Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 128 страниц)

Глава 11
Звонок

Вернувшись домой и войдя в комнату, я первым делом принялся соображать, куда бы спрятать шкатулку с малахириумом. Бросать такое где попало нельзя.

Шпиона и доносчика Куропаткина в доме больше нет, однако визит Гробовщика показал, что пробраться ко мне особого труда не составляет. Если спрятать малахириум в комод, то от человека, вооруженного «регентом», его не убережёшь, но и оставлять шкатулку на видном месте не стоит. Мало ли кто здесь окажется в моё отсутствие и решит заглянуть под крышку. Сотрудник Коллегии Государевой Магической Безопасности, хранящий дома малахириум, при всём уважении к моей персоне у того, кто заглянет, вызовет вопросы.

«Верно рассуждаешь, – обронил Захребетник. – Иной раз соображаешь недурно, даже подсказывать не надо».

Самым подходящим тайником мне все‑таки показался комод. Удивительное дело: обитаю я в этой комнате всего два месяца, а комод успел набить всякими полезными вещами почти под завязку. Притом что ничего такого особенного не покупал.

«Это нормально, – порадовал меня Захребетник. – К тому моменту, как на собственную квартиру съезжать соберёшься, вообще подвода понадобится. Хотя въехал сюда с единственным полупустым саквояжем… Не тяни, Миша! Чего ждёшь?»

Захребетник стремился побыстрее добраться до малахириума. Я открыл шкатулку.

Изнутри она была обита бархатом, который от времени почти не пострадал, разве что выцвел по краям – превратился из чёрного в серо‑жёлтый. Кубики малахириума лежали в специальных гнёздах. Ровно дюжина, двенадцать штук. Все одинарные, двойных и тройных нет.

Я вытащил из бархатного гнезда кубик. В очередной раз подумал, какое это удовольствие – держать в руках малахириум. Ощущать содержащуюся внутри могучую силу, готовую вот‑вот, подчиняясь моей воле, перетечь в меня!

Прежде, будучи боярином и черпая магию из родового источника, я ничего подобного не чувствовал. Быть может, потому, что слишком легкомысленно относился к магии? Занятия воспринимал как скучную, постылую обязанность, наставления отца и брата слушал в пол‑уха – они пролетали, не задевая моей души. Если бы я мог отвертеться от занятий, с удовольствием бы это делал, не увиливал лишь потому, что в нашей семье такое поведение считалось недостойным. А сейчас многое изменилось.

Я сжал малахириум в кулаке. И в тот же миг в меня хлынула сила.

Я почувствовал знакомое жжение от разливающегося по венам тепла. Поток магии был до того мощным, что пришлось ухватиться за комод – закружилась голова.

А когда кубик иссяк, я почувствовал себя всемогущим. Готов был хоть сейчас бежать, разыскивать и убивать Гробовщика. Причём мне для этого даже по лестнице спускаться не пришлось бы, сиганул бы в окно и спрыгнул с крыши на мостовую без малейшего вреда для организма!

Однако длилась эйфория недолго. Буквально через несколько мгновений после того, как впитал силу, я почувствовал, что она исчезает. Утекает неизвестно куда, словно вода в песок!

Силы становилось всё меньше – до тех пор, пока не осталась едва ли половина… Разочарование было столь велико, что я отчётливо услышал собственный зубовный скрежет.

«Во‑первых, не „едва ли“, а ровно половина, – прокомментировал скрежет Захребетник, – мне лишнего не надо, нечего напраслину возводить. А во‑вторых, почему это „неизвестно куда“? Очень даже известно!»

Если бы речь шла о человеке, я бы сказал, что при этих словах Захребетник сыто икнул. Да и в целом интонации изменились, так мог бы разговаривать с сыном‑недорослем подвыпивший папаша, впавший вследствие выпитого в благодушное настроение.

Захребетник ухмыльнулся.

«Подвыпивший, значит? Ну, можно и так сказать. Хех!»

В глубине души я прекрасно понимал, что он всё сделал правильно. Захребетнику лучше знать, сколько магии кому из нас потребно и сколько силы я могу выпить разом без ущерба для себя. Моё разочарование было сродни детской обиде – думал, что кулёк с конфетами полон, а оказалось, что половина этих конфет пустые фантики.

Хотя вслух ни в чём подобном я, разумеется, не признался. Поводов для зазнайства у Захребетника и так более чем достаточно. Я молча убрал опустошённый малахириум в шкатулку и спрятал её в комод, бросив сверху стопку старых журналов.

«Да ладно тебе, не обижайся, – проворчал Захребетник. – Я бы и сам рад оставить больше, но что поделать – нельзя. Мал ты пока, не окреп. Оставь я силу полностью, ты уже и впрямь бы с крыши сиганул да побежал Гробовщика ловить. А выпил бы два кубика – вовсе решил бы, что летать можешь. Непременно бы попробовал, и уж этого твоё бренное тело точно бы не выдержало. А мне сейчас заняться больше нечем, только новую тушку для тебя создавать… В общем, ложись лучше спать, утро вечера мудренее. И на твоей улице грузовик с малахириумом ещё перевернётся, никуда не денется».

Я и сам чувствовал, что лечь спать – лучшее, что могу сейчас сделать. Нужно дать организму возможность спокойно адаптироваться.

Раздеваясь, спросил у Захребетника:

– И много ещё в городе таких кладов?

«Подожди, сейчас проверю по списку, – буркнул он. – Ты шутишь, Миша? Откуда же мне знать, сколько их? Искать надо, малахириум на дороге не валяется. И указатели по городу тоже почему‑то не развешены. Где я, по‑твоему, пропадаю, когда меня нет рядом?»

– Ищешь клады?

«Ну а что ещё?»

– Да кто тебя знает, что ещё, – проворчал я, укладываясь в постель. – От тебя чего угодно ожидать можно.

«Тоже верно».

Захребетник довольно усмехнулся.

* * *

Я отчего‑то был уверен, что поручение, данное мне Мухиным, – расследовать, что не так с фальшивым малахириумом, – предоставит полный доступ к любым архивным документам. И явившись на следующий день на службу, первым делом направился в архив.

Как бы не так! Розалию Сигизмундовну и её милейший характер я, как выяснилось, сильно недооценил.

– И что же вам угодно? – дымя папиросой, осведомилась Баба‑яга, когда я пришёл в архив.

Я терпеливо повторил, что мне угодно провести расследование, порученное Мухиным. Для чего необходимо изучить содержащиеся в архиве документы.

– А пгедписание у вас есть?

Розалия Сигизмундовна приподняла очки и посмотрела на меня так, будто впервые услышала о том, что я являюсь сотрудником Коллегии и в принципе имею право проводить расследования.

– Какое предписание?

– Заверенное господином Мухиным, газумеется. Хотя о чём я спгашиваю? Этому вашему бездельнику слово «погядок» попгосту неизвестно. Всё, что он умеет, это пгиходить сюда и устгаивать скандалы из‑за каких‑то якобы потегянных накладных!

«Бездельником» Розалия Сигизмундовна называла Саратовцева. Как она называет Мефодия, я не знал. Вероятнее всего, не называла никак, потому что Мефодий в архив не заглядывал. Со старой ведьмой он предпочитал не связываться, всеми способами старался перевалить это сомнительное удовольствие на других.

– Чтобы получить доступ к архивным документам, словесного приказа господина Мухина недостаточно, Михаил Дмитриевич, – услышал я нежный голосок Ангелины Прокофьевны. Она выглянула из‑за стеллажей и сочувственно смотрела на меня. – Согласно циркуляру, вы должны иметь на руках предписание, заверенное его подписью. С указанием цели вашего поиска, характера документов, которые планируете изучать, а так же временного периода, в рамках которого находятся обозначенные документы. Объём у нас тут, как видите, немалый, и для того, чтобы вам помочь, мы должны понимать, что конкретно вас интересует. Не перекапывать же всё подряд, это займёт слишком много времени.

Ангелина мягко улыбнулась и повела рукой, указывая на бесконечные ряды стеллажей.

– Не «слишком много вгемени», а это попгосту немыслимо! – встряла Розалия Сигизмундовна. – Называйте вещи своими именами, моя догогая! У вас есть пгедписание, любезный? – Баба‑яга ткнула в меня дымящейся папиросой.

– Нет.

– Так и чего же вы сюда явились? Если вам, молодому бездельнику, нечем больше заняться, это ещё не повод отвлекать от габоты взгослых серьёзных людей!

Меня так и тянуло съязвить, что настоящие молодые бездельники, например, Аркадий Теодорович Гржевицкий, на работу не являются вовсе. Наверняка потому, что находят для себя массу других серьёзных занятий. Но сдержался. После истории с Аркашкой Бабе‑яге только повод дай устроить скандал, так я в архив вовсе никогда не попаду.

– Обратитесь к Константину Львовичу, – примирительно сказала Ангелина. – Он вам подскажет, как оформить предписание. Заверьте его у господина Мухина и приходите снова.

– Хорошо. Спасибо.

По лестнице я спускался, кипя от негодования. Мухин ведь словом не обмолвился о том, что для работы в архиве мне понадобится предписание! А Розалия так вообще меня живьём сожрать готова.

Н‑да. Видимо, своим появлением в Коллегии я изрядно подпортил здешнюю безмятежную, размеренную жизнь. Сидели себе люди спокойно, горя не знали. Один на службе проводил в общей сложности три часа в неделю, другая на рабочем месте курила, кофе пила да романчики почитывала. Со служебными обязанностями архивисток, насколько я понял, Ангелина управлялась в одиночку, Баба‑яга, как подобает начальнице, такой ерундой не занималась. Племяннику, опять же, сообразила тёплое местечко и необременительную должность.

И вдруг я. То фальшивый малахириум найду, то банду обезврежу, то драгоценного Аркашеньку гоняю по Коллегии как сидорову козу. И на Мухина ни с того ни с сего приказы руководства посыпались, будь они неладны. Объективно – и ему, и Розалии Сигизмундовне есть за что меня ненавидеть, согласен.

Вернувшись в кабинет, я подошёл к Саратовцеву.

– Костя, будь добр, помоги оформить предписание.

– Какое?

– Для работы в архиве. Розалия сказала, что без бумажки, подписанной Мухиным, к документам меня не подпустит.

Саратовцев выругался.

– Вот же старая карга! Небось, когда Исааку Францевичу из бухгалтерии документы требуются, никаких предписаний не спрашивает.

– Она негодует из‑за Аркадия Теодоровича, – сказал Мефодий. – Михаил повёл себя неосмотрительно по отношению к нему.

– Да она по любому поводу негодует, – отмахнулся Саратовцев. – А то и вовсе без повода… Вот, Миша, держи бланк. Предписание так предписание, сейчас накорябаем.

«Накорябали» мы действительно довольно быстро. Теперь нужно было подписать документ у Мухина. Который, как обычно по утрам, появляться в Коллегии пока и не думал.

Я честно принялся ждать. В одиннадцать часов Мухин не пришёл. В двенадцать тоже. Во втором часу пополудни Саратовцев объявил, что теперь уже и не придёт, ждать бесполезно.

Мефодий, глядя в сторону, пробормотал, что слышал краем уха о том, что у Сильвестра Аполлоновича нынче неотложные дела.

– Опять, что ли, к цирюльнику пошёл? – спросил бестактный Саратовцев.

– Нет‑нет, почему же сразу к цирюльнику? Сильвестр Аполлонович сопровождают супругу к дантисту.

– Ах, вот оно что! Ну, это совсем другое дело. Весомый повод на службе не появляться, что и говорить.

«Супругу⁈ – взорвался Захребетник. Я давно заметил, что терпение – не самая сильная сторона его натуры. Ничто так не бесило инфернальную сущность, как необходимость чего‑то ждать. Особенно когда неизвестно, дождёшься или нет. – К дантисту⁈ А ну, идём. Сейчас я ему такое устрою, что никакие дантисты до конца жизни не понадобятся!»

Ноги сами понесли меня к выходу из кабинета.

– Ты куда, Миша? – удивился Саратовцев.

– Пообедать решил пораньше, – громыхнул Захребетник. – Проголодался на нервной почве!

Я вылетел из кабинета, громко хлопнув дверью. Кузьме, дремлющему в тенёчке рядом со служебной пролёткой, коротко приказал:

– На вокзал.

– На который прикажете?

Кузьме надо отдать должное: службу он знал. Просыпался мгновенно, никаким приказам не удивлялся и реагировать был готов стремительно.

– На тот, что поближе. Название всё никак не выучу.

– Понял.

Лошади тронулись, пролётка загрохотала по мостовой.

«Ну и для чего тебе вокзал? – окликнул Захребетника я. – Всё, служить в Коллегии надоело? Уезжаем?»

«На вокзале есть телефон».

«На вокзале? В кабинете начальника, что ли? Так он и в Мухинском кабинете есть. На вокзал‑то ехать зачем?»

«Ох, и тёмный ты парень, Миша! Ничего‑то не знаешь о новейших достижениях научно‑технического прогресса».

«Да где уж мне до тебя», – буркнул я.

На это Захребетник не ответил.

А на вокзале я, едва войдя, наряду с указателями «Кассы», «Буфет» и «Выход к поездам» увидел стрелку с гордой надписью «Телефон‑автомат».

Стрелка указывала на новенькую стеклянную будку, стоящую у стены. Рядом с будкой находился стол, а позади стола – кресло, в котором дежурил степенный седоусый мужчина в форме и фуражке железнодорожника. Подойдя ближе, я заметил лежащий на столе телефонный справочник и объявление, уведомляющее о стоимости жетона, посредством которого можно осуществить звонок, – 15 копеек. Приобрести жетон, как следовало из объявления, можно было здесь же.

В будке, энергично жестикулируя рукой, в которой держал шляпу, вёл разговор какой‑то господин. Другой рукой он прижимал к уху трубку. Поодаль толпились любопытные, разглядывающие последнее достижение научно‑технического прогресса. Подходить близко охранник им не позволял.

– Да мы посмотреть только, дяденька, – уговаривали его двое мальчишек‑реалистов. – Ничего трогать не будем!

– Посмотрели одни такие, ага, – сурово отвечал охранник. – А потом ручка от кабины отломана и гудок в аппарате не гудит! Нет уж. Я тута начальством не для того поставлен, чтобы всякую шпану к серьёзной технике подпускать.

– Да мы не шпана!

– Ничего не знаю. Ежели хочешь звонить, плати по прейскуранту. А ежели нет, так отойди и не лезь, поглядеть издали можно. Есть у тебя глаза, вот и гляди. А руками не трожь.

Мальчишки разочарованно отошли. Меня охранник поначалу тоже встретил суровым взглядом, но, присмотревшись к мундиру, сменил выражение лица на уважительное.

– Желаете позвонить, ваше благородие?

– Желаю.

Я протянул охраннику пятнадцать копеек. Тот подал мне латунный жетон с выдавленной на нём надписью «телефон‑автомат». Проинструктировал:

– Снимаете трубку, жетон лóжите в приёмник, это щёлочка такая сверху. Жетон провалится, в трубке загудит, а после барышня ответит. Вы ей номер назовёте, кому звонить, и она соединит. Ежели номера не знаете, то вот, извольте, – он придвинул мне телефонный справочник.

Домашний номер Сильвестра Аполлоновича Мухина я отыскал без труда.

«Мог бы не искать, – прокомментировал Захребетник, – номер я знаю».

«Откуда?»

«Да Мефодий ему на квартиру сколько раз звонил, просил соединить».

«А ты что, все разговоры в Мухинском кабинете слышишь?»

«Нет, конечно. Зачем мне все? Слушать всё, о чём вы болтаете, – дураком станешь. Я слышу только то, что нужно».

– Вот что, любезный, – строго обратился Захребетник к охраннику. – Разговор, который я буду вести, есть информация повышенной секретности. Его никто не должен слышать! Будьте добры обеспечить конфиденциальность.

– Чего обеспечить? – не понял охранник.

– Отгони, говорю, отсюда всех, когда я в будку зайду. И сам отойди.

Будка как раз освободилась. Энергичный господин, по виду коммивояжер, повесил трубку на рычаг.

Глава 12
Лабиринт минотавра

Коммивояжер подхватил стоящий у ног объёмистый саквояж, выпрямился, надел шляпу и увидел меня – явно дожидающегося очереди. Матёрый торгаш профессионально оглядел меня с головы до ног, мгновенно оценив возраст и уровень благосостояния. Глаза его сверкнули в предвкушении наживы, и он бросился ко мне так, словно встретил долгожданного родственника.

– Сударь! Поздравляю, вам сегодня исключительно везёт! Вы можете приобрести сразу два лезвия для бритвы по цене одного. И какие это лезвия, только взгляните! – Коммивояжер плюхнул саквояж на пол, открыл его и выхватил из недр плоский картонный пакетик, ухитрившись проделать всё это в одно движение. – Вот, рекомендую! Острейшие! Удобнейшие! Не требующие заточки! Одним словом, вечные. А цена всего лишь…

– Тогда зачем же вы продаёте два? – перебил коммивояжера я.

– Потому что вам сегодня просто колоссально повезло! Эти два лезвия – последние из тех, что у меня остались. Я берёг их, потому что собирался подарить своему дядюшке, как раз еду к нему погостить. Но…

– Нет, вы не поняли. Для чего мне два лезвия, если я могу целую вечность пользоваться одним?

Коммивояжер замолчал. До сих пор, видимо, таких вопросов ему не задавали. Я воспользовался замешательством и направился к телефонной будке.

Взглянув на охранника, я спросил:

– Помнишь, что нужно сделать?

– Как не помнить, ваше благородие! – Охранник выбрался из‑за стола. Принялся оттеснять коммивояжера. – Отойдите‑ка, господин хороший! Их благородие Государева Коллегия важную беседу разговаривать будут. И вы тоже давайте‑ка подальше отсюда! – накинулся он на зевак. – Чего толпитесь?

Коммивояжер и зеваки, оттесняемые охранником, отошли.

Я снял трубку с рычага, вставил жетон в прорезь наверху аппарата. Тот провалился внутрь, в трубке загудело. Через некоторое время раздался деловитый женский голос:

– Алло! Центральная слушает.

– Алло! Соедините меня, пожалуйста, с квартирой господина Мухина, коллежского советника. Номер… – Я продиктовал номер.

Голос мой, когда говорил, изменился так, что, пожалуй, я сам бы его не узнал. Стараниями Захребетника превратился в строгий начальственный бас.

На звонок ответила девушка, должно быть, горничная. Важно проговорила:

– Квартира его высокоблагородия господина Мухина.

– Пригласите к телефону Сильвестра Аполлоновича, – приказал Захребетник. – Да побыстрее!

– А кто его спрашивает? Как доложить?

– А вот это, милочка, совершенно не ваше дело. Зовите!

– Сию секунду‑с, – испугалась девушка.

– Сильвестр Аполлонович! – донёсся до меня её удаляющийся голос. – Вас к телефону требуют, срочно!

Минуту спустя ответил запыхавшийся Мухин.

– На проводе!

– Сильвестр Аполлонович?

– Он самый…

– Говорит ваш доброжелатель. Мною получена информация, что высшим руководством решено провести в тульском представительстве Коллегии тайную ревизию.

– Ре… ревизию? – Мухин аж поперхнулся. – Но, позвольте… Это что же? Это зачем?

– Зачем – вас касаться не должно. Или, быть может, вы желаете, чтобы руководство информировало о причинах своих решений всех и каждого?

– Нет‑нет, что вы! Не желаю ни в коем случае…

– Скажите спасибо уже за то, что я решил вас предупредить.

– Разумеется! Благодарю покорнейше. Но…

– Вам всё ещё не ясно, господин Мухин? – Захребетник чуть повысил голос. – Ревизия, возможно, уже идёт. Весьма вероятно, что прямо сейчас во вверенное вам представительство Коллегии прибыл инспектор, назначенный высшим руководством. А быть может, он прибыл ещё утром и всё это время дожидается, покуда вы соизволите появиться на службе. Вот прямо в вашем кабинете сидит и дожидается.

Мухин издал стон отчаяния и ужаса.

– Но я… У меня уважительная причина! Бывает же так, что самые безупречные работники задерживаются! По независящим от них обстоятельствам…

– Всего доброго, господин Мухин, – отрезал Захребетник. – Я и так уже сказал вам больше, чем следовало!

И повесил трубку на рычаг.

Охраннику в качестве благодарности за труды я оставил пятак. И купил на всякий случай ещё один телефонный жетон – мало ли что, вдруг пригодится.

«Делаем ставки? – предложил довольный Захребетник. – За сколько минут Мухин добежит до Коллегии?»

«Да тут и спорить не о чем, домчится быстрее ветра. Главное, чтобы его удар по дороге не хватил. На любителя беговых упражнений Сильвестр Аполлонович не очень похож».

«То ли ещё будет, друг мой, – хохотнул Захребетник. – Он у меня ещё не так побегает! Пара таких звонков, и можно будет на олимпиаду отправлять, все медали соберёт».

«А чего ты раньше‑то не сообразил так сделать?»

«А зачем? Чтобы Мухин каждый божий день в Коллегии торчал с утра до ночи? Любимое занятие начальника‑лентяя – мешать работать подчинённым. Судит‑то по себе, считает, что все вокруг дурака валяют. Да ещё настроение, соответствующее ожиданию ревизии. Будет кругом недочёты выискивать, задания вам давать, одно затейливее другого… Нет уж. Пусть посидит в Коллегии недельку‑другую, поймёт, что никакой ревизией не пахнет, и дальше супругу сопровождает хоть к дантисту, хоть к альтисту. Без него спокойнее. Главное, чтобы вовремя бумажки подписывал, которые с тебя старая ведьма требует. Чует моё сердце, это она пока только размялась».

Перед тем как возвращаться в Коллегию, я зашёл пообедать. Поел не торопясь, с толком и расстановкой. А когда вернулся, ко мне прямо с порога кинулся гардеробщик Матвеич.

– Где же вы так долго, Михаил Дмитриевич? Его высокоблагородие Сильвестр Аполлонович на службу прибыли! Вас уже два раза спрашивали.

– Да не может быть, – изумился я. – Аж два раза?

– Да, да! Не в настроении они нынче. Прибежали запыхамшись, лицо красное, глаза навыкате. И прямо с порога на меня накинулись. Спрашивают: «Уже прибыли⁈» Я аж подпрыгнул. «Кто, – говорю, – простите великодушно, прибыл?» Неужто, думаю, проморгал кого? А Сильвестр Аполлонович рукой махнули и бегом к себе в кабинет. Мефодия Ильича вызвали, потом Константина Львовича. И про вас спрашивали – куда, мол, делся, почему на рабочем месте нет⁈ Где он шляется⁈ Я ажно отсюда слыхал, как кричат.

– Ясно. Ну, пойду рассказывать, где шлялся.

Я зашёл в свой кабинет, взял со стола лист с предписанием и проследовал к кабинету Мухина. Постучал в дверь.

– Да! – сердито бросил Мухин.

Я вошёл. Мефодий и Саратовцев с понурыми лицами топтались перед столом начальства.

– Вот он! – сказал Мухин. И обвиняющее ткнул в меня пальцем. – Явился не запылился! Позвольте узнать, господин Скуратов, где вас носит в рабочее время?

– С вашего позволения, Сильвестр Аполлонович, в рабочее время я нахожусь на работе. А если отсутствую, то исключительно по служебной надобности. Конкретно сейчас уходил, чтобы пообедать. Нам для этого, как вам, несомненно, известно, специально выделено время.

– Я так и сказал, – поддержал меня Саратовцев. – Обедать человек пошёл, дольше положенного не задержится. Мы так каждый день ходим.

– Вас, Константин Львович, я, кажется, ни о чём не спрашивал, – оборвал Саратовцева Мухин. – Ох, смотрю, и разболтались же вы, господа! Никакого понятия о субординации и дисциплине. Ну, ничего. Я за вас возьмусь! Никто более не уйдёт на обед, не отметившись прежде в журнале. Где у нас журнал учёта, Мефодий Ильич?

– Журнал учёта? – Мефодий подвис.

– Да‑да, журнал! Тот, в котором, согласно циркуляру, положено отмечать время прибытия и убытия каждого служащего. Каждый раз, когда оный служащий прибывает и убывает! Кто у нас ответственный за журнал?

Мефодий и Саратовцев переглянулись.

– Иван Иваныч? – неуверенно предположил Мефодий.

Саратовцев покачал головой.

– Не. Это ещё до Ивана Иваныча было. Кажется, покойный Юлиан Фёдорович ответственным был, я тогда только на службу поступил.

– Да разве же ты застал Юлиана Фёдоровича?

– Застал немного, он на пенсию собирался. И что‑то такое говорил про журнал. Кажется…

– Так Юлиана Фёдоровича два года как схоронили! И перед тем он на пенсии сколько был.

– Ну вот, я и говорю. Лет восемь уже прошло…

– Безобразие! – рявкнул Мухин. – Отыщите журнал немедленно! Ответственным назначаю господина Скуратова!

Мефодий и Саратовцев посмотрели на меня сочувственно и вместе с тем с облегчением. Разыскивать потерянный восемь лет назад журнал дураков нет, понятное дело.

– Слушаюсь, господин Мухин, – поклонился я. – Прикажете отложить текущие дела и заняться поисками журнала?

Я показал Мухину предписание, которое держал в руке.

– Какие там у вас ещё текущие дела? – буркнул Мухин.

– По вашему указанию провожу расследование о поддельном малахириуме. Дожидался вас, чтобы получить подпись на предписании. Без него Розалия Сигизмундовна к архивным документам не допускает.

– Разумеется. Правильно делает, что не допускает, – проворчал Мухин. – Вот уж кто порядок соблюдает неукоснительно, так это Розалия Сигизмундовна! Вот с кого надо брать пример, господа! Давайте предписание, господин Скуратов. – Он взял у меня лист и поставил на нём размашистую подпись. – В конце дня доложите мне, как продвигается расследование.

– Слушаюсь, Сильвестр Аполлонович.

– И журнал отыщите! Дисциплина прежде всего, господа. Надеюсь, что мне никогда более не придётся об этом напоминать. Вы свободны.

Мы вышли из кабинета Мухина и молча проследовали к себе.

– Есть предположения, что за муха укусила Мухина? – спросил Саратовцев.

Посмотрел на меня. Я развёл руками. Саратовцев посмотрел на Мефодия. Тот сделал многозначительное лицо.

– Говори, – потребовал Саратовцев. – Уж ты‑то, как обычно, всё знаешь.

– Ревизия, – чуть слышно сказал Мефодий.

– Чего‑чего?

– Ревизия. Ожидаем прибытия инспекции от высшего руководства.

– Да что же у нас ревизировать? – удивился Саратовцев. – Тут чай не склад какой‑нибудь.

Лицо Мефодия обрело ещё более многозначительное выражение.

– Это тайная ревизия. Инспектор прибудет внезапно для наблюдения за тем, как у нас соблюдается дисциплина и выполняются служебные обязанности.

Саратовцев хмыкнул.

– Ну, прибудет, значит, прибудет. О дисциплине пускай у Мухина голова болит. А мы люди простые, мы и без инспекторов на работу ходим.

– Журнал бы отыскать, – озадаченно пробормотал Мефодий. – Поручение‑то Сильвестр Аполлонович Михаилу дал. Но ежели журнала не будет, по шапке получим все.

– Тогда готовься получать, – оптимистично посоветовал Саратовцев. – Лично я уже даже не помню, как этот журнал выглядел. Не исключаю, что покойный Юлиан Фёдорович унёс его с собой в могилу.

– Да типун тебе, Костя, что ты такое говоришь! Пропасть журнал никак не мог, из нашей Коллегии ничего не пропадает. Стало быть, отыщем…

Оставив коллег беспокоиться о судьбе журнала, я с предписанием в руках отправился в архив.

Положил лист на стол перед Розалией Сигизмундовной.

– Вот, извольте. Предписание, заверенное Мухиным.

Баба‑яга сдвинула очки на кончик крючковатого носа. Внимательнейшим образом изучила текст, отдельно рассмотрела Мухинскую подпись. Хорошо хоть, без лупы обошлась. Наконец милостиво объявила:

– Можете пгиступать.

После чего отодвинула предписание на край стола и снова углубилась в книгу, которую читала до моего прихода.

– Но, позвольте, – изумился я. – Разве вы не принесёте мне нужные документы?

– Я что, похожа на носильщика? – возмутилась Розалия Сигизмундовна. – Если у вас нет ни капли уважения к стагшим, вспомните хотя бы, что газговагиваете с женщиной! Я, по‑вашему, в свои‑то годы должны погхать по лесенке, как цигковая гимнастка?

Она взмахнула крылом шали, указывая на лестницу‑стремянку, с помощью которой, видимо, доставали документы с самых высоких полок.

Шаль мазнула кистями по пепельнице, взметнув облачко пепла. На пол посыпались окурки. Баба‑яга побагровела от ярости.

– Видите, что вы наделали⁈

– Вижу. Совершенно ничего не наделал, даже с места не сдвинулся. Где стоял, там и стою.

– Вот именно! – пригвоздила меня разъярённая Баба‑яга. – Во всей Коллегии никто и пальцем пошевелить не может, чтобы погядок навести!

Она наклонилась и принялась с кряхтением подбирать окурки. Добрейшая Ангелина Прокофьевна на помощь мне приходить не спешила. Должно быть, ушла на почту или ещё куда‑нибудь.

– Но ведь каким‑то образом вы ставите папки на эти полки? – попытался я воззвать к разуму Бабы‑яги. – И снимаете их оттуда?

– Газумеется, – прокряхтела из‑под стола Розалия Сигизмундовна.

– Тогда почему же сейчас не можете их достать?

– Потому что! – Розалия Сигизмундовна выпрямилась, высыпала собранные окурки обратно в пепельницу и негодующе уставилась на меня. – Для большинства людей, габотающих в этом достойном заведении, не составляет тгуда самостоятельно пгинести то, что им нужно! Очень жаль, что вы к этим людям не относитесь. Нынешний уговень воспитания молодёжи…

– Розалия Сигизмундовна! – взорвался я. – Смею напомнить, что начальница архива – вы. И предоставить мне документы в соответствии с распоряжением господина Мухина – ваша прямая обязанность. Не заставляйте меня думать, что вы намеренно препятствуете проведению расследования.

– Кто пгепятствует? – возмутилась Розалия Сигизмундовна. – Я пгепятствую⁈ Я что, не пгопускаю вас в агхив? Или, быть может, я повесила замок на полки? Или утаиваю от вас какие‑то документы? Пожалуйста, пгоходите на доброе здоговье! Гуляйте тут хоть целый день, если вам категогически нечем больше заняться, и бегите что хотите!

С этими словами она снова энергично взмахнула крылом шали. Над той же пепельницей и, разумеется, с тем же результатом.

Теперь Розалия Сигизмундовна побагровела так, что я даже испугался – как бы удар не хватил со злости, возраст‑то действительно почтенный. О том, чтобы разговаривать с ней дальше, нечего было и думать.

Я отправился в путешествие между стеллажами самостоятельно. Рассудил, что, по логике, самые старые документы должны располагаться слева, а самые свежие – справа. Пишем ведь мы слева направо. И алфавитный порядок теоретически должен соблюдаться также, как он соблюдается в библиотеках…

Ничего подобного. Первый же стеллаж поставил меня в тупик.

На табличке, закреплённой на торце, были указаны годы: «1851–1860». Однако ту же надпись я увидел и на стеллаже, стоящем позади первого. А внутри стеллажей папки были отделены друг от друга картонками с буквами, которые мне ни о чём не говорили. Вот, например, первая же картонка – «ТСЗ». Что это должно означать?

Папки за картонкой занимали несколько полок. Я вытащил наугад первую попавшуюся. Быстро разобрался, что ТСЗ означает Тульский Самоварный Завод. Все документы, находящиеся в этом отсеке, видимо, относились к нему. Однако следом шла картонка, обозначенная «ССО». Как выяснилось вскоре, «Специальное строительное отделение» – контора, занимающаяся градостроительством. А далее – «В и В», Ведерников и сыновья, купцы первой гильдии, крупнейшие в городе поставщики мануфактуры.

Ни алфавитного порядка, ни какого‑либо другого, столь же очевидного, не наблюдалось. Логика в расположении картонок, несомненно, должна была присутствовать, но я её уловить не мог, как ни старался. Надписи на стеллажах отличались друг от друга лишь годами. На последних стеллажах стояли самые «свежие» папки, относящиеся к текущему десятилетию. Но по какому признаку распределялись картонки‑ограничители, охватывающие то целый шкаф, то едва ли десятую часть полки, и уж тем более папки между картонками – это оказалось для меня непостижимой загадкой.

Проходив по лабиринту стеллажей целый час без какого‑либо результата, я вернулся к столу Розалии Сигизмундовны.