Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 128 страниц)

Глава 21
Блюстительница морали

После ночных приключений в архиве утром я с трудом продрал глаза. Поплескал в лицо холодной водой из умывальника, посмотрел на невыспавшееся лицо в зеркале и отправился на первый этаж завтракать. Едва я вошёл в столовую, как из‑за дальнего стола мне принялся махать рукой Зубов.

– Мишаня! Я тебе место занял, – он хлопнул рукой по соседнему стулу. – Садись.

Я плюхнулся за стол и кивнул служанке, разносившей кофе.

– Ты чего такой смурной? Не выспался, что ли?

Зубов был свеж и бодр до противности, а перед ним стояла тарелка с овсяной кашей.

– Вроде того, – я кивнул. – На работе допоздна задержался. А ты чего так рано? Да ещё и овсянку наворачиваешь, чай пьёшь. Друг Григорий, ты не заболел часом? Или смирился с тем, что здесь не подают на завтрак шампанское?

Поручик тяжко вздохнул и демонстративно закатил глаза.

– Надо так, Миша. Не по собственному желанию, как говорится, а исключительно по необходимости и под давлением непреодолимых жизненных обстоятельств.

– Ты всё‑таки собрался жениться на той барышне с ангельским голосом?

– Нет, – Зубов махнул рукой. – Никаких больше провинциальных барышень и их строгих отцов. Тем более выяснилось, что к тому голосу прилагается характер редкой склочности.

– А что же тогда?

– Только никому, хорошо? – Зубов наклонился ко мне и шепнул на ухо: – Мне пообещали устроить перевод в столицу. Угу, честное слово. Дело, можно сказать, уже решённое.

– И ты решил подготовиться к столичным кутежам и заранее поправить здоровье?

Зубов громко заржал на всю столовую, так что в нашу сторону стали оглядываться и бросать осуждающие взгляды.

– Хорошая шутка, Мишань! – Он отсмеялся и снова перешёл на шёпот: – Чтобы перевод в столицу состоялся, мне сейчас надо вести себя самым примерным образом. Никаких катаний ночью по городу с оркестром, дуэлей не устраивать, в карты не проигрывать и кабаков не громить, в голом виде лошадей в реке не купать, цыган с медведем в казармы не заказывать, весёлых мамзелей в кабинет полковника не приводить.

– А ты что, приводил их?

Рыжий поручик неопределённо махнул рукой и вздохнул.

– И ведь полковник‑то и не против был. Но сейчас – строго‑настрого такое запрещено. Если дядя узнает о моих художествах, то вместо столицы поеду я куда‑нибудь на Кавказ или в Сибирь тамошним лошадям хвосты крутить.

– Твой дядя?

– Мой, а чей же ещё. Он у меня генерал, знаешь ли, герой прошлой войны. Раньше сам был не дурак повеселиться, а как женился да возраст перестал позволять, так стал строго следить за дисциплиной. Так что придётся отказать себе в удовольствиях и каждый день являться в полк.

– Сочувствую, – хмыкнул я, стараясь не засмеяться.

– Спасибо, Мишаня. Ничего, буду стойко переносить тяготы службы, как и положено настоящему гусару.

С видом мученика он отхлебнул компот из стакана, взял ложку и принялся за кашу. Ну и я тоже стал завтракать, не отвлекаясь на болтовню. Вот только долго тишина за нашим столиком не продержалась. Не прошло и пяти минут, как к нам на свободный стул приземлился Дюдюкин.

Муж хозяйки доходного дома, несмотря на раннее время, был уже навеселе. Улыбался, довольно щурился, но одновременно опасливо косился по сторонам, чтобы не попасться на глаза жене. Он даже сел так, чтобы от входа в столовую его прикрывала широкая спина Зубова.

– Всё‑таки, – начал он без предисловий, – чудеснейший вы человек, Михаил Дмитриевич.

– Эээ… С чего это вдруг, Викентий Викентьевич?

– Ну так как же⁈ – Дюдюкин всплеснул руками. – Жилец вы наиприличнейший. Слова грубого никому не скажете, песен ночами не поёте и безобразий не устраиваете. Вежливый всегда, обходительный. И выпить с другими интеллигентными людьми не отказываетесь, в отличие от некоторых.

Он мотнул головой в сторону других жильцов.

– Вот потому и говорю – замечательный вы человек, Михаил Дмитриевич. Примите моё искреннее восхищение.

– А меня вы в замечательные люди не записываете? – спросил Зубов, пряча ухмылку.

– И вы, мой дорогой, тоже приятственный во всех отношениях человек. Но сегодня у меня прям душа требует сказать это Михаилу Дмитриевичу. Ведь как жаль будет, если он вдруг съедет от нас.

– Да я вроде не собирался переезжать. Мне здесь всё нравится и заплачено у меня за два месяца вперёд.

– Так и чудесно! Просто чудесно. Кстати, Агриппина Аркадьевна просила вас зайти к ней незамедлительно после завтрака.

Не прощаясь, он встал из‑за стола и быстро засеменил в сторону кухни, то и дело оглядываясь и на ходу здороваясь с другими жильцами.

– Это что сейчас было? – спросил я Зубова.

– Не обращай внимания, – пожал он плечами. – Скучно ему, вот и не знает, чем заняться. Он раз в неделю мне точно так же говорит, всё сокрушается, что я съехать могу.

Завтрак мы заканчивали молча. Воодушевление Зубова закончилось на третьей ложке овсянки, и он с кислым лицом ковырял кашу, больше размазывая её по тарелке.

– Ну‑с, – я вытер губы и отложил салфетку. – Пора бежать дальше.

– На службу?

– Угу. Только к Дюдюкиной сначала зайду, узнаю, что хотела.

– Я с тобой, – Зубов отодвинул тарелку с остатками овсянки. – К этой ведьме лучше одному не ходить.

– Да брось, не укусит же она меня.

– Э, брат, не скажи. В прошлый раз она на меня едва не с кулаками бросалась: мол, у меня за комнату не заплачено. Я ей, главное, говорю – как это не заплачено? Вон, в прошлом месяце, десятого числа. А она, такая: так уже девятое, пора следующий оплачивать. Э, нет, отвечаю…

Под этот монолог поручика мы дошли до хозяйского кабинета. Дверь была приоткрыта, и слышался голос Дюдюкиной, что‑то выговаривающий Аглае.

– Лучше вечером зайди, – поморщился Зубов. – Она сейчас в раздражении, только настроение испортишь.

– Ой, да ладно. Когда ты видел её приветливой? Она всегда такая, так что без разницы.

Я толкнул дверь и поздоровался.

– Доброго утречка, Агриппина Аркадьевна. Слышал, что у вас ко мне какое‑то дело.

Обернувшись ко мне, Дюдюкина прищурилась и поджала губы.

– Не скажу, что оно доброе. – Её лицо сложилось в такую мину, будто она желала отравить меня пирожками со стрихнином, а я, сволочь эдакая, из вредности не хотел их есть. – Да, у меня есть к вам серьёзный разговор.

Сесть она мне не предложила. Наоборот, встала сама и сложила руки на груди.

– Михаил Дмитриевич, вы должны немедленно покинуть этот дом.

* * *

Зубов, стоящий за моей спиной, закашлялся от неожиданного заявления. А я слегка опешил, не ожидая такого поворота.

– В каком это смысле, Агриппина Аркадьевна?

– В самом прямом, Михаил Дмитриевич. Если вы думали, что я ничего не вижу, то ошиблись. Так вот мне всё‑всё рассказали!

– Что, простите, вам рассказали?

– То самое! – Дюдюкина вскинула подбородок. – В то время, как мы боремся за звание образцового доходного дома, вы, пользуясь моей доверчивостью, ведёте себя самым неподобающим образом

– Это Миша‑то⁈ – возмутился Зубов, выглядывая из‑за моего плеча. – Вот уж не ожидал!

– Уже вся улица судачит, – продолжала Дюдюкина, патетически вскинув руки, – о вашем непристойном образе жизни, позорящем наш доходный дом. Даже до Марфы Петровны дошли слухи о ваших скандальных выходках!

– А почему без меня? – шёпотом спросил Зубов. – Мог бы и позвать, между прочим.

Я отмахнулся от него и спросил у Дюдюкиной:

– Не знаю, что за Марфа Петровна, но хотелось бы знать, что за непристойные выходки мне вменяют. Уж просветите меня, Агриппина Аркадьевна.

– Вы ещё спрашиваете! – хозяйка доходного дома всплеснула руками. – Весь околоток уже знает!

– А я нет, представьте себе. Даже не подозреваю, что такого непристойного мог сделать.

«Мало того, что без Зубова, так ещё и без меня!» – заржал проснувшийся Захребетник.

– Если вы настаиваете, то я скажу. К вам, Михаил Дмитриевич, – Дюдюкина наставила на меня указательный палец, – приезжают всякие опустившиеся особы, бросающие тень на наше общество. Может, где‑то там, откуда вы приехали, и принято водить к себе особ с низкой социальной ответственностью, а в нашем приличном обществе мы такого не потерпим. Ноги развратниц из «Треппеля» не будет на пороге этого дома! Да ещё и на глазах у всей улицы, давая повод чесать языки сплетницам!

Ах вот оно что! Кто‑то увидел, как ко мне приезжала «мадам», и донёс Дюдюкиной. И, естественно, подал это в самом неприглядном ключе.

«Пффф! А я‑то думал. Крику, будто ты за Дюдюкиной в бане подглядывал, а на деле ерунда какая‑то. Тоже мне блюстительница морали нашлась. Нет, Миша, ты как хочешь, а мы съезжаем отсюда. Давно уже было пора сменить эту дыру на что‑то получше. Деньги есть, можем поселиться с комфортом, а не вот это вот всё. Кстати, обрати внимание на нашу разлюбезную Аглаю».

Девушка стояла в паре шагов от Дюдюкиной, но смотрела на меня точно таким же взглядом. Возмущённым и гневным. Да, похоже, отношения с ней порядком испорчены. Не смертельно, но неприятно.

«Брось, – Захребетник фыркнул, – мы себе лучше найдём. Ты это, давай, выскажи этой грымзе всё, что о ней думаешь, и будем переезжать. Давно пора устроиться с комфортом и не бегать в общий туалет по коридору».

– Так вот я требую! – Дюдюкина продолжала заводиться и уже разошлась не на шутку. – Чтобы вы немедленно покинули мой доходный дом, дабы не порочить репутацию жильцов. Здесь обитают только приличные люди, которые…

Я не успел её перебить, как Зубов протиснулся вперёд, выпятил грудь и гаркнул:

– А что это вы раскричались, Агриппина Аркадьевна⁈ Вы на кого голос повышаете? На Михаила Дмитриевича, чиновника и человека государева! На моего друга, в конце концов! Да ещё и нашли, в чём человека обвинить: это его личное дело, с кем он встречается вне стен этого дома. И вас оно совершенно не касается. Да‑с!

– Вы бы помолчали, Григорий Николаевич. – Дюдюкина прищурилась. – Уж вам‑то лучше вообще на глаза мне ни показываться. Плату за комнату вы задерживаете постоянно, безобразие устраиваете, пьянствуете безбожно, песни дурным голосом распеваете и другим жильцам спать мешаете. И только из уважения к вашему мундиру я терпела эти выходки…

– Меня? Терпели⁈ – Зубов вскипел. – Да это я вас терпел! Мало того что цену за крохотную комнату дерёте безбожную, так ещё и повар ваш готовит отвратительно! И жильцы у вас сплошь личности подозрительные. Один Куропаткин чего стоил, которого полиция увезла.

– Что⁈ Жильцы подозрительные? Да вы…

– Да мы сами здесь ни минуты больше не останемся. В этом разбойном притоне, где так и норовят отравить за завтраком всякой дрянью!

Дюдюкина налилась дурной кровью и завопила:

– Вон отсюда! Чтобы ноги вашей здесь больше не было! Да я по всему городу разнесу, какие вы…

Теперь уже я отодвинул Зубова и строго посмотрел на хозяйку доходного дома.

– А вот этого вы делать ни в коем случае не будете, Агриппина Аркадьевна. За клевету на государева человека вы отправитесь самое малое в Тюремный замок, а может, и вовсе в Сибирь на каторгу.

Дюдюкина подавилась очередным возгласом и выпучила на меня глаза.

– Именно так, Агриппина Аркадьевна. Для этого случая есть специальная статья в Уложении, насчёт умаления чести чиновников и офицеров. Так что рекомендую трижды подумать, прежде чем распускать пустые слухи. А теперь, будьте добры, верните нам с Григорием Николаевичем деньги.

Стоило упомянуть деньги, как Дюдюкина мгновенно пришла в себя.

– Я вам ничего не должна, Михаил Дмитриевич.

– А за оставшиеся оплаченные дни?

– Вы сами решили съехать. Возврат внесённых средств в этом случае не предусмотрен.

– Сами, значит? То есть это не вы только что говорили, что не желаете нас здесь видеть? – Я переглянулся с Зубовыми и улыбнулся. – В таком случае, мы можем и остаться, правда, Григорий?

– Конечно, Михаил, я как раз подумывал начать брать уроки вокала. А то некоторые говорят, что я пою плохо. – Он выразительно посмотрел на Дюдюкину. – Вот и начну практиковаться.

Берёшь чужие, а отдаёшь свои – похоже, Дюдюкина именно так и думала. Так что она ещё четверть часа упиралась, не желая возвращать нам деньги. Но вдвоём мы её дожали и вытрясли всё до копейки. Не из жадности, а, скорее, из принципа, чтобы тётка не думала, что нас можно облапошить. А затем вежливо попрощались и пошли собирать вещи.

Уже покидая доходный дом с саквояжем в руках, я столкнулся в коридоре с Аглаей. Девушка окинула меня ледяным взглядом, вскинула голову и, не сказав ни слова, прошла мимо.

«Она в любом случае тебе не пара, – флегматично заметил Захребетник. – Невесту я тебе подберу из влиятельной семьи с хорошим приданым».

– Вот только в личную жизнь не лезь, пожалуйста. Тебя она совершенно не касается.

«Ошибаешься, – без тени усмешки ответил Захребетник. – Удачная женитьба необходима для твоей карьеры. А она, если ты помнишь, часть нашей сделки. Но я, так и быть, дам тебе выбрать из нескольких кандидаток».

– Может, всё‑таки стоит отдать тебя Гробовщику? Будешь ему нудить и заставлять жениться.

Захребетник засмеялся в голос.

«Смирись, Миша. Никуда я не уйду, даже не надейся. Кстати, а где будем искать новое жильё?»

Глава 22
Двое в пролетке не считая саквояжа

Зубов догнал меня уже на выходе из доходного дома. С двумя огромными саквояжами в руках, саблей на поясе и гусарским кивером на голове, он представлял собой устрашающее зрелище. Его рыжие усы топорщились, а в глазах полыхала решимость.

– Вот ведь стервь! Песни ей мои не нравятся. Если бы не была женщиной – вызвал на дуэль и застрелил без жалости. Поехали, Мишань. Найдём себе что‑нибудь получше этого клоповника.

Он огляделся по сторонам и гаркнул со всей мочи:

– Извозчик!

Шагах в трёхстах от нас действительно стояла пролётка с дремлющим на облучке мужичком. От крика Зубова он дёрнулся, едва не сверзившись на землю, и замотал головой по сторонам.

– Извозчик! Сюда езжай!

Тот наконец‑то увидел Зубова, щёлкнул поводьями и направил экипаж к нам. Места для двоих там было достаточно, но вот саквояжи пришлось ставить в ногах один на другой.

– Значит, так, – щёлкнул Зубов пальцами. – Сейчас едем…

– Мне нужно в управление, – перебил я его. – Службу я прогуливать не могу, знаешь ли. Но есть шанс, что смогу договориться и взять отгул.

– Добро. Куда ехать‑то?

– На Остроженскую.

Пока мы ехали к управлению, Зубов успел остыть, и в какой‑то момент на его лице появилось досадливое выражение.

– Как‑то нехорошо получилось. Зря я, наверное, так кипятился. Надо было хоть пару дней из Дюдюкиной выбить, чтобы новое жильё найти.

– Думаешь, на улице придётся ночевать?

– Да нет, – махнул он рукой. – В гостинице можно перекантоваться. Но в дешёвой, сам понимаешь, какие условия. А на приличную, – Зубов поморщился, – мой карман не рассчитан. Я как‑то забыл, что жалованье ещё не скоро.

– Жалеешь, что за меня вступился?

– Я⁈ Да ни в коем разе!

– Тогда и не кисни попусту. Гостиницу я оплачу, если не получится быстро найти комнаты под съём.

– Нет! Гусары денег не берут!

– Ты же сам говорил, что я твой друг. Так что прекращай ломать комедию. Сейчас отпрошусь на службе, и поедем искать жильё.

Пролётка как раз доехала до места и остановилась возле управления. Оставив Зубова скучать в одиночестве, я поспешил внутрь.

– Доброго утречка, Михаил Дмитриевич!

На ходу я кивнул швейцару Матвеичу и двинулся прямиком к нашему кабинету.

– О, Миша! – Мефодий Ильич был уже на месте и возился с чайником, готовясь к традиционному утреннему чаепитию. – Сегодня я первый, хе‑хе. Неужели проспал, а?

– Ох, Мефодий Ильич, гораздо хуже. Я по этому делу с вами и хотел поговорить.

Не вдаваясь в подробности и не упоминая причины, я рассказал, что меня внезапно попросили съехать из доходного дома, и я фактически остался без жилья.

– Ай‑яй‑яй! Нехорошо‑то как! – Мефодий Ильич озабоченно покачал головой. – Какой, говоришь, доходный дом? Дюдюкиных? Намекну при встрече Семёну Васильевичу, чтобы он им внеочередную проверку с пристрастием устроил.

Он сокрушённо вздохнул, а затем внезапно просветлел лицом.

– Миша, да что же это я! Всё, что ни делается, – всё к лучшему. Как я сразу‑то не подумал. У меня ведь как раз пара комнат свободных есть. Просторных, светлых, с балкончиком и видом на садик. Райское местечко, гораздо лучше, чем любая гостиница. Чужого туда селить никак нельзя, сам понимаешь. А тебе я их за символическую сумму сдам, всё равно пустые стоят. Как тебе такой вариант?

От такой перспективы запершило в горле, и я едва удержался, чтобы не закашляться. Свободные комнаты, значит? За символическую сумму? Замечательный вариант, если не думать о последствиях. Могу поспорить на миллион: буквально через пару дней после заселения в моей постели обнаружится одна из дочерей Мефодия. Вероятнее всего, старшая. Затем последует душераздирающая сцена с участием родителей и слезами «соблазнённой» девицы. Ах, Михаил Дмитриевич, как вы могли! Воспользовались добротой приютившей вас семьи. Как благородный человек, вы просто обязаны сохранить честь девушки. И пойду я к алтарю под руку со счастливой новобрачной. Бррр! Даже представлять такое страшно.

Нет, однозначно, соглашаться на такой вариант не стоит ни при каких условиях. Совать голову в пасть тиграм в кружавчиках – самое дурное, что можно только выдумать. С другой стороны, просто взять и ответить отказом нельзя: Мефодий Ильич затаит на меня обиду и служить с ним станет гораздо сложнее. С учётом, что он с Мухиным на короткой ноге, то легко может устроить мне «весёлую» жизнь. Так что надо быстро придумать, как выкрутиться из щекотливой ситуации.

– Две комнаты? – Я задумчиво огладил подбородок.

– Именно, Миша. Две большие светлые комнаты, можно сказать, огромные. Хоть танцы устраивай!

– Замечательно. Мефодий Ильич! Как раз то, что нужно. Мы с удовольствием у вас поселимся.

– Э… Мы?

– Так я же вам говорил, что меня жилья лишили вместе с моим другом. Так что мы с ним вместе ищем пристанище.

– С другом?

– Григорием Зубовым. Да вы не волнуйтесь! Он замечательный человек. Гусар. Поручик.

Мефодий Ильич закашлялся.

– Красавец‑мужчина, – продолжал я, – с самыми обходительными манерами. Всё общество от него в восторге. Неженатый, как и я.

– Мишенька, так вам же неудобно вдвоём будет!

– Ну, почему же, там же две комнаты. Я человек не привередливый, а Григорий военный.

– Комнатки‑то маленькие совсем, – Мефодий Ильич засуетился. – Да и кровать одна, другая уже не влезет. Может, твоему другу что‑то другое подыскать? Я могу знакомых поспрашивать, может, что и найдётся.

– Так это время уйдёт, да ещё и не один день. А друга бросать в беде – совсем нехорошо будет. Может, всё‑таки мы попробуем у вас поселиться? Много ли нам надо?

– Знаешь, Миша, мне кажется, я немного ошибся. Сейчас вспоминаю эти комнаты и точно вижу – тебе и одному там тесновато будет. Да и ремонт там давно не делался. Точно! Там же обои отошли и рама в окне рассохлась, сквозняки гуляют страшные. Нет, я чувствую, что не могу поселить тебя в таких ужасных условиях и тесноте! И перед другом твоим будет неудобно.

– Какая жалость, Мефодий Ильич, а я уж было настроился.

Мефодий Ильич горестно вздохнул и развёл руками.

– Что же мне делать‑то? – пришла моя очередь вздыхать. – Вечером, после службы, мы жильё никак не успеем найти.

– Ой, глупости какие! Иди прямо сейчас и спокойно занимайся житейским устройством.

– А как же Сильвестр Аполлонович? Если он узнает, что я не был на службе…

– Даже не беспокойся! – Мефодий Ильич похлопал меня по плечу. – Сильвестр Аполлонович до послезавтра на службе не появится, дела у него семейные. Так что спокойно можешь эти два дня решать свою проблему. А я скажу, что ты здесь был и жалобами занимался, и Косте накажу, чтобы также говорил. Мы же коллеги, должны помогать друг другу. Сегодня я тебя выручил, а завтра ты меня.

– Спасибо вам, Мефодий Ильич!

Я многословно его отблагодарил и быстренько сбежал, пока он не стал в качестве благодарности требовать снова прийти к нему в гости.

* * *

– Ну что, – я запрыгнул в пролётку и уселся рядом с Зубовым, – поехали искать нам квартиру.

– А чего искать‑то? – Зубов радостно хлопнул себя по колену. – Я пока тут сидел, вспомнил про Шешовского. К нему поедем!

– Про кого?

– Знакомый мой, подпоручик Шешовский. Настоящий гусар, отчаянный рубака и широкой души человек. Отец у него промышленник не из последних, вот и купил ему в Туле дом, чтобы тот по съёмным квартирам не мучался. Там места – о! – Зубов развёл руками в стороны, показывая размер дома. – Мы временно у него поселимся, он не откажет. И спокойно найдём нам нормальную квартиру.

– Не думаю, что это хорошая идея – стеснять твоего знакомого.

– Ой, не говори ерунды! – отмахнулся Зубов. – Он обожает гостей и всегда рад помочь знакомым. А ты человек интересный, ему будет приятно пообщаться. Поверь, он будет счастлив, что мы у него поселимся. Ей, извозчик! Поехали уже!

Впрочем, далеко ехать не пришлось – домик, а вернее, небольшой особняк, Шешовского находился почти в центре города. И подошёл бы больше какому‑нибудь генералу, а не «обычному» подпоручику.

– Гриша! Как я рад тебя видеть!

Хозяин дома встретил нас в жёлтом шёлковом халате, тапочках с загнутыми носами и красной феске на голове. Не слишком высокий, полноватый, с добродушным круглым лицом. Выглядел он словно барин‑сибарит, весь день предающийся отдыху и не слишком активным развлечениям. Но, по словам Зубова, он преображался в седле, показывая чудеса храбрости и виртуозно владея саблей. И десяток наглецов, недооценивших этого «увальня», отправились с дуэлей кто к хирургу, а кто и прямиком в могилу.

– Здравствуй, Пётр! – Зубов обнялся с подпоручиком. – Разреши представить моего друга, Мишу Скуратова. Наш человек, хоть и служит по гражданскому ведомству.

Я обменялся с Шешовским рукопожатиями.

– Друзья Гриши – мои друзья, – тут же заявил он мне. – На «ты», хорошо? Не люблю официальную мишуру и выканье.

И тут же потянул нас за стол, где он обедал в компании нескольких молодых военных. Зубов, голодный после Дюдюкинской овсянки, жадно набросился на еду. Но от шампанского категорически отказался, сославшись на запрет врача.

Шешовский выслушал нашу историю с выселением и всплеснул руками.

– Зачем вам что‑то искать? Живите у меня! Здесь столько комнат, что слона потерять можно.

Так мы и сделали.

* * *

Ближе к вечеру особняк наполнился гомоном и весёлым шумом. Солнце ещё не зашло, а к Шешовскому начали съезжаться друзья, знакомые и знакомые знакомых. Несколько десятков человек, желающих развлечься и хорошо провести время. Нас эта вечеринка тоже не обошла мимо – Шешовский не мог допустить, чтобы кто‑то в его доме пропускал веселье и сидел в одиночестве.

Зубов, которому пьющие вокруг люди доставляли едва ли не физическое страдание, не выдержал дольше часа.

– Не могу больше, – шепнул он мне. – Ещё чуть‑чуть – и не выдержу. Хоть каплю выпью и точно уйду в загул. А мне в столицу хочется! Мишань, придётся тебе за двоих отдуваться.

Сказав Шешовскому, что приболел, он сбежал к себе в комнату. А я остался в обществе весёлой компании кутил.

«Ты чего рожу такую кислую сделал? – проснулся Захребетник и с интересом стал осматриваться вокруг. – Самое же веселье началось».

«Вот кому нравится, тот пусть и веселится. А мне эта компания не очень по душе».

«Да ты просто сноб, – фыркнул он, – и не умеешь радоваться жизни. Ну, тогда извини, отдыхать буду я».

Он перехватил управление и стал вливаться в общество.

Скажу честно, воспоминания этого вечера слиплись у меня в один цветной ком. В котором хлопали пробки из бутылок с шампанским, разудалые голоса орали песни, звенели фужеры и бухали выстрелы. Нет, я вовсе не против развлечений, и когда учился в университете, никогда не пропускал студенческие пирушки. Но Шешовский вечер уделывал их одной левой. Кажется, ближе к полуночи кто‑то привёз то ли певичек, то ли танцовщиц. В саду устроили импровизированный тир, стреляя из пистолетов по пустым бутылкам. Потом стреляли по полным – требовалось откалывать горлышко вместе с пробкой. Промазавшие, а таких было большинство, пили штрафную. В это время в доме играли в карты, танцевали с девицами и спорили о политике.

Во всём этом самое деятельное участие принимал Захребетник. Он был везде. Танцы? Он уже выделывает коленца. Стрельба? Он в первых рядах. Карты? Сначала он продул сто рублей, а потом выиграл их обратно. При этом он умудрялся почти не пить, но у него и своей дури хватало. Когда небо стало светлеть, все гости Шешовского считали его, то есть меня, своим хорошим знакомым и душой компании. И, прощаясь, долго жали ему руку и требовали обязательно быть завтра, чтобы продолжить с новыми силами.

* * *

Проснулся я с головной болью и слегка опухшим лицом. Спустился на первый этаж и обнаружил в столовой Зубова, печально пьющего чай в одиночестве.

– Мы съезжаем, Мишань, – заявил он. – Сейчас позавтракаем и будем искать другое жильё.

– Шешовский на нас обиделся и выгоняет?

– Нет, с чего бы это. Но я так долго не протяну, – вздохнул поручик. – Всю ночь слушал, как вы тут веселитесь. Сил моих нет! Если буду слушать это каждый раз, то сорвусь, и никакой столицы мне не видать.

– Тогда съезжаем. Ты только поговори с Шешовским, чтобы на нас не обижался.

– Да он даже и не заметит, – махнул рукой Зубов. – Давай завтракай и поедем.

К счастью, нам с Зубовым повезло. Мажордом Шешовского, видимо, слышавший наш разговор, подсказал сдающуюся квартиру в паре кварталов от особняка. Три комнаты: две спальни и столовая, отлично подходящие для двух холостяков. Все удобства, завтраки с ужинами и не слишком задранная цена. Так что уже после обеда мы с Зубовым обрели новое пристанище. И только Захребетник ворчал, что я не умею жить весело и лишил его шикарных вечеринок.