Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 128 страниц)

Глава 17
Оборотень в погонах

Ловчинский, услышав слова охранника, вскочил и поклонился Громову.

– Приношу извинения, ваше высокородие! Разрешите покинуть собрание?

– Езжайте, – кисло сказал Громов, – коли уж такое срочное дело. Но вообще, господа, до всех этих паникёров следует донести, что наш оперативный отдел разрешается беспокоить лишь в самых крайних случаях! Полиция ведь тоже за что‑то жалованье получает…

Ловчинский его уже не слушал. Пожелав Колобку и Цаплину удачи в общении с начальством, выбрался из ряда, где мы сидели, и быстрым шагом направился к двери.

Я заметил, что многие сотрудники устремили на него завистливые взгляды. От внимания Громова это, должно быть, тоже не укрылось. Он, оглядев зал, пожелал всем трудового энтузиазма и выразил пожелание, чтобы переезд состоялся как можно скорее. Начать советовал прямо сейчас, пока мы все горим этой идеей.

Сотрудники поддержали начальство торопливыми аплодисментами и собрались вставать – благо Громов, закончив, сошёл с трибуны. Однако на освободившееся место немедленно вскочил Тишкин и прокричал, что списки ответственных за стенгазеты от каждого отдела необходимо положить ему на стол сегодня до обеда! Это архиважная и архинужная вещь, господа!

Аплодисменты, которые прозвучали, получились ещё более торопливыми. После этого собрание наконец закончилось.

По пути к лестнице нас догнал запыхавшийся человек с погонами титулярного советника, взъерошенный и с блокнотом в руках. Он был высок и в целом довольно громоздок, однако вид имел энергичный.

– Господин Цаплин! Господин Колобков! А это, полагаю, у вас новый сотрудник? – Человек уставился на меня.

Цаплин вздохнул.

– Новый… Разрешите представить, Шура – Михаил Дмитриевич Скуратов, оперативник. Михаил, это Шура Кроликов. Он у нас занимается общественной работой, подушные подати собирает.

«Шура! – восхитился Захребетник. – Из бухгалтерии! Выдвинули в общественники, а теперь не могут задвинуть обратно». И захохотал, как это у него водилось, над чем‑то своим.

– А вам бы всё язвить, Игорь Владимирович, – упрекнул Цаплина Шура. – Будьте добры сдать по десять копеек. Ловчинский ваш, как всегда, из‑под носа у меня улизнул, ну да ладно. Я его после поймаю.

– Что случилось в этот раз? – вздохнул Цаплин, доставая кошелёк.

– Помните Бубликова? Из пятого отдела?

– Не помню, в пятом отделе много народа. А что с ним?

– Умер? – выпалил Захребетник.

Общественник Шура аж отшатнулся.

– Господь с вами! Отчего же умер? Юбилей у человека, пятьдесят лет. Собираем вот. Будьте любезны сдать десять копеек на памятный подарок.

Я достал из кошелька десять копеек. Колобков тоже протянул Шуре гривенник и объявил:

– Имейте в виду, что если на днях случится чей‑нибудь ещё юбилей, рождение или похороны, я не участвую. У супруги моей зубы разболелись, и детям к Рождеству подарки покупать надо.

– А что вы подарите Бубликову? – снова влез Захребетник. – Чугунную лошадь?

– Лошадь? – удивился Шура.

– Ну да. Статую. Представляете, какая память будет? И купить можно недорого, в художественных мастерских такого добра навалом.

– Знаете, а хорошая мысль! – обрадовался Шура. – Благодарю, господин Скуратов… Госпожа Татарская! Зинаида Яковлевна, стойте! Вы мне на Бубликова не сдавали! – И он бросился догонять какую‑то даму.

– Творчески мыслите, Михаил, – похвалил меня Цаплин. – Пожалуй, ответственным за стенгазету я укажу вас.

Я схватился за голову.

– Издеваетесь, Игорь Владимирович? Я не художник и уж тем более не поэт.

– О, Михаил, вы даже не представляете, сколько в человеке сокрыто всевозможных талантов! А вы у нас самый молодой сотрудник. Кому ж ещё развивать эти таланты, если не вам.

«Ничего, разберёмся, – успокоил меня Захребетник. – Если до этой чепухи действительно дойдёт, сходишь в соседний отдел и спишешь газету у них».

«А так можно?»

«Да запросто. Читать эту чушь один чёрт никто не будет, а начальство порадуется».

«Лучше бы это начальство делом занималось!»

«Делом им заниматься некогда. У них тут, вишь, борьба за место под солнцем. Вот и стараются один другого переплюнуть… Ты с Колобком сходи, конечно, послушай, что ему скажут. Да только сдаётся мне, навряд ли из этого толк выйдет».

Я пошёл к Громову вместе с Колобком. Мы рассказали о вчерашнем происшествии. И о том, что вызовов становится всё больше, едва справляемся.

Лицо Громова, принявшего нас поначалу благодушно, мрачнело на глазах.

– Нам ещё покойный Афанасий Архипович обещал, что отдел будут увеличивать, – сказал Колобок в заключение речи.

И этим вызвал у начальства мрачность уже полную и окончательную.

– Не стоит жить вчерашним днём, молодые люди, – хмуро объявил Громов. – То, что было при Афанасии Архиповиче, – это одно, а ныне у нас уже совершенно другая история. Если вашему отделу действительно нужны новые сотрудники, они, несомненно, появятся.

– Когда? – спросил Колобков.

– Ну уж точно не прямо завтра, – Громов натужно рассмеялся. – Такие вопросы быстро не решаются. Ступайте‑ка и занимайтесь переездом.

– Переездом сейчас не получится, – мгновенно сориентировался Колобков. – Нам в сыскное надо ехать, вчерашнего купца допросить. Нужно же выяснить, где он брал нефрит?

– Ну вот, стало быть, и отправляйтесь в сыскное. А заботу об отделе оставьте тем, кто понимает в этом поболе вашего.

С этими словами Громов выпроводил нас за дверь.

А Тишкина на месте не оказалось.

– Небось, по отделам бегает, места присматривает для стенгазеты, – проворчал Колобков. – Ну да ничего, я и его выловлю! Со всех сторон начальство обложим, глядишь, что‑нибудь да выгорит.

Оставив Цаплина отбиваться от переезда, мы с Колобком отправились в сыскное.

* * *

Жёлтый особняк Московской сыскной полиции в Гнездниковском переулке встретил нас шумом и суетой. Это в подвальном архиве у них тихо и сидит милейшая Ада Георгиевна, а вот на этажах не протолкнуться от полицейских, бегающих туда‑сюда, постоянно кто‑то перекрикивается и трезвонят телефоны. В одиночку я бы до вечера искал Щеглова и далеко не факт, что нашёл бы. К счастью, со мной был Колобков, отлично ориентирующийся в этой кутерьме.

– Пусть делают что хотят… – Стоило открыть дверь в кабинет Щеглова, как на нас обрушился его хриплый низкий голос. – Но к вечеру его задержать! Не знаю, где вы возьмёте людей. Нет, не дам. Берите городовых в конце концов, если умудрились сразу пятерым дать отпуск. Всё, никаких больше разговоров! К вечеру чтобы привезли его.

Щеглов, поджарый мужчина с цепким взглядом и волевым лицом, бросил трубку и обернулся к нам.

– Что… А, Пётр Фаддеевич! Что‑то вы припозднились сегодня. Я уж думал вашего Сидорова самому допрашивать.

– Ах, Глеб Егорович, мы бы и рады пораньше, да у нас в управлении опять начальство чудит.

– Громов опять чудит или Тишкин?

– Оба, Глеб Егорович, оба сразу. Кстати, знакомьтесь – наш новый сотрудник Скуратов Михаил Дмитриевич. С какой прытью работать начал, так он у вас скоро постоянным гостем станет.

– Надеюсь, надеюсь. – Щеглов протянул мне руку, и я пожал крепкую ладонь. – Может, у нас хоть чуточку работы меньше станет. Ну что, послушаем вашего Сидорова? Вдруг в этот раз получится на след поставщика выйти.

Отдельных комнат для допроса здесь не было. Хмурый полицейский привёл в кабинет Щеглова задержанного купца, усадил его на стул и встал за спиной.

Ночью, когда за ним пришёл Захребетник, Сидоров имел бледный, испуганный вид. Но сейчас он преобразился: смотрел нагло, и на лице застыло оскорблённое выражение.

– Назовите ваше полное имя, – начал Щеглов, – и род занятий.

– Афанасий Лукич Сидоров, купец второй гильдии.

– За что задержаны?

– Не имею понятия. – Сидоров вскинул голову. – Вырвали прямо из постели, тащили по холоду, кинули в каталажку. Меня, честного человека! Я буду жаловаться на полицейский произвол!

Щеглов прищурился, зло глядя на купца.

– Вот, значит, как. Честный человек, говоришь? Ни за что схватили? А что же ты, честный человек, запрещённый нефрит в свои карусели ставишь?

– Не знаю ни о каком нефрите. Не имел, не состоял, даже рядом с ним не стоял. Это всё наветы завистников и конкурентов. А полиция потворствует этим подлым людям, задерживая честного купца.

– Завистники? Это они в твою карусель нефрит вставили?

– Они, они. Так что требую отпустить меня немедленно и принести извинения за незаконное задержание.

– Ты посмотри, каков наглец, – Щеглов переглянулся с Колобковым, снова посмотрел на купца и громко хлопнул ладонью по столу. – А ну прекращай горбатого лепить! Сейчас ты мне быстро рассказываешь, кто тебе поставлял нефрит, или поедешь на каторгу по полному сроку. Понял?

Сидоров глумливо хмыкнул.

– Ничего не видел, ничего не знаю. Нефрит даже в руках не держал, и откуда он взялся, не знаю. Не докажете, что это я его в карусель ставил. Нет у вас свидетелей против Сидорова.

– Есть, голубчик, всё у нас есть.

– Нетути! – купец свернул из пальцев кукиш и показал его нам троим по очереди. – Не видел никто, чтобы я его ставил. Спрашивайте с Михея, который вчера на карусели работал, он во всём виноватый.

– Нет, мы с тебя, Сидоров, спросим. Вот посидишь в камере пару деньков и запоёшь соловьём.

– Требую пригласить моего адвоката. – Он сложил руки на груди и состроил нахальную гримасу. – Без него я слова больше не скажу.

Колобков скривился, будто укусил недозрелый лимон. Может быть, Щеглов и сумеет дожать купца за несколько дней, но время мы упустим. Поставщик наверняка узнает, что Сидоров арестован, и успеет скрыться.

– Господа, – Захребетник перехватил управление, – разрешите побеседовать с Афанасием Лукичом наедине.

– Михаил Дмитриевич, – Колобков покосился на меня, – должен вам напомнить, что мы не имеем право применять к подследственным меры физического воздействия.

– Что вы, Пётр Фаддеевич! – Захребетник улыбнулся. – Я никогда не позволю себе бить безоружного. Напротив, я считаю, что нужно взывать к совести оступившегося человека, чтобы он сам своим деятельным раскаянием искупил вину. И как раз у меня есть несколько подходящих аргументов, чтобы уговорить Афанасия Лукича.

Щеглов с Колобковым посмотрели на меня с сомнением, но всё‑таки согласились дать мне шанс.

– Идёмте, Пётр Фаддеевич. – Щеглов встал и направился к выходу. – Выпьем чаю, пока ваше молодое дарование проведёт беседу. Кстати, чем закончилось то дело с магическим кольцом?

Они вышли из кабинета, а следом Захребетник попросил выйти и полицейского, исполнявшего роль конвоира. Взял стул и сел напротив купца. Тот смотрел на меня с откровенной насмешкой и даже издёвкой. Мол, ничего у тебя не выйдет, мальчишка, можешь даже не пробовать.

– Вы бы, ваше благородие, лучше моего адвоката вызвали, чем время на бесполезные разговоры терять.

– Тшш!

Захребетник приложил палец к губам. И продолжил смотреть на Сидорова пронизывающим взглядом в полном молчании. Купец сначала ухмылялся, потом стал нервно сопеть и заёрзал на стуле. А Захребетник продолжал разглядывать его. Словно мясник свежую тушу перед разделкой.

– Вы, Афанасий Лукич, – наконец прервал он молчание, – неверно понимаете ситуацию.

– Вот как?

– Да, милейший, именно так. Буду с вами предельно откровенен. Мне нет дела, отправитесь вы на каторгу или нет. А вот имя поставщика нефрита меня интересует чрезвычайно. И вы его скажете, хотите этого или нет.

– В самом деле? – Купец хмыкнул.

– Даже не сомневайтесь. Если не сейчас, то чуть позже, когда вас отпустят под залог. Я приду, как сегодня ночью, и буду спрашивать. Уж поверьте, я нашёл вас однажды, найду и второй раз. У меня, знаете ли, нюх на таких, как вы. Вот только боюсь, вы не переживёте моего нового визита.

– Вы не посмеете меня тронуть!

– Что вы, милейший, я к вам и пальцем не прикоснусь. Зато медведь – да.

– К‑какой медведь?

– Шатун. – Захребетник говорил без тени улыбки самым серьёзным тоном. – Снег только выпал, он ещё не заснул и забрёл в город. И случайно заглянул к вам в гости. Ну и обглодал вам какую‑нибудь часть тела.

После этих слов Захребетник оскалился. В этот момент я почувствовал, что у меня во рту три ряда острых длинных зубов, скорее акульих, чем медвежьих. Зеркала в кабинете не было, и я не мог увидеть, как это выглядело. Зато эту жуткую картину прекрасно разглядел Сидоров. Он стал белый, как полотно, выпучил глаза и принялся истово креститься.

– Об‑б‑б‑боротень! – просипел он.

– Сначала, к примеру, ногу съест, – глумился Захребетник. – А когда вы всё расскажете, то лицо обглодает. Чтобы вы жаловаться на бедного медведя не пошли. Не любит он ябед, ох, не любит!

– В‑в‑ваше б‑б‑б‑благородие, не н‑н‑надо! Всё расскажу как на духу!

Он сполз со стула, бухнулся на колени и стал кланяться, ударяясь лбом об пол.

– Отец родной, пощади! Не губи душу грешную, не хотел тебя, Хозяина, обидеть! Не знал, что ты это!

– Сядь, – резко приказал Захребетник.

Купец чуть ли не прыжком вернулся на стул и вместе с ним отодвинулся подальше. В этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошли Щеглов с Колобковым. Сидоров обернулся и посмотрел на них как на спасителей.

– Каюсь! – чуть ли не выкрикнул он. – Осознал и готов во всём признаться! Умоляю, выслушайте меня!

Щеглов будто и не удивился такому повороту. А вот Колобков косился на меня с любопытством, качал головой, но вопросов не задавал.

Следующие полчаса Сидоров в подробностях рассказывал, как с ним связался некто Лепехин, предложивший купить нефрит по весьма выгодной цене. Купец, почуяв выгоду, брал его два раза, и никаких проблем не было, кроме вчерашнего инцидента. А Лепехин в последнюю их встречу начал предлагать не только брать для себя, но и искать новых клиентов, обещая немалый процент.

Когда купец рассказал всё, что мог, и его увели, Щеглов выглядел как довольный кот, объевшийся сметаны. Он аккуратно сложил листы с протоколом допроса и пообещал нам:

– Найдём этого Лепехина. Приметы есть, где бывал, знаем, так что отыщем и арестуем.

– Только будьте добры, Глеб Егорович, на задержание пригласить нас. А то нефрит такая вещь…

– Знаю, знаю, – поморщился Щеглов, – не надо напоминать. Приглашу обязательно, через пару дней будьте готовы.

Мы попрощались с ним и покинули логово сыскной полиции.

– Знаете, Михаил, – уже на улице вздохнул Колобков, – что‑то нет у меня желания возвращаться в управление. Добро бы дела делать, а так придётся заниматься бессмысленным переездом. Как вы смотрите на то, чтобы немного прогуляться, пообедать где‑нибудь и поехать по домам?

Я на предложение смотрел исключительно положительно, и мы так и сделали.

Глава 18
На буфете

Шагая на службу следующим утром, я ожидал чего угодно. Например, сообщения о том, что рабочий день мне следует начать с перетаскивания документов и личных вещей на пятый этаж.

Однако ничего не изменилось. Наш кабинет находился на прежнем месте, а Цаплин, как всегда по утрам, сидел у себя за столом.

– Доброе утро, Миша, – приветствовал он меня. – Чайку?

– Доброе утро. Благодарю, не откажусь. Что‑то не похоже, Игорь Владимирович, что вы готовитесь к переезду.

– Увы мне. – Цаплин вздохнул. – И рад бы поддержать эту великолепную новаторскую инициативу, но ничего не попишешь. Для оптимального функционирования приборов, которыми я пользуюсь, в кабинете нужно поддерживать определённый магический фон. А он довольно специфичен, абы где не создашь. Это можно сделать только в строго определённом месте.

– Да что вы говорите? – заинтересовался я.

– Именно, Миша, именно! Взгляните сами. Вот, к примеру, изоляционная камера для создания магического вакуума. – Цаплин махнул рукой в сторону стеклянного куба, напоминающего небольшой аквариум, он стоял на длинном металлическом столе среди прочих приборов. – Для чёткой работы камере необходима идеально ровная поверхность. Или магический спектрометр? Малейшее колебание поля, и все измерения пойдут коту под хвост! – Цаплин указал на прибор, похожий на весы, с большим циферблатом внизу и свинцовой тарелкой сверху. Тарелка была накрыта хрустальным колпаком. – Здесь у меня всё подготовлено, всё выверено. А в любом другом месте ни один прибор не будет работать должным образом.

– Вот как?

– Конечно. Иван Иванович изволили в этом усомниться. Мне пришлось подняться вместе с ним на пятый этаж, туда, где его высокородие предполагали обустроить наш новый кабинет. Я взял с собой камеру, спектрометр. И, разумеется, приборы продемонстрировали полную несостоятельность! Взгляните сами.

Цаплин повёл рукой в сторону приборов.

И тут же вакуумная камера с одного бока приподнялась над столом, завалившись на сторону, а стрелка на циферблате спектрометра начала мелко дрожать. Колпак над свинцовой тарелкой зазвенел – тонко и противно, как бывает, когда водишь пальцем по краю бокала.

– И это даже без нагрузки! – вздохнул Цаплин. – Вообразите только, как будут вести себя приборы, если попытаться использовать их по назначению.

– Воображаю. Я бы и минуты этого звона не выдержал.

– Увы! Иван Иванович сказал то же самое. – Цаплин обескуражено развёл руками. – Его высокородие расстроились, конечно, но вынуждены были согласиться с тем, что перевозить лабораторию в другое место не стоит. А посему, сколь велико бы ни было наше желание работать лучше и эффективнее, исходить придётся из существующих реалий. Мы не переезжаем, Миша. Остаёмся здесь.

– Слава тебе господи. Остановите звон, Игорь Владимирович, будьте добры. У меня сейчас мозжечок лопнет.

– Ох, простите!

Цаплин повёл рукой. Звон прекратился, стрелка спектрометра перестала дрожать. Вакуумная камера вернулась в прежнее положение и застыла на столе.

А в кабинет влетел запыхавшийся Ловчинский. Огляделся по сторонам и сделал тот же вывод, что и я.

– Добрейшего утра всем! Что, Игорь, отбился? Обойдёмся без переезда?

– Здравствуйте, Володя, – кивнул Цаплин. – Что значит «отбился»? За кого вы меня принимаете? Я всего лишь наглядно продемонстрировал Ивану Ивановичу, что магические приборы – штука чрезвычайно тонкая и капризная.

– Браво! – Ловчинский поаплодировал. – А что там с уплотнением? Я, быть может, невнимательно смотрю, но как‑то незаметно, чтобы к нам на этаж кого‑то переселяли.

– Да куда же нас уплотнять? – удивился Цаплин. – Я напомнил Ивану Ивановичу, что, согласно его распоряжению, заказал в канцелярии новые шкафы для документов. Михаил Дмитриевич расставит в них дела, отметив флажками. Я предполагаю разместить эти шкафы в соседнем кабинете. А если нас уплотнят, где же мы поставим шкафы?

– Браво, Игорь Владимирович, – присоединился к аплодисментам я.

– А ты что, и правда шкафы заказал? – хохотнул Ловчинский. Он, раздевшись, подошёл к стоящему на подоконнике самовару и принялся колдовать над чашкой.

– Разумеется! Как же я мог не выполнить распоряжение руководства? В канцелярии пообещали, что нас внесут в списки. И что во втором квартале следующего года, после того, как рассмотрят бюджет…

– Ясно. – Ловчинский довольно кивнул. – Не сомневался в тебе, Игорь! Умеешь общаться с этими…

– Чш‑ш, Володя, – Цаплин поднёс палец к губам. – Не продолжайте. Расскажите лучше, что там на Покровке? Что за трупы? Действительно убиты магией?

– Увы. – Ловчинский помрачнел. – И снова нефрит, будь он проклят! Воры полезли на склад, который находился под магической защитой. Если бы защита сработала как надо, ничего бы не случилось. Отшвырнуло бы этих идиотов прочь, отделались бы синяками да ушибами. Но владельца склада некий предприимчивый мерзавец уговорил поставить в охранную систему нефрит. Ну, как обычно они действуют – бери, мол, всё то же самое, только дешевле. Зачем переплачивать? Ну и когда защита сработала, сбой пошёл. Воров долбануло так, что аж обуглились. Владельца склада я допросил, сейчас отчёт писать буду. Но толку, сразу говорю, немного. Мерзавец этот, с нефритом, к владельцу ещё весной приходил, он уж и примет не помнит. На склад лазить сто лет никто не пытался, там вот такого размера плакат висит, что территория под магической защитой. Владелец нефрит в систему поставил и думать про него забыл.

– Н‑да, – протянул Цаплин.

– А визиток этот мерзавец не оставлял? – спросил я Ловчинского.

Тот приподнял бровь.

– Ты меня работать учить будешь? Нет, ничего не оставлял. Сказал, что с хороших людей, которые молчать умеют, они и сами глаз не спускают. Понадобится владельцу ещё нефрит – будет ему ещё, пусть не сомневается.

– «Они»? – переспросил Цаплин.

Ловчинский хмуро кивнул.

– Вот именно, что «они»! И сколько «их» в одной только Москве, одному чёрту ведомо. А начальство наше переезды устраивает… Кстати, – Ловчинский посмотрел на пустой стол Колобкова, – а где у нас Колобок?

Цаплин вздохнул.

– Представления не имею. Хотя уже половина десятого. Надо бы выяснить.

Супруга Колобка сообщила, что Пётр Фаддеевич отбыл на службу в обычное время, не задерживался. А что случилось? Почему вы звоните?

Ловчинский сказал, что это проверка связи. После чего с тоской переглянулся с Цаплиным.

– На гололёде поскользнулся и ногу подвернул, – предположил Цаплин. – Нынче ужасный гололёд.

– Главное, чтобы под лошадь не попал и в канализационный люк не свалился, – проворчал Ловчинский.

Но тут открылась дверь и вошёл Колобок.

– Уф‑ф! Прошу прощения за опоздание. Трамвай перепутал, не в тот вскочил. А после выбраться не мог… Миша! Ты ведь в Гусятниковом переулке квартируешь?

– Да, – удивился я. – Откуда вы знаете, Пётр Фаддеевич?

– Да там внизу мальчишка прибежал, говорит, что кухарки вашей сын. И что Ирина Харитоновна просит тебя срочно прийти. Потому как какой‑то Григорий Николаевич дома не ночевали, и где их искать – непонятно, а у вас там Принцесса, и Ирина Харитоновна не знает, что ей делать.

– Ого! – восхитился Ловчинский. – Принцесса? В Гусятниковом переулке? Это интересно. Миша, я говорил, что давно мечтаю побывать у тебя в гостях?

– Пишите отчёт, Володя, – распорядился Цаплин, – не отвлекайтесь… Миша, правильно я понимаю, что вам нужно на некоторое время отойти?

* * *

Домой мы с Прошкой, восьмилетним сыном нашей кухарки, почти бежали. Что случилось, толком мальчишка не знал, твердил только, что Ирина Харитоновна умоляет меня прийти поскорее.

С Ириной Харитоновной я был знаком не очень давно, однако успел убедиться, что просто так умолять о чём‑либо эта спокойная, рассудительная женщина не станет. Поэтому нёсся быстро, как мог.

Ирина Харитоновна встретила меня на пороге.

– Простите, ради бога, за беспокойство, Михаил Дмитриевич! Но Григорий Николаевич дома не ночевал, я не знаю, где его искать. А вы‑то на службе. Вот я и…

– Ничего страшного, Ирина Харитоновна. Что случилось?

– Да вот, изволите ли видеть… Там человек на буфете сидит.

– Чего? – изумился я. – Какой человек? На каком буфете?

– В столовой! Вазы уронил, пока забирался. Та, что из синего стекла, уцелела, а которая дрезденского фарфора – вдребезги, представляете? Розовая, с пастушкой. Подарок моей крёстной нам с супругом на годовщину свадьбы!

– Ужас. А что за человек‑то?

Разговаривая с Ириной Харитоновной, я сбросил пальто, ботинки и прошёл в столовую.

– Э‑э‑э…

На резном дубовом буфете, отдельном предмете гордости Ирины Харитоновны, доставшемся ей в наследство от покойного дядюшки, действительно сидел человек. Он был одет в форменный сюртук с оловянными пуговицами. Правая брючина была оборвана, с ноги свисали лохмотья. Несчастный поджал под себя ноги, а к груди прижимал сумку вроде почтальонской, какие обычно носят через плечо.

На полу у буфета лежала Принцесса. При виде меня она подняла голову и горделиво залаяла.

– Спасите, господин хороший! – взмолился сидящий на буфете. – Отгоните, Христа ради, тварюку эту! А то я ноги опустить – и то боюсь, чтоб не оттяпала. Эвона, клыки‑то у ней какие…

– Сначала скажите, кто вы и что здесь делаете?

– Я посыльный! – Сидящий на буфете потряс сумкой. – Вот, у меня уведомление для их благородия Григория Николаевича Зубова, велено передать в собственные руки. Меня прислуга впустила, сказала, что Григория Николаевича нету. Обождите, говорит, может, позже придёт. Ну, а мне – чего не подождать, в тепле не посидеть? Я в гостиную зашёл, а тут из дверей она! Как бросится! Я – бежать. Сюда заскочил, в эту комнату, входную‑то дверь она мне перекрыла. На подоконник залез, хотел в окно выпрыгнуть. Да покуда с рамой возился, она меня за штанину схватила. – Посыльный показал лохмотья, оставшиеся от штанины. – Я – на стул, а оттуда на буфет! Насилу отбился… У‑у‑у, тварь!

Посыльный, свесившись вниз, погрозил Принцессе кулаком. Та вскочила и оскалилась. От негодующего лая в буфете зазвенела уцелевшая посуда.

– Угу, – сказал я. – И давно вы тут сидите?

– Давненько…

– Я просила Пусечку отойти, – виновато сказала Ирина Харитоновна. – И печеньем пыталась отвлечь, и копчёной грудкой! Как бы не так. Она меня будто не слышит.

– Ну, ещё бы. Она занята, поймала вора.

Дрессировщик, которого Зубов нанял для Принцессы, сразу предупредил нас, что кого попало собака этой породы слушаться не станет. Для того чтобы с ней совладать, нужен сильный и твёрдый характер.

Ирина Харитоновна, услышав об этом, от дрессировки самоустранилась. Сказала, что у неё не всегда получается даже ворон с крыльца прогонять. Остались Зубов и я. Но в процессе дрессировки выяснилось, что хоть характер у Зубова и сильнее, чем у Принцессы, моего друга подводит то, что у него нет ни малейшего желания воспитывать любимицу. Всё, чего ему хочется, это баловать Пусечку и потакать её капризам. Таким образом, единственным человеком, чей авторитет Принцесса признавала беспрекословно, оказался я.

– Принцесса! – Я подошёл к собаке, потрепал по загривку. – Ты молодец, свою работу сделала. А теперь отойди.

Принцесса посмотрела на меня с недоумением и обидой.

– Так надо, – объяснил я. – Всё, дальше я разберусь.

Принцесса недовольно встала и отошла от буфета.

– Слезайте, – сказал посыльному я.

Тот покосился на Принцессу.

– А…

– Не тронет, не бойтесь. Вот, смотрите, держу.

Для убедительности я взял Принцессу за ошейник. Посыльный, косясь на псину, принялся слезать с буфета.

– Осторожнее, любезный! – предупредила Ирина Харитоновна. – Не наступите на осколки. Я вроде бы подмела, но…

– Ай! – взвизгнул посыльный.

Это его нога коснулась пола, и Принцесса глухо заворчала.

– Да не бойтесь же, – успокоил я. – Пуся, тихо! Дай человеку уйти. Вот, держите. Это за испорченный костюм.

Я вынул из бумажника купюру и протянул посыльному. Тот схватил деньги и аккуратно, прижимаясь спиной к стене, просочился мимо нас с Принцессой в прихожую. Схватил с вешалки шинель и собрался было бежать.

– Стойте! – спохватился я. – Вы же письмо принесли. Давайте я его приму, обещаю передать Григорию Николаевичу в собственные руки.

– Не положено так… – пробормотал посыльный.

Однако желание не встречаться больше с Принцессой пересилило.

Косясь на ворчащую собаку, посыльный порылся в сумке, вынул большой конверт с сургучными печатями и отдал мне. Я расписался на каком‑то бланке. Посыльный буквально выхватил его из‑под карандаша и был таков.

– Ну и что же это, – глядя на захлопнувшуюся за ним дверь, пробормотала Ирина Харитоновна. – Теперь, получается, к нам и в гости зайти никому нельзя?

Она укоризненно посмотрела на Принцессу.

– Ну, почему же. – Я потрепал собаку по загривку. – Зайти, как видите, можно, впускает Принцесса всех. А вот на то, чтобы выйти, уже нужно получить разрешение хозяина. Вы предупреждайте об этом гостей и прислуге скажите, чтобы предупреждала. Посыльных и разносчиков дальше прихожей не пускайте, и никаких эксцессов больше не будет. Зато сегодня я убедился, что мы с Григорием Николаевичем можем быть спокойны за ваше благополучие, Принцесса вас никому не даст в обиду! И если в этом дом, боже упаси, проникнет настоящий вор, он молиться будет, чтобы его побыстрее забрали в полицию… Верно, Пуся? На тебя можно положиться?

Принцесса гавкнула и преданно лизнула мою руку.

А письмо оказалось наградным листом. Московский городской голова поощрял Зубова за храбрость и приглашал на торжественную церемонию в здание Думы на Воскресенской площади. Там в преддверии Рождества, уже очень скоро, должно было состояться награждение и бал.