Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 91 (всего у книги 128 страниц)

Глава 21
Дураки и дороги

Я упал грудью на руль. Зубов упёрся руками в лобовое стекло. Дети завизжали, Принцесса залаяла.

– А ну, тихо! – прикрикнул я. – Все целы?

Я попробовал оглянуться. Увидел, что Лука лежит на спинке моего кресла.

– Целы, – отозвался он.

– А чего кричите?

– Страшно, – заявила Леночка.

– Да чего же теперь бояться? Мы уже упали, дальше падать некуда.

Я выглянул наружу. Автомобиль воткнулся носом в жидкую грязь. Передние колёса увязли полностью, радиатор наверняка залило.

Да чтоб тебя! Благо хоть вытащить не проблема. С тех пор как я впервые делал это на Урале, прошло немало времени, сил у меня прибавилось.

– О‑ох, барин, – донеслось вдруг до меня. – Ох, беда‑то какая!

Я поднял голову. На другой стороне канавы стоял крестьянин – босой, в холщовой рубахе и закатанных по колено штанах. Он, уперев руки в бока, разглядывал нас и горестно качал головой.

– Ты на лошади? – спросил Зубов.

– Ага. Две лошадки у меня.

– Вытащишь нас?

– Можно попробовать. – Крестьянин почесал в затылке. – Да только лошадок жалко. У вас эвон какая автомобиля здоровая! Тяжелючая, поди.

– Рубль за подмогу, – сказал Зубов.

– Шутите, барин? – фыркнул мужик. – За два червонца – так и быть, попробую вытащить.

– Да ты рехнулся, что ли? – возмутился Зубов. – За два червонца обеих твоих лошадей купить можно! И тебя самого на сдачу.

Мужик насупился.

– Это как вам угодно, барин, воля ваша. А только моя цена – два червонца, за меньше связываться не стану. Уйду вот сейчас, и выбирайтесь сами как хотите.

– Да я тебя…

Зубов открыл дверь, собираясь шагнуть за порог.

– Сиди! – Я ухватил его за рукав. – И дверь закрой.

– Но…

– Закрой, говорю.

Гружёная машина с пассажирами была тяжелее кареты, в которой я когда‑то ехал с рудника, но и я времени зря не терял. Нужное заклинание сплёл идеально.

На глазах изумлённого крестьянина автомобиль сначала вытащил утонувший в грязи нос, а затем, громко чавкнув, поднялся над ямой. Перелетел её и встал на дорогу.

Дети зааплодировали от восторга. Мужик перекрестился.

Лошади, о которых он говорил, топтались чуть поодаль. Они были запряжены в телегу, где я заметил лопату и моток крепкой верёвки.

– Ах, вот оно что, – усмехнулся я. – То‑то, думаю, доски как‑то больно уж легко переломились! И ты тут как тут. А кроме тебя – поди дождись кого‑нибудь в такую погоду. Либо плати, либо в грязи сиди, верно?.. Давно дань собираешь?

Мужик, осознав, что я всё понял, побледнел, развернулся и бросился бежать.

– Стоять! – гаркнул Зубов.

Он выскочил из машины, собираясь преследовать мерзавца. Но Принцесса оказалась проворнее. Команду «Стоять!» она знала хорошо.

В несколько прыжков псина догнала мужика и повалила в грязь. Встала лапами ему на грудь и торжествующе залаяла.

– Ай! Ой! – донёслись до нас заполошные вопли. – Уберите! Она мне голову откусит!

– Обязательно откусит, – пообещал, подойдя, я. – С такими, как ты, иначе нельзя. Яму сам выкопал?

– Нет, барин! Богом клянусь, не я! Она тут давно, проклятущая. Ещё по осени колёсами раздолбали, а сейчас, как снег сошёл, вовсе развезло.

– А лопата тебе на что?

– Ну, это… – Мужик отвернулся. – Я её, того… Подправил. Самую малость – считай, и не трогал вовсе

– А давай‑ка я тебе башку подправлю, – предложил подошедший Зубов, кладя ладонь на рукоять сабли. – Самую малость, только уши отрублю! Будешь знать, как деньги у людей вымогать.

Мужик затрясся.

– Помилуйте, ваше благородие! Я – Христом богом! Я – никогда больше! Да и то сказать, у меня хоть цена божеская. А на Киевском тракте, бают, мужики меньше четвертного не берут.

Захребетник загоготал.

«Ай, молодцы! Бизнес‑то на поток поставлен. Интересно, когда здесь в последний раз губернатор проезжал? Вот бы порадовался!»

– Четвертной⁈ – взъярился Зубов.

Принцесса оглушительно залаяла.

– Не губите, барин! – взмолился мужик. – Не хотел я! Кабы знал, что мага встречу, из дома вовсе бы не выходил.

– А кабы вместо меня обычный проезжий оказался, ты бы с него два червонца слупил и в ус не дул, – уточнил я.

Мужик со страху начал подвывать.

– Ладно, – решил я. – Пуся, отпусти его.

Принцесса недовольно заворчала, но лапы убрала. Мужик принялся осторожно подниматься из грязи – перемазанный так, что, кажется, ни одной сухой нитки не осталось.

– Бери лопату, – приказал я, – и закапывай яму. Вздумаешь опять бежать – влеплю магией так, что хоронить нечего будет.

* * *

Добравшись до ближайшей деревни, вымогателя я сдал деревенскому старосте. Судя по взгляду, которым этот дюжий мужик одарил односельчанина, и как выразительно погладил рукоять кнута, я понял, что с пенитенциарным процессом тут управятся и без меня.

В имение Зубова, Архарово, мы прибыли уже за полночь.

Прибытие вызвало переполох.

Разбуженный лакей, пожилой дядька с длинными старомодными бакенбардами, побежал будить барина. Пришла рослая, грузная старуха, кутающаяся в пуховый платок, – та самая экономка Федора Степановна.

– Григорий Николаевич! – пробасила она. – Вот уж не ждали! Вот уж радость‑то какая!

Слышала Федора Степановна и впрямь так себе, но распоряжения отдавала уверенно.

Наши вещи отнесли в дом. Сообщению Зубова о том, что я – его лучший друг, Федора Степановна не удивилась. Зубов, как я понял, в родных краях в одиночестве не появлялся, всегда привозил гостей. Лука и Леночка, которых Зубов представил как моих «отпрысков», экономку несколько озадачили, но задавать вопросы женщина не стала. Спящих детей уложили в кровати, а нас с Зубовым пригласили в столовую, перекусить на скорую руку чем бог послал.

Я ожидал, что в столовой появится зубовский папенька – всё‑таки событие нерядовое, единственный сын приехал, – но в этот вечер Зубова‑старшего мы не увидели. Вернувшийся лакей с некоторым смущением доложил, что барин изволят почивать и будить его не велено.

– Кто же это его будить не велел? – мрачно осведомился Зубов.

Лакей развёл руками.

– Дак, известно. Барыня не велели, Римма Романовна.

– Угу, – обронил Зубов. – Барыня, значит.

Лакей потупился.

– Ладно, иди, – махнул рукой Григорий. – Утром будем разбираться, что там за Романовна.

* * *

Разбудила меня Принцесса. Боднув головой дверь, она вломилась в комнату, подошла к моей постели и ухватила зубами одеяло.

– Отдай! – толком ещё не проснувшись, возмутился я и вцепился в одеяло с другого конца.

Принцесса замотала головой. Я вцепился крепче.

Из‑за двери раздался детский смех – в комнату заглядывали Лука и Леночка.

– Михаил Дмитриевич, вы проснулись?

– Теперь уже да, – проворчал я, отобрав одеяло у Принцессы. – А вы как? Выспались? Да заходите, чего в дверях мнётесь!

Дети зашли и доложили, что они проснулись, что старая тётенька с громким голосом напоила их молоком и сказала, что скоро будем завтракать.

– А ещё у нас в комнате звенит, – добавил Лука.

– Чего? – удивился я.

– Звон стоит. – Лука поморщился. – Противный, мы из‑за него проснулись! Спросили у тётеньки, что это, а она только рукой махнула. Мы в коридор выглянули, Принцессу увидели и попросили, чтобы она вас нашла.

– Вот что, – решил я. – Давайте‑ка называйте меня на «ты». Так нам всем проще будет. А что за звон, сейчас разберёмся.

Я надел халат, взял костыль и вышел в коридор. И тоже различил странно звенящий, чуть слышный звук.

– У нас в комнате громче, – сказал Лука.

Он взял меня за рукав и повёл по коридору.

За дверью рядом с моей комнатой знакомо храпел Зубов. Детей разместили в комнате, которая находилась справа от зубовской. И чем дальше мы шли, тем громче становился звон.

«Из самых дальних комнат идёт», – определил Захребетник.

«Да я уже понял. Что это?»

«Представления не имею. Но руки тому, кто это делает, оторвал бы. Хуже соседского перфоратора».

Мы с детьми и Принцессой остановились в самом конце коридора. Звук доносился из‑за этих дверей – отвратительно однотонный, то усиливающийся, то ослабевающий.

Я поднял руку, собираясь постучать.

– Стойте! Стойте! – долетело вдруг до нас.

К нам спешил вчерашний лакей с бакенбардами. В руках он держал большой кувшин для умывания.

– Туда сейчас нельзя, ваше благородие! – Подойдя ближе, лакей понизил голос.

– Почему нельзя? Что это за комната?

– Это барина покои, Николая Теодоровича. А это – барыни, – лакей указал на соседнюю дверь. – Они промежду собой соединяются. Я вот им воду принёс, умываться.

Лакей поставил кувшин на пол.

– А чего же не заходишь? – удивился я.

– Покамест нельзя. Слышите? – Лакей поднял палец.

– Да ещё бы не слышать, – проворчал я. – По всему дому разносится. Что это?

– Это барыня в специальный струмент дудят, тот звенит, а барин митируют.

– Чего‑чего?

– Митируют, – повторил лакей.

«Медитируют, видимо, – перевёл Захребетник. – Интересный у Зубова папенька! Ты как хочешь, Миша, а в комнату зайти надо. Он ведь там, небось, ещё и позы соответствующие принимает. Я б на прасариту падоттанасану в исполнении уездного помещика посмотрел!»

Между тем прислушивающийся к звуку лакей поднял палец.

– Во! Кажись, всё. Сейчас умолкнет.

И скоро звук действительно прекратился.

Уфф! Мне показалось, что аж дышать легче стало. А довольный своими провидческими способностями лакей постучал в дверь.

– Умываться, барин! – доложил он.

– Входи, – донёсся из комнаты женский голос.

Когда лакей открыл дверь, мы с детьми, не сговариваясь, переместились так, чтобы нас не было видно, но можно было заглянуть в комнату. Я увидел крупного, косматого мужчину, сидящего на полу на сплетённом из соломы коврике.

Перед ним стояла черноволосая сухопарая женщина, энергично махнувшая лакею рукой. Она была одета в чёрный шёлковый костюм: широкие брюки и длинная свободная рубашка. Женщина стояла к нам спиной. Я подумал, что нам повезло: если бы стояла лицом, остаться незамеченными не получилось бы.

– Вода хорошая? – спросила женщина. – Не как в прошлый раз?

Говорила она низким, свистящим голосом.

«Хорош‑шая», «Прош‑шлый.».

Судя по тому, как съёжился лакей, если бы вода оказалась не хорошей, ему бы сильно не поздоровилось.

– Что вы, барыня, – забормотал мужик. – Нешто мы не понимаем? Добрая вода, какую требовали. Не горячая, не холодная.

Он закрыл за собой дверь.

– Кто это? – шёпотом спросила Леночка. – Почему у тёти штаны, как у мужчины?

– Не знаю, – уклончиво ответил я. – Нас этой тёте пока не представили… Так, ну всё. Берите Принцессу и ступайте на двор, поиграйте – пока к завтраку не позвали.

* * *

К завтраку нас позвали через полчаса. Зубов к тому времени успел подняться, и в столовую мы пришли все вместе, с детьми и Принцессой.

Леночка держалась за мою руку. Когда мы вошли и остановились в ожидании процедуры знакомства, она попятилась и придвинулась ко мне. Неудивительно: зубовский папенька вблизи выглядел ещё внушительнее, чем от двери спальни.

Густые космы, рыжие с сединой, падали ему на плечи, сливаясь в районе скул с такими же рыжими бородой и усами. В этой копне не видно было даже рта, от лица остались только глубоко посаженные серые глаза. Папаша сидел на высоком резном стуле. Рядом с ним стояла черноволосая женщина, которую мы видели в спальне. Шёлковый костюм она сменила на чёрное шёлковое платье.

– Доброго утра, папенька, – сказал Зубов. – Разрешите представить: друг мой, Скуратов Михаил Дмитриевич. Коллежский асессор. А это детишки его.

Мы с Лукой поклонились. Леночка неумело, но старательно сделала книксен.

– А это папаша мой, Николай Теодорович Зубов, – продолжил Григорий. И вопросительно уставился на женщину, стоящую рядом с папашей.

Но представлять спутницу Зубов‑старший не спешил. Вопросительного взгляда сына он, кажется, не заметил.

– Прибыл, значит, – неодобрительно глядя на Григория, обронил он. – Ни с того ни с сего, как снег на голову. В карты продулся? На дуэли пристрелил кого не следовало? Или морду набил кому не надо?

– Обижаете, папенька, – оскорбился Григорий. – Просто не навещал вас давно. А тут отпуск у меня случился – дай, думаю, заеду погостить. Тем более что и Мише доктора велели свежим воздухом дышать. После ранения, для поправки здоровья.

– Ах, и в самом деле! – взглянув на мой костыль, всплеснула руками женщина. – Вам, должно быть, трудно стоять, Михаил Дмитриевич. Присаживайтесь скорее.

Она захлопотала, усаживая меня к столу. Говорила женщина по‑прежнему как будто присвистывая, но голос звучал куда мягче, чем во время беседы с лакеем. Сейчас он словно патокой тёк.

Дети поспешили занять места рядом со мной, Зубов с заметной неохотой подсел к папеньке. Кажется, перед родителем он робел, хоть и старался этого не показывать.

– Угощайтесь, Михаил Дмитриевич, – тяжело обронил Николай Теодорович. – Как говорится, чем бог послал. Кушайте, не стесняйтесь. Только вот вина мы не пьём. Ни к обеду, ни к ужину не подадут. Не обессудьте.

Зубов закашлялся.

– Ни к обеду, ни к ужину? – изумился он. – Да вы ли это, папенька? А как же стопочку перед горячим для аппетиту?

Папенька покачал головой и веско проговорил:

– Осуждаю.

– Николай Теодорович продолжает увлекаться тибетскими техниками, дарующими здоровье и долголетие, – проворковала спутница папеньки. – Употребление алкоголя для него неприемлемо! Неужели ты не помнишь, Гришенька?

Зубов закашлялся ещё сильнее.

– Гришенька? – обалдело переспросил он.

– Ну, конечно! Мы же знакомились, когда ты приезжал в прошлый раз. Меня зовут Римма Романовна. – Женщина заглянула Зубову в глаза и растянула губы в улыбке. – Я тут неподалёку снимала дачу, мы с твоим папенькой встретились, когда он прогуливался по окрестностям в надежде избавиться от мигрени. Я помогла Николаю Теодоровичу одолеть этот недуг, и он чрезвычайно заинтересовался моими умениями.

– Э‑э‑э, – промычал Зубов ещё более озадаченно. – Папенька? Мигренями? Да у него мигреней отродясь не бывало! Даже с похмелья. Он мне сам рассказывал, что вся наша зубовская порода такая.

– Я не пью! – возмутился Николай Теодорович и стукнул кулаком по столу.

На подносе тонко зазвенели чайные чашки. Леночка ойкнула.

– Ну конечно, мой дорогой, – проворковала Римма Романовна и погладила зубовского папеньку по плечу. – Гриша просто забыл об этом. Ведь так? – Она посмотрела на Зубова.

– Гхм… – кашлянул тот.

– Ну, вот! – очаровательно улыбнулась Римма Романовна. – Я и говорю. Да что же вы не кушаете? Вот, пожалуйста: овсянка! Хлебушек из отрубей. Постное масло, зелень. Редиска, сельдерей. Кушайте на здоровье!

Зубов взял из хлебной корзинки серый ломоть и озадаченно на него уставился.

Лука зачерпнул ложку каши. Попробовал, поморщился и прошептал мне на ухо:

– Ужасно невкусная!

Я, отведав каши, согласился: в неё не добавили даже соли, не говоря уж о сахаре.

– Я бы съел яичницы с беконом, – объявил Зубов.

– Что ты, Гриша! – Римма Романовна всплеснула руками. – Сало? Жирную копчёную свинину? Ни в коем случае, это натуральный яд! Нет‑нет, и не проси. Вот, скушай лучше сельдерею.

Она придвинула Зубову блюдо с длинными бледно‑зелёными брусочками. Зубов посмотрел на них с тоской, а Римма Романовна увлечённо заговорила:

– Когда‑то я и сама была склонна к чревоугодию. Вела неправильный образ жизни и не ведала подлинного счастья. Но потом я постигла учения тибетских монахов, и с тех пор моя жизнь полностью переменилась. Теперь я, Римма Романовна Шамаханская, являю собой образец здорового, счастливого человека, познавшего смысл и законы бытия.

Захребетник присвистнул.

«Шамаханская?.. Однако. Ну, хоть золотого петушка мы с собой не притащили – и то слава тебе господи».

От авторов:

А первые три книги «Человека государева» теперь и в виде бумажной книги. И сувениры! Все подробности в блоге /post/851133

Глава 22
Благословление

«Золотого петушка?» – переспросил я.

«Ну ты сказку читал? Шамаханскую царицу помнишь?»

«Смутно», – признался я.

«Ай, о чём с тобой вообще разговаривать!»

Госпожа Шамаханская между тем продолжала рассказывать, как она посвятила свою жизнь изучению духовных практик. Как в совершенстве освоила тибетские техники тренировки организма и исповедует здоровый образ жизни.

– Какие‑какие техники? – не удержавшись, влез Захребетник.

Госпожа Шамаханская горделиво вскинула голову.

– При всём уважении, Михаил Дмитриевич, вам, боюсь, этого не понять. Постижение тибетских техник – сложный путь, требующий полного погружения в себя и самоотречения.

– Так самоотречения или погружения в себя? – уточнил уже я.

Шамаханская нетерпеливо отмахнулась и принялась потчевать нас напитком из цикория. По вкусу, как она уверяла, совершеннейший кофе, но без его ядовитого содержания, пагубно влияющего на организм.

«Так что там про тибетские техники? – спросил у Захребетника я. – Что с ними не так?»

«С техниками всё в порядке, – буркнул Захребетник. – Работали, работают и работать будут. А вот что не так с этой дамочкой – навскидку не скажешь. То ли она просто дура набитая, понахваталась по верхам чего попало и в это что попало искренне уверовала…»

«Или?..» – поторопил я.

«Или наоборот – хитромудрая. И голову морочит не себе, а зубовскому папеньке. А теперь и Зубову заодно. Посмотри только, как он на неё глядит».

Я покосился на Зубова. Будущая мачеха хлопотала рядом с ним, наливая в чашку божественный напиток из цикория. Зубов смотрел на Шамаханскую не отрываясь. Справедливости ради – было на что.

Белая кожа, длинные чёрные волосы, глаза, будто обведённые углём, и ярко‑красные губы. Пояс чёрного шёлкового платья перетягивал талию настолько тонкую, что казалось – дама вот‑вот переломится. Но при этом объём деталей, находящихся выше талии, у Захребетника вызвал живой интерес. У Зубова, судя по выражению лица, тоже. Самому мне подобный тип женщин не нравился, но и я вынужден был признать: что‑то, заставляющее мужчин терять голову, в Шамаханской определённо присутствует.

Когда завтрак закончился, мы с Зубовым переместились на террасу. На попытку Григория закурить трубку Шамаханская замахала руками так, будто он собирался поджечь дом. Пришлось переместиться в сад, в беседку. Дети и Принцесса затеяли на лужайке игру в мяч.

– Ну и что скажешь? – спросил я у Зубова.

Он сидел с трубкой в руках, но не закуривал. Смотрел перед собой затуманенным взором.

– А? – встрепенулся Зубов. – Я скажу? О чём?

– О госпоже Шамаханской.

Зубов расплылся в улыбке.

– Ангел! – объявил он. – Истинный ангел во плоти.

«Да ещё в какой плоти, – гоготнул Захребетник. – Пальчики оближешь!»

«Да погоди ты», – отмахнулся я.

– Ангел, говоришь?

– А то кто же! Видел, как она о папеньке хлопочет?

– Видел. Точнее, слышал. Твой папенька за весь завтрак десятка слов не произнёс, говорила только она.

– Да и слава богу! Знал бы ты, что он мне обычно говорит. – Зубов махнул рукой. – Только и знает, что ругать на все корки. И такой я, и сякой, из имения в столицу удрал, хозяйством заниматься не хочу, жениться не хочу…

– А ты разве хочешь?

– Жениться и хозяйством заниматься? Боже упаси.

– Ну так и в чём он неправ?

– Ай, Миша, ну хоть ты не начинай! В общем, я, пожалуй, счастлив, что в папенькиной жизни появилась Римма Романовна.

– В самом начале ты сказал, что вы с ней не знакомы, – напомнил я. – Но Шамаханская почему‑то ведёт себя так, как будто знакомы.

Зубов с некоторым смущением развёл руками.

– Да тут, видишь, какое дело. Приезжал‑то я в прошлый раз на Масленицу, самые гулянья были. Я и приехал с товарищем выпимши, а тут уж вовсе понеслась. На гуляньях‑то – как же иначе? В общем, Миша, вот что я скажу: чёрт его знает, знакомы мы или нет. Раз она говорит, что знакомы, – стало быть, так и есть?

– Нет, – отрезал я.

– Почему? Память у меня спьяну, сам знаешь, какая. Я однажды у друга в гостях задержался. Так весело кутили, что неделю уехать не мог. И каждый день в столовой на какого‑то субъекта натыкался. Ну, здоровался, само собой – вежливость соблюдал. А потом друг мне сказал, что это статуя какого‑то туземного вождя, она у них в столовой уже лет двадцать стоит. Дядюшка его припёр из Индонезии, когда в научную экспедицию ездил.

«Здороваться – это правильно! – заржал Захребетник. – Пионер обязан быть вежливым».

– Мило, – похвалил Зубова я. – Но тем не менее. Тебе я верю, а Шамаханской нет.

– Да почему, чёрт тебя дери?

Я задумался. Сквозь «регента» Шамаханскую не рассматривал, конечно…

«Нет. Не ведьма, – подтвердил Захребетник. – Это я первым делом проверил».

«А почему тогда Зубов так глупо улыбается?»

«Да Зубову твоему долго ли голову вскружить? Умелая дамочка без всякой магии в пять минут управится. Вон он уже даже поверил, что они с Шамаханской знакомы».

– Папенька мой – прямо скажем, человек непростого характера, но я его люблю самой нежной сыновней любовью, – продолжал между тем разглагольствовать Зубов. – И я искренне рад, что нашлась женщина, которая готова заботиться о его здоровье и долголетии. Она мне так и сказала: не сомневайся, мол, Гриша, служи себе в Москве спокойно! Папенька твой мне предложение сделал. Помолвка уже была, скоро свадьба. А там уж, как обвенчаемся, Николай Теодорович будет в надёжных руках.

«Ах, вот оно что, – усмехнулся Захребетник. – Вот оно в чём дело».

– Так‑так‑так, – кивнул я. – А «служи спокойно» – это она о чём? Что папенька рад тебя видеть, но если ты уедешь, обрадуется ещё больше?

Зубов смутился.

– Ну, так она не сказала. Но ты ведь сам видишь – у них здесь свой уклад. Папенька, она говорит, то какие‑то там звуки слушает для погружения в себя, то на берегу реки сидит, то облаками в небе любуется. Одним словом, дел невпроворот. Да и блюда за столом… Гхм. – Зубов придвинулся ко мне. – Ты уж прости, Миша, я сам такого не ожидал. Прежде тут иначе готовили.

– Верю, – пробормотал я.

– Дети! – донеслось вдруг до нас. На дорожке, ведущей от дома к лужайке, показалась Шамаханская. Нас с Зубовым, сидящих в беседке, она не видела и обращалась к Луке и Леночке. – Дети! Отчего вы так громко кричите?

Дети, бросающие друг другу и Принцессе мяч, прекратили игру и растерянно уставились на Шамаханскую.

– И почему вы вообще находитесь здесь? – продолжила она. – Разве воспитанные дети не должны готовить уроки? Ступайте в библиотеку и сидите там.

– Гав! – вмешалась Принцесса.

Шамаханская вздрогнула.

– О, Боже! Ещё и эта ужасная собака.

– Гав! – возмутилась Принцесса и грозно зарычала.

Шамаханская взвизгнула.

– Прошу прощения, сударыня. – Я, опираясь на костыль, вышел из беседки. – Это я позволил детям играть на лужайке. Не думал, что они вам помешают.

Шамаханская, увидев меня, сменила недовольную гримасу на любезную улыбку.

– Ах, Михаил Дмитриевич! Не заметила вас, простите. Мне дети вовсе не мешают, ну что вы. Я безумно люблю детей! Если, конечно, они хорошо воспитаны. Но Николаю Теодоровичу для его занятий необходима полная тишина. Видите ли, тибетские техники требуют…

– Да‑да, я понимаю.

Я подозвал к себе Луку и негромко сказал:

– Посидите пока в библиотеке. Мы с дядей Гришей кое‑что обсудим, а потом я вас на речку отвезу. Купаться ещё прохладно, но набегаетесь вволю. Договорились?

– Ага!

Лука благодарно кивнул, взял Леночку за руку и ушёл вслед за Шамаханской. Принцесса жалобно заскулила.

– Потерпи, Пуся, – я потрепал собаку по загривку. – Скоро на речку поедем. А ты, друг мой Григорий, слушай меня внимательно. Ты ведь никому не успел рассказать, что я служу в Государевой Коллегии?

– Нет, – удивился Зубов. – А должен был?

– Ни в коем случае. И дальше не говори. Ясно?

– Ясно. А в чём дело? – В глазах Зубова вспыхнул азарт. – Ты где‑то почуял колдуна? Будем брать?

– Пока нет. Но в том, что Шамаханская морочит тебе голову и пытается отсюда выставить, чтобы спокойно женить на себе твоего отца, я уже не сомневаюсь.

Зубов ахнул.

– Хочешь сказать, что она… Да неужто папенька под приворот влетел⁈

– Я тебе больше скажу – ты под него сам почти влетел, – усмехнулся я. – Напомнить, кто мне пять минут назад про ангела во плоти рассказывал?

Зубов побагровел.

– Арестовать ведьму! – воинственно объявил он. – Где это видано, спрашивается – вина к обеду не подавать? И на яичницу с беконом говорить, что оно – яд?

– Ну это, допустим, не преступление. Вина за обедом я сам не пью, а предпочтения в еде у всех разные. И о привороте как таковом речь тоже не идёт, эту дрянь я мигом распознал бы. Но поведение твоего папеньки крайне подозрительно. Вчера он единственного сына даже встретить не вышел, хотя вы больше года не виделись. А сегодня за завтраком почти всё время молчал. На тебя не смотрел, мне вопросов не задавал, детей и собаку, кажется, вовсе не заметил. Взгляд у него какой‑то потухший… В общем, подозрительно это всё.

– Так арестуй Шамаханскую и допроси как следует! Чего ты тянешь?

Я покачал головой.

– Нет, Гриша. Так дела не делаются. Во‑первых, у меня нет оснований для ареста. Я проверил Шамаханскую на использование магии и следов не заметил – по крайней мере, видимых. И папенька твой в этом плане тоже чист. Во‑вторых, хотя бы на секунду представь, что будет, если я её арестую. Что на это скажет Николай Теодорович?

Зубов, видимо, представил и поник.

– Проклянёт, – вздохнул он.

– Вот именно. Поэтому расследование я буду проводить скрытно, а ты меня не выдавай. Понял?

– Понял, – кивнул Зубов. – Эх! Мне бы ещё пожрать как следует. Вот тогда точно полное понимание наступило бы. По всем фронтам! На сырой морковке я, чую, долго не протяну.

– Ничего, – успокоил я. – В деревне у крестьян каким‑никаким пропитанием разживёмся. Всё, идём спасать детей из библиотеки.

* * *

К костылю я успел приноровиться, да и нога заживала хорошо, но всё же моя скорость перемещения пока оставляла желать лучшего. Придя в библиотеку, мы увидели, что Леночка рыдает, забившись в кресло, а Лука сидит на корточках рядом и растерянно смотрит на сестру.

– Что случилось? – нахмурился я.

– Леночка пошла в комнату взять куклу, – сказал Лука. – Ей скучно тут сидеть. Читать она не умеет, а если бы и умела – здесь на полках все книжки взрослые, без картинок. И она заблудилась. Здесь же другая сторона дома, не та, в которой мы живём.

Библиотека, как и столовая, находилась в другом крыле.

– Я думала, это наша комната, а это не наша, – проревела Леночка. – А я зашла, а там зеркало! А перед ним пузырёчки разноцветные. Уж такие красивые! И синие, и красные, и высоконькие, и круглые, и каких только нет! Один изнутри светится даже, будто искорки плавают. Я подошла поглядеть, ничего не трогала, а тётя пришла из другой двери, да как закричит! Что ты здесь делаешь, кто тебе позволил входить! За руку меня схватила и потащила вон.

– Пузырёчки разноцветные? – нахмурившись ещё сильнее, переспросил я. – А внутри искорки?

– Да‑да! Очень красивые! Вот бы вам поглядеть.

– Удивительно невоспитанная девочка, – раздался возмущённый голос от дверей библиотеки. Шамаханская вошла неслышно и встала на пороге, скрестив руки на груди. На Леночку она смотрела с плохо скрываемой злостью. – Мало того что бегает по всему дому и суёт нос в чужие комнаты, так ещё придумывает какую‑то ерунду!

– Она маленькая! – горячо вступился за сестру Лука. – И в комнату заглянула нечаянно! Не потому что нос суёт, а просто заблудилась.

Шамаханская его не слушала.

– В моём будуаре нет никаких пузырьков! – категорически объявила она. – Прошу вас, Михаил Дмитриевич, пойти со мной и лично в этом убедиться.

Пришлось идти с Шамаханской. Её будуар, как и предположил Лука, находился примерно там же, где комната, в которой поселили детей, но в другом крыле дома. Коридоры являли собой зеркальное отражение друг друга – неудивительно, что Леночка их перепутала.

Никаких пузырьков в будуаре Шамаханской мы, разумеется, не увидели.

«Спрятала, – уверенно объявил Захребетник. – Причём даже не в этой комнате. Куда‑то ещё отнесла».

«Видимо, так, – проворчал я. – Время у неё было».

* * *

– А будуар‑то – матушки моей, – зло сказал Зубов, когда мы с ним вышли из дома и направились к автомобилю. – Папенька туда с тех пор, как она умерла, сам не заглядывал и мне не позволял. А эта – ишь! Расположилась со всеми удобствами.

Очарование Шамаханской, очевидно, развеялось полностью. Теперь уже Зубов уверился, что я прав.

– Пойду поговорю с отцом! – объявил он. – Открою ему глаза. Расскажу, какую змею пригрел он на груди!

Я покачал головой.

– Без обид, Гриша, но глаза у твоего папеньки в данный момент не вполне ясные. Он тебя, полагаю, даже слушать не станет. Выгонит в шею и хорошо если наследства не лишит.

Зубов охнул.

– Слу‑ушай! А ведь рано или поздно лишит. Уж эта змеюка, как законной женой станет, поди, устроит так, чтобы мне ничего не досталось! А сама на своём сельдерее нас с тобой переживёт.

– Запросто, – кивнул я. – Но это не значит, что ты должен пороть горячку.

– А что же мне делать?

– Да придумаем, не волнуйся. Скажи, твой отец суеверный?

* * *

Вечером после ужина, когда мы все переместились в гостиную, Зубов подошёл к отцу.

– Папенька! Верно ли я понял, что вы собрались жениться?

– Верно, – громыхнул Николай Теодорович.

– Помолвка уже была, – немедленно встряла Шамаханская. – Не думаю, что мы будем тянуть со свадьбой. В июне обвенчаемся, а в июле отправимся путешествовать. Верно, дорогой? Ты ведь хочешь в Индию?

– В Индию? – удивился я. – В июле?

– А почему нет?

– Ну, например, из‑за ужасной жары.

Шамаханская махнула рукой.

– Ах, какие пустяки! Подумаешь, жара. Главное, что мы любим друг друга. Верно, дорогой?

Она устремила взор на Николая Теодоровича. Тот повернул голову к невесте. Я громко кашлянул. Зубов услышал и встрепенулся.

– Так вот, папенька, – продолжил он. – Жениться отцу раньше, чем женится сын, – плохая примета. Прошу вас повременить со свадьбой, покуда не женюсь я.

– Ты? – В глазах Николая Теодоровича наконец появилась живая эмоция. – Женишься⁈

Зубов‑младший пожал плечами.

– Вы, папенька, сами говорили, что мне пора остепениться, супругой обзавестись и внуками вас порадовать.

При этих словах Шамаханская раздражённо дёрнула щекой.

– Так что извольте дать мне время на поиск невесты и женитьбу. А после мы и на вашей свадьбе погуляем.

Николай Теодорович почти минуту хмурился и жевал губами, обдумывая слова сына.

– Да, пожалуй, – наконец кивнул он, – примета дурная, не дело её нарушать. Мне подождать не сложно.

Шамаханская, всё это время недовольно смотревшая на Зубова, еле заметно улыбнулась, наклонилась к Николаю Теодоровичу и что‑то прошептала ему на ухо.

– Да‑с, – хмыкнул он, – тем более что и ждать долго не придётся. Через неделю‑другую сыграем свадьбу.

– Через неделю⁈ – Зубов аж подпрыгнул на своём месте. – Вы, папенька, чересчур торопитесь. Мне невесту сначала выбрать надо, предложение сделать…

– Выбрать, – Николай Теодорович поморщился. – Ты выберешь, как же. Вертихвостку какую или бесприданницу. Нет, тебе доверять такое важное дело нельзя. Тем более что я о невесте для тебя давно сговорился с нашим соседом, Кириллом Петровичем.