ты даже не знал, что у Ловчинского роман с Норд! Мало ли что ещё произошло за время твоего отсутствия? К тому же все эти люди тебе приятны. Посидите, поболтаете. Узнаешь, что тут интересного произошло».

Захребетника я послушался и ни секунды об этом не пожалел. Посиделки с коллегами в ресторане и впрямь удались. Цаплин, Колобок и Ловчинский расспрашивали меня о командировке на Урал и делились своими впечатлениями.

– Я, когда Оползнева увидел, поклялся себе, что пить брошу, – со смехом рассказывал Ловчинский. – В поезде за время пути у нас составилась компания в вист. Ну и выпивали, конечно, не без этого. А в последнюю ночь перед прибытием мне карта шла. И я на радостях до того нарезался, что с поезда не помню, как сошёл. Показалось, что моргнуть не успел – и вдруг уже перед Оползневым стою. Этой вот зелёной образиной, представляете? С меня хмель слетел в единый миг. Ну всё, думаю, допился! Белая горячка.

– А я, когда Оползнева впервые увидел, чуть в обморок не упал, – признался Колобок. – В молодости был чрезвычайно чувствителен.

– Очень хорошо вас понимаю, Пётр Фаддеевич, – покивал Цаплин. – Я себя тоже неважно чувствовал.

– А вам, Игорь Владимирович, передавал привет Никита Григорьевич Горынин, – вспомнил я. – Он назвал вас любознательным юношей.

– О, да, помню‑помню, – оживился Цаплин. – А ведь уже лет двадцать прошло. Как себя чувствует Никита Григорьевич? Постарел, должно быть?

– Гхм. Да не сказал бы. На вид ему и тридцати не дашь.

– Урал, – важно кивнул Колобок. – Там каких только чудес не бывает.

Это замечание мы пообсуждали и пришли к общему мнению, что в гостях хорошо, а дома лучше.

Я узнал, что у Колобка ожидается очередное прибавление в семействе, и он хлопочет о том, чтобы перебраться на другую квартиру, более просторную. Что супруге Цаплина рассказали о какой‑то новомодной диете, и теперь бедолага Игорь Владимирович питается в основном рисом. А роману Ловчинского с Норд, как оказалось, сровнялся месяц.

– Право, Миша, не знаю, отчего тебя это так смущает, – пожимая плечами, сказал Ловчинский. – На мой взгляд, Машенька исключительно забавна. Не соскучишься.

– О, да, – усмехнулся я. – Вот уж с чем не поспоришь.

– Вы, Михаил, просто слишком серьёзно ко всему относитесь, – пояснил Цаплин. – А Володя человек иного склада. Барышня может сколько угодно топать на него ногами, впадать в истерику и бить посуду, он только посмеиваться будет. Как на цирковом представлении.

– Верно, – кивнул Ловчинский. – Люблю девушек с огоньком. По моему опыту, такие и в любви горячи. А от Машеньки, если хотите знать, и в расследованиях пользы немало. Она барышня пронырливая и предприимчивая. Полугода нет, как в Москву приехала, а записная книжка уже распухла от фамилий. Маша и в великосветские салоны вхожа, и в литературных кругах примелькалась, и во всяких там кружках по интересам, от кройки и шитья до внешней политики. Такого количества информации, как от неё, я от всех своих осведомителей совокупно не получаю.

– Только проверять информацию не забывай, – посоветовал я. – Отличить быль от небылицы в исполнении Машеньки не всегда легко. Впрочем, если тебя всё устраивает, то и слава богу. Я за вас только порадоваться могу. – Я поднял наполненный бокал.

– Спасибо.

Ловчинский улыбнулся. Как мне показалось, с облегчением. Видимо, несмотря на показную беспечность, он всё же переживал – не знал, как я отнесусь к известию о его романе с Норд.

– Кстати, – вспомнил Колобок. – Приходил ко мне на днях один, приносил информацию по старому делу. И обмолвился, между прочим, что около недели назад в руках некоей графини, когда она собиралась на бал, взорвался некий амулет. Сообщать об этом нам графиня почему‑то не стала. И вообще никому не сообщила, домашним и прислуге было велено молчать. Но мой человек об инциденте всё же узнал. Твоя дама сердца, Володя, ни о чём подобном тебе не рассказывала?

Ловчинский покачал головой.

– Нет. Ничего такого не припомню.

– Обычные сплетни, – предположил Цаплин. – Чем ещё прислуге заниматься, если не господам кости мыть?

На том и порешили. Разговор перекинулся на служебные дела. Засиделись мы с коллегами до самой ночи и разошлись чрезвычайно довольные.

А в понедельник утром, когда я пришёл на службу и собирался пройти в здание управления, меня окликнули.

– Господин Скуратов!

Я оглянулся. Ко мне быстрой походкой, прячась от весеннего ветра за воротником пальто, приближался Алибасов – администратор Оперного театра.

– Доброе утро, господин Скуратов! А я вот в карете сижу, вас поджидаю. Внутрь меня не пустили‑с. Сказали, что без пропуска нельзя.

– Зачем поджидаете? – удивился я. – Дело об убийстве передано в полицию. Обратитесь к господину Кошкину.

– Ах, я не об этом деле.

– О, боже, – вздохнул я. – И что же у вас в театре на сей раз случилось? Неужто Отелло задушил Дездемону?

Алибасов всплеснул руками.

– Вам бы всё шутить, Михаил Дмитриевич, а у нас спектакли срываются! Выслушайте меня, прошу.

– Что ж, идёмте. Я прикажу охране оформить пропуск.

Я взялся за ручку двери. Алибасов перехватил мою руку.

– О, нет, Михаил Дмитриевич! Дело это чрезвычайно деликатное. Мне бы не хотелось, чтобы вы принимали в нём участие официально. Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы согласились рассмотреть его, так сказать, в частном порядке.

Алибасов потёр друг о друга кончики пальцев, будто пересчитывая деньги.

– Я не занимаюсь частным сыском, господин Алибасов, – отрезал я. – Если у вас есть что сообщить Государевой Коллегии официально, милости прошу. Если же нет, честь имею.

– Но поймите, Михаил Дмитриевич, вопрос чрезвычайно деликатный! В этом деле замешана дама!

– Простите мне мой цинизм, Филипп Филиппович, но если в дела, касающиеся Государевой Коллегии, замешиваются дамы, то это проблемы дам. В последний раз спрашиваю, вы идёте?

– Иду.

Алибасов понурился и вслед за мной прошёл в управление.

«Молодец, – одобрил мои действия Захребетник. – С такими, как этот тип, ухо надо держать востро. Оглянуться не успеешь, как втянет в какую‑нибудь аферу».

Пока охрана оформляла на Алибасова пропуск, пока его проверяли на одержимость и прочее, рабочий день начался, и все мои коллеги уже собрались в кабинете.

На Алибасова они посмотрели с интересом, но вопросов задавать не стали.

– Вам, Миша, вероятно, будет удобнее беседовать в переговорной комнате, – сказал Цаплин.

– И в самом деле, – вспомнил я. – Спасибо, Игорь Владимирович!

За время моего отсутствия по распоряжению Корша на нашем этаже оборудовали несколько переговорных комнат – как сказал Цаплин, «для проведения деликатных бесед». Корш был уверен, что такие помещения нам пригодятся, и оказался прав. Я вместе с другими сотрудниками не уставал радоваться предусмотрительности нового начальства.

– Слушаю вас, – сказал я Алибасову, дождавшись, пока он усядется за стол.

Алибасов вздохнул.

– Ох, Михаил Дмитриевич. Вот не захотели вы в частном порядке решить вопрос, а теперь уж я и не знаю, как это всё изобразить‑то. Видите ли: Людмила Сильвестровна в больнице.

– Людмила Сильвестровна? – переспросил я.

– Госпожа Пряхина, – пояснил Алибасов. – В тот вечер, когда застрелили Ленского, она пела Татьяну. И прибежала потом к вам якобы с признанием, что убийство произошло из‑за неё. Припоминаете?

Я кивнул.

– Да, теперь вспомнил. И что же? При всём моём сочувствии Людмиле Сильвестровне, я не врач и помочь ей не могу.

– Можете, Михаил Дмитриевич, ещё как можете! Тут, понимаете ли, какая штука. Людмила Сильвестровна в этом, конечно, не сознается даже под страхом смертной казни, но я уверен, что дело в амулете.

– В каком ещё амулете? – Я почувствовал, что начинаю злиться. – Господин Алибасов, говорите толком, у меня мало времени! Бытовых амулетов разного рода – десятки. Если Людмила Сильвестровна, вопреки инструкции, решила воспользоваться амулетом, чтобы прямо на себе отгладить платье, предупреждаю сразу: вы пришли не по адресу.

– Нет‑нет, Михаил Дмитриевич. – Алибасов подался ко мне. – Никакой глажки, о чём вы! Я говорю об амулете, придающем красоту и молодость. Уверен, для вас не секрет, что некоторые дамы используют подобные.

– Для меня не секрет. Хотя полагаю, что дамы, о которых вы говорите, не очень‑то спешат рассказывать всем и каждому, что они используют амулеты.

– Именно, Михаил Дмитриевич, именно! Оттого и Людмила Сильвестровна упорно молчит. Она даже мне не сказала, каким образом попала в больницу, я узнал это от горничной. Амулет взорвался прямо в руках госпожи Пряхиной. Осколками ей посекло лицо. Хорошо, что хотя бы глаза не задело.

– Амулет взорвался? – Я припомнил рассказ Колобка и нахмурился.

– Да‑да, именно так! Сегодняшний спектакль мы вынуждены отменить. Через неделю раны на лице Людмилы Сильвестровны затянутся. Мы наложим грим; если понадобится, магическую маску, и на сцену госпожа Пряхина выйдет. И всё бы ничего, если бы я не был уверен: она будет продолжать пользоваться амулетами и дальше. И не только она. Подобные амулеты используют многие актрисы. И я, знаете ли, не готов в один прекрасный день лишиться половины труппы. На каждую солистку маску накладывать – эдак и разориться недолго.

– А обходиться без амулетов ваши актрисы не могут?

– Ах, ну что вы! – Алибасов всплеснул руками. – Вы знаете, сколько лет Людмиле Сильвестровне?

– Представления не имею.

– Ну и слава богу. Узнаете – ужаснётесь. И почти все наши солистки недалеко от неё ушли.

Я приподнял брови.

– Прошу прощения, но что‑то не могу взять в толк: что вам мешает заменить Людмилу Сильвестровну и прочих её ровесниц другими певицами, молодыми и красивыми? Неужели нет равных по таланту?

Алибасов скривился.

– Да есть, как не быть. Талантами, как известно, земля русская не оскудеет. Разумеется, есть не менее и даже более талантливые певицы. Но поймите, Михаил Дмитриевич: театр живёт по своим законам. Людмилу Сильвестровну привёл когда‑то в театр сам Иван Васильевич! Госпожа Пряхина дружна с его женой. И отобрать у нашей примы партии, которые она исполняет вот уж тридцать лет… – Алибасов покачал головой. – Это немыслимо, поверьте. На такое Иван Васильевич не пойдёт никогда. Умоляю вас, Михаил Дмитриевич! – Алибасов прижал руку к сердцу. – Разберитесь, что не так с этими чёртовыми амулетами! Покуда у нас все актрисы не оказались на больничной койке или, страшно сказать, вовсе там, откуда не возвращаются. Я разговаривал с врачом, он сказал, что Людмиле Сильвестровне повезло. Амулет она на себя не надела, а только лишь собиралась надеть.

Я развёл руками.

– Увы. Я бы и рад вам помочь, но для того, чтобы мы приняли это дело к рассмотрению, необходимо заявление госпожи Пряхиной. Без него начать расследование я не могу. А заявления, если правильно понимаю, нет и не будет.

– Не будет. Уговорить Людмилу Сильвестровну я не сумею. – Алибасов понурился было, но тут же вскинулся. – Но, Михаил Дмитриевич! Быть может, так сказать, неофициально? Не давая этому делу ход по инстанциям? Подумайте, ведь это и на ваше ведомство бросает тень! Амулеты, как известно, поступают в продажу с разрешения Государевой Коллегии. И ежели с ними что‑то не так – ясно, с кого за это спросят.

«А ведь этот пройдоха прав, – заметил Захребетник. – Шутка ли – амулеты в руках у людей взрываются? Да, судя по словам Колобка, не в первый раз».

«Информацию Колобка ещё проверить надо».

«Да брось, Миша! Уж со мной‑то не строй из себя старого служаку. Ты уже поверил, что информатор Колобка не фантазирует. И не говори, что не догадываешься: главный герой этого дела – не рехнувшийся на почве тщеславия буфетчик Фома. Тут у нас вытанцовывается нечто куда более интересное. От этого дела, глядишь, и следующим званием повеять может».

«Да каким ещё званием, если пока даже заявления от Пряхиной нет? На основании чего мне заниматься расследованием?»

«Ерунда, – отмахнулся Захребетник. – Придумаем что‑нибудь».

– Благодарю за информацию, господин Алибасов, – вслух сказал я. – В какой, вы говорите, больнице находится госпожа Пряхина?

Алибасов просиял.