Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 128 страниц)

– Так‑таки всё? – усомнился я. – Я, конечно, не специалист, но мне отчего‑то кажется, что на то, чтобы изготовить всё, что я здесь вижу, десятка жизней не хватит.

– Н‑ну… – Продавец замялся.

– Василий хотел сказать: всё, что вы здесь видите, изготовлено по рисункам господина Розенкранца, – вмешался человек с солидными залысинами, давно уже прислушивающийся к нашей беседе. Он поклонился. – Разрешите представиться: Матвей Тараскин, управляющий. На то, чтобы трудиться над каждым украшением самолично, у господина Розенкранца, как вы совершенно верно заметили, времени не хватает. Однако не извольте сомневаться: к созданию этих произведений искусства он не подпускает никого! Рисунки господин Розенкранц создаёт только сам.

– Вот оно что, – медленно проговорил я. – Рисунки… А на эти рисунки можно взглянуть?

– О, разумеется! – Управляющий расплылся в улыбке. – Мы храним их для истории, уже несколько альбомов набралось… Одну секунду, я покажу.

Он открыл неприметную дверь в глубине магазина и исчез.

Сердце у меня колотилось, как бешеное.

Неужели не пустышка? Неужели не пустышка⁈ Если бы не Захребетник, я едва ли сумел бы удержать себя в руках. А благодаря ему удавалось сохранять безмятежное и даже скучающее выражение лица – хотя на самом деле хотелось заорать: «Ну где ты там копаешься, чёрт бы тебя побрал!»

Наконец управляющий вернулся с толстым альбомом в руках. Альбом был оплетен в зелёный бархат, в таких обычно хранят семейные фотографии.

– Вот, извольте.

Управляющий положил альбом на прилавок и открыл.

Я впился глазами в рисунки. Выполнены они были тонким пером, и выполнены действительно мастерски. Лёгкая стрекоза, которую я увидел на первой странице, как будто готовилась вспорхнуть и улететь.

Но я смотрел не на стрекозу. А на вычерченный тем же пером иероглиф в углу рисунка.

Глава 5
Дребедеденьги

– Гхм. – Я откашлялся, чтобы не выдал севший от волнения голос. – А это что такое?

Я указал на иероглиф.

– А это, ваше благородие, изволите ли видеть, на китайском языке написано, – с гордостью просветил управляющий. – Господин Розенкранц, когда увлекается, любит такое чертить. Вот взгляните, – управляющий перевернул страницу и ткнул пальцем в угол другого рисунка.

– Господин Розенкранц жил в Китае?

– О, да!

– И как долго?

– Не могу знать, ваше благородие…

«Тише ты, – прикрикнул на меня Захребетник, – сбавь обороты, а то спугнёшь! У тебя уже физиономия такая, как будто этот самый Розенкранц перед тобой в допросной сидит».

– Ясно, – сказал я и принялся листать альбом. – Очень красивые рисунки! А господин Розенкранц сейчас здесь?

– Никак нет, ваше благородие. Он сюда нечасто заглядывает, всё больше в мастерской находится… Так что вы хотите приобрести?

– Приобрести? Э‑э‑э… – Я замялся. Захребетник поспешил перехватить управление. – Стрекозу, – объявил он. – Вот эту, – и ткнул пальцем в первый рисунок.

Управляющий улыбнулся.

– Прекрасный выбор, ваше благородие! У вас замечательно тонкий вкус. Именно такую брошь буквально на днях приобрела для своей дочери графиня…

– Знакомый запах, – перебил управляющего я. Страницы альбома пахли табаком, при перелистывании запах усиливался. – Это папиросы «Сенаторские», верно? Мой отец такие курит.

Я совершенно не был уверен, что марку папирос можно определить по запаху, идущему от страниц, но в данном случае моя уверенность и не требовалась. Главное, чтобы поверил управляющий.

– Так и есть, ваше благородие! – восхитился он. – Альбомы хранятся в кабинете господина Розенкранца, и когда он там бывает, курит изрядно, именно «Сенаторские»… Так вот, дозвольте рассказать вам о броши!

* * *

Отвязаться от управляющего мне удалось лишь четверть часа спустя. Выйдя из магазина, я пулей понёсся в управление.

Корш, слава богу, был на месте.

– Ваше превосходительство! – Я ворвался в кабинет Корша, едва дождавшись ответа «Войдите» на свой отчаянный стук в дверь. – Иван Карлович, я его нашёл!

– Нефритчика? – Корш мгновенно всё понял.

– Да!

– Дверь закройте плотнее, – приказал Корш.

Я обернулся и увидел, что дверь за собой едва прикрыл. Дёрнул за ручку. Теперь из коридора не доносилось ни звука.

– Докладывайте, кивнул Корш.

Он отодвинул лист, на котором что‑то писал, и внимательно посмотрел на меня.

Я принялся докладывать.

– Ювелирная мастерская Розенкранца? – перебил Корш.

– Да‑да! Это здесь, совсем неподалеку!

– Я знаю, где это.

На протяжении моего рассказа Корш всё больше хмурился. Дослушав, вздохнул.

– Что? – Я тоже напрягся. – Всё ведь сходится, Иван Карлович! Жаба. Рисунки. Даже папиросы! Если Розенкранц изготавливал этих жаб для своих приспешников, при обыске мы наверняка их найдём!

– И что?

Я обомлел.

– Как это – что?

– Ну вот так. Прямых улик против Розенкранца у нас нет. Есть основание для задержания, но отвечать на наши вопросы без адвоката Розенкранц, разумеется, откажется. А адвокат от наших обвинений камня на камне не оставит. Рисунки, насколько я понимаю, ни у Лепёхина, ни у Кучкова не сохранились. Папиросы к делу тем более не пришьёшь.

– А жабы?

Корш пожал плечами.

– Скажет, что лет этак сто назад изготовил для продажи целую партию. Или что этих жаб украли прямо из мастерской, у него из‑под носа… Нет, Михаил, – Корш покачал головой. – Для того чтобы арестовывать или обыскивать такого, как Розенкранц, нужны железные улики. Иначе разразится страшный скандал.

– Из‑за того, что государыне нравятся безделушки, которые мастерит Розенкранц? – проворчал я.

– Не только. – Корш покосился на закрытую дверь, наклонился ко мне и продолжил вполголоса: – Скажите, Михаил. Верно ли я понимаю, что внутренней политикой государства вы не интересуетесь?

– Увы. Никогда не интересовался; ни внутренней, ни внешней.

– Очень зря.

«А зря!» – одновременно с Коршем выпалил у меня в голове Захребетник.

– В таком случае я немного введу вас в курс дела. Если что, секретной эта информация не является, она известна каждому, кто читает передовицы газет. А начну я, с вашего позволения, издалека… Видите ли. Герр Густав Леопольд фон Розенкранц проживает в России с тех пор, как вдовствующая государыня, матушка нынешнего государя Петра Юрьевича, привезла сюда с собой из Европы любимого ювелира. Розенкранц её земляк, родился в том же графстве. Государыня была тогда молодой прелестной девушкой, Розенкранц прилично старше неё. К тому моменту, как оказался здесь, он успел несколько лет прожить в Китае, изучить искусство тамошних художников и ювелиров. По признанию многих, Розенкранц и сам весьма талантлив. А как следствие, чрезвычайно амбициозен и себялюбив. Мне доводилось с ним встречаться, впечатление осталось премерзкое. Эгоцентричность просто зашкаливает! Но, как бы там ни было, в небогатом на события графстве поделки Розенкранца быстро вошли в моду. А уж когда скромная принцесса из не самого знатного рода стала супругой будущего русского царя и на церемонию бракосочетания надела гарнитур, изготовленный Розенкранцем… – Корш развёл руками. – Сами понимаете. Популярность ювелира взлетела на небывалую высоту. И с тех пор только растёт. Не знаю уж, каким образом Розенкранц этого добился, но за прошедшие без малого полвека государыню ни единожды не разочаровал. Она его, по слухам, по‑прежнему обожает… Как ювелира, разумеется, не подумайте, упаси боже, чего иного.

– Ни в коем случае, – успокоил я. – Ведь этому Розенкранцу, насколько я понимаю, и лет уже немало?

– Прилично. Но ежели вам доведётся встретиться лицом к лицу, облику его поразитесь. Больше сорока никак не дашь… Хотя для чего же лицом к лицу? – Корш снял трубку телефона. – Софья Андреевна. А нет ли случайно у нас в архиве фотографической карточки господина Розенкранца? Да‑да, того самого… Узнайте, будьте любезны! И ежели таковая существует, принесите мне. Благодарю.

Корш повесил трубку.

– Так вот… О чём бишь я?

– О внутренней политике государства.

– Да‑да!.. Продолжаем. Если верить слухам, ныне покойный государь, Его Величество Юрий Второй, женился по любви и супругу свою обожал. Он потакал любым её капризам и совершенно не замечал – или же не хотел замечать, – что вокруг государыни постепенно формируется то, что впоследствии превратилось в оппозицию верховной власти. Так называемую европейскую партию… Неужто вам и об этом не доводилось слышать?

Я наморщил лоб, припоминая.

– Ну почему же не доводилось? Что‑то такое я слышал… Кажется.

– «Кажется», – неодобрительно покачал головой Корш. – При вашей работе и должности, сударь мой, следует уделять больше внимания таким вещам! Ну да ладно. Будем считать, что вы сделаете из сегодняшней беседы правильные выводы, и в следующий раз мне уж не придётся предварять разговор столь долгим вступлением… Хотя бы о том, что у государя Петра Юрьевича есть младший брат, вы знаете?

– Обижаете, ваше превосходительство, – насупился я. – Как не знать? Великий князь Владимир Юрьевич. Законодатель мод, меценат, покровитель искусств и любимец дам. Шлейф любовных побед за великим князем тянется такой, что куда там нашему Ловчинскому… Уж светскую‑то хронику я время от времени читаю!

– И то хорошо, – кивнул Корш. – Так вот – и сие уже есть предмет, обсуждение которого властью не одобряется, посему будем считать, что я ничего вам не говорил, – вдовствующая государыня желала видеть на престоле своего младшего сына.

– Вот как? – изумился я.

– Именно, Михаил, именно. Пётр Юрьевич – старший, разница у них с Владимиром более десяти лет. Между ними родились двое сыновей, скончавшихся в младенчестве, и дочь. Владимир в детстве тоже много хворал, шли разговоры о том, что и он не выживет. Однако выкарабкался, не в последнюю очередь благодаря неустанным заботам государыни. А Пётр Юрьевич с детства отличался отменным здоровьем, и занимался с ним всё больше отец. Пётр Юрьевич и похож на отца, и воспитывался им с тем прицелом, чтобы после смерти государя занять престол. Однако когда Его Величество скончались, государыня объявили, что желают видеть на российском троне своего любимца Владимира. Тут‑то и оказалось – внезапно, как это обычно бывает, – что у Владимира немало сторонников, помимо государыни. Его поддержала вся так называемая европейская партия, к тому времени получившая немалую силу. И западные наши соседи тоже ясно дали понять, что будут рады видеть на российском престоле столь просвещенного монарха.

– Да чем же им Пётр Юрьевич не просвещённый? – хмыкнул я.

Корш махнул рукой.

– Не обращайте внимания на формулировки. Эта ничем не хуже и не лучше любой другой. Суть та, что борьба разыгралась нешуточная, и для того, чтобы занять престол, государю нашему потребовалось немало усилий. Понимаете, к чему я веду?

– Понимаю, – медленно проговорил я. – Честно говоря, никогда бы не подумал!

– Ну, зато теперь вы знаете всё. Осталось лишь добавить, что Розенкранц – один из тех, за кого так называемая европейская партия – а говоря простым языком, оппозиция – встанет горой. Далее вы, полагаю, и сами догадаетесь, какую бурю мы поднимем, если сунемся к личности такого масштаба с допросами или обыском, не имея на то железных оснований.

– Догадываюсь, – процедил я. – Но ведь и закрывать глаза на этого мерзавца нельзя! Это же страшно подумать, сколько нефрита он тащит в страну благодаря своим связям!

– Нельзя закрывать глаза. Ни в коем случае.

– И что же делать?

– Думать, Михаил. Думать…

В дверь кабинета постучали.

– Фотокарточка господина Розенкранца, Иван Карлович, – доложила Софья.

На стол перед нами легла фотография прямого, как палка, тощего господина с крупным носом, надменным ртом и светлыми глазами. На вид ему действительно можно было дать лет от силы сорок – хотя, по моим прикидкам, реальный возраст не меньше семидесяти. Впрочем, магия и не такие чудеса творит.

– Благодарю вас, Софья Андреевна, – обронил Корш. – А теперь ещё, окажите милость, раздобудьте мне фотографические карточки певца Совинова и фрейлины Выруповой.

– Сию минуту, Иван Карлович. – Софья наклонила голову и скрылась за дверью.

– Зачем вам эти фотографии? – удивился я.

– Мне они не нужны. Но заострять внимание на том, что мы с вами интересуемся одним только Розенкранцем, не стоит. А в случае, если персон несколько, внимание наблюдателя размывается… Запоминайте, Михаил, запоминайте! Такого рода приёмы вам весьма пригодятся в дальнейшей работе.

– Но постойте, – удивился я. – Чьё внимание не нужно заострять, Софьи Андреевны? Вы что, хотите сказать, что ей не доверяете?

– Я не доверяю не Софье Андреевне конкретно. Я не доверяю никому. Такая уж у меня работа. – Корш устало потёр виски и толкнул в мою сторону фотографию Розенкранца, она скользнула по полированной поверхности стола. – Вот, если угодно, можете забрать… Ступайте, Михаил. О Розенкранце и вашей версии относительно поставок нефрита я, разумеется, доложу. Как только получу какой‑то ответ, сообщу.

– А до тех пор…

– А до тех пор прошу вас держать свои подозрения в тайне. И не обсуждать их ни с кем, включая коллег. Вы меня поняли?

– Понял, ваше превосходительство.

– Выполняйте.

– Слушаюсь.

Я вышел за дверь.

* * *

«Ну и чего ты разнылся, я не понимаю?» – спросил Захребетник, когда я, понурив голову, вышел вечером из управления.

«Почему это я разнылся? Я тебе хоть слово сказал?»

«А говорить и не надо. Что я, твоё настроение не чувствую? Прекрати терзаться!»

«Да как я могу прекратить, если в эту самую минуту этот негодяй Розенкранц, может быть, новую партию нефрита раздаёт?»

«Может, раздаёт. А может, и нет. Скорее второе».

«Почему это?»

«Потому что с учётом того кипиша, который ты поднял, самое разумное, что Розенкранц может сейчас сделать, – залечь на дно и не отсвечивать».

«Хорошо, коли так. А если он бежать решит?»

«Поймают, – категорически отмёл Захребетник. – Уж сбежать ему точно не дадут, Корш не зря свой хлеб ест. Сразу после того, как с тобой поговорил, он уехал куда‑то и больше не возвращался».

«Откуда ты знаешь?»

«Говорю – значит, знаю. А ты слушайся Корша! Выбрось Розенкранца из головы до особого распоряжения и иди лучше брошку Софье Андреевне купи. И шапку Колобку. А то ведь забыл уже…»

«Ничего я не забыл, – нагло соврал я. – Куплю и шапку, и брошку. Только брошку – в другом магазине. Не хватало ещё представителю Государевой Коллегии нефритового махинатора рублём поддерживать».

«Нет! – возразил Захребетник. – Купи у Розенкранца. Если управляющий доложит хозяину о том, что в магазин заходил представитель Государевой Коллегии, пусть скажет, что потом этот прекрасный юноша вернулся и купил предмет, которым интересовался. Так спокойнее будет».

«Хм‑м… Ну ладно, уговорил».

Из магазина Розенкранца я вышел с бархатной коробочкой в кармане и изрядно опустевшим кошельком.

Н‑да. Если каждый день покупать такие подарки, в конце месяца платить Ирине Харитоновне за квартиру придётся одному Зубову…

Кстати, о деньгах! Коль уж у меня образовался вынужденный перерыв в работе – ну, за исключением текучки, которая не закончится никогда, – то не пора ли заняться тем, что, по утверждению Тетерина, лежит на родовых счетах Скуратовых? Тетерина больше нет, таиться мне не от кого. И помешать уже точно никто не сможет.

Приободрённый этой мыслью, на углу я свернул налево. И уже через четверть часа вошёл в здание Первого Государева банка на Неглинной.

– Скуратов? – переспросил служащий банка, взглянув на моё удостоверение и с уважением скользнув взглядом по мундиру. – Сию минуту‑с!

Ну… Тетерин меня не обманул. Деньги на счету действительно были, и забрал я их беспрепятственно. Вот только сумма эта была такого размера, о котором моя матушка обычно говорила «на булавки».

– А кто‑нибудь ещё снимал со счёта деньги? – осведомился я.

Служащий сверился с толстой конторской книгой и покачал головой.

– Никак нет, ваше благородие. Уж больше года к счёту никто не прикасался… Изволите получить выписку?

– Давайте.

Изучив выписку, я понял, что больших денег на этом счету отец не держал в принципе. Объяснимо, в общем‑то – в Первом Государевом годовой процент небольшой. Основные средства хранились, судя по всему, в другом банке, где процент выше.

Я хотел было спросить у служащего, не знает ли он, как пройти к Сибирскому банку, но вовремя спохватился. Если и знает, то не скажет – конкуренция‑с.

Пришлось адресовать вопрос городовому на углу. Тот охотно подсказал.

Я прошёл по Неглинной дальше, свернул направо и через несколько минут вошёл в московское отделение Сибирского банка.

Здесь, в отличие от строгой казённости Первого Государева, царила роскошь. Пол был выложен затейливой мраморной мозаикой, с расписного потолка свисали хрустальные люстры, а служащие носили шёлковые галстуки.

Я снова показал служебное удостоверение и объявил, что пришёл снять денежные средства с родового счёта.

Служащий пробормотал:

– Сию секунду‑с.

Сверился с конторской книгой и объявил, что снять со счета деньги невозможно, поскольку счёт закрыт.

Глава 6
Огонь и дым

– Что значит «счёт закрыт»⁈ – изумился я. – Кто его закрыл? Когда?

Служащий пробормотал извинение, куда‑то убежал и вернулся в сопровождении солидного господина в золотом пенсне.

Господин представился управляющим банка. Он внимательно изучил моё удостоверение, после чего объявил, что информация о закрытии счёта является конфиденциальной. Сообщать мне подробности он не имеет права.

– Очень интересно, – холодно обронил я. – А могу я узнать, для кого эта информация конфиденциальной не является?

– Разумеется, ваше благородие. Эту информацию мы готовы предоставить тому, кто открывал счёт.

– Счёт открывал мой отец! Потомственный боярин Скуратов Дмитрий Николаевич.

– Именно, ваше благородие, – елейно улыбнулся управляющий. – И вашему отцу мы предоставим эту информацию немедленно, по первому же требованию.

– Но это невозможно! Отец умер.

– Примите мои соболезнования. – Управляющий скорбно поджал губы. – Однако в таком случае у вас должен быть документ о вступлении в наследство. Вы разрешите на него взглянуть?

– У меня нет этого документа.

Управляющий развёл руками.

– Тогда – увы. Сожалею, однако ничем не могу помочь. Всё, что имею вам сообщить: счёт закрыт. И даже если вы сумеете раздобыть документ о вступлении в наследство, вам это ничего не даст. Если бы мне было позволено дать вам небольшой совет, я бы сказал: не стоит тратить силы и время.

– Не позволено, – процедил я.

– Премного извиняюсь… Что?

– Я не позволял тебе давать мне советы! – Я встал со стула и, упершись кулаками в стол, подался к управляющему. – Мой отец умер больше полугода назад. В момент его смерти счёт был открыт, я в этом более чем уверен! Ни отец, ни кто‑либо другой из нашего рода закрыть счёт не мог. Я – единственный наследник Скуратовых. Кто и когда посмел прикоснуться к нашему счёту⁈

Управляющий побледнел и отступил на шаг. Однако быстро взял себя в руки и забормотал:

– Ваше благородие, я от всего сердца сочувствую вашему горю. Однако поймите: правила нашего банка таковы, что я не имею возможности…

– Да всё ты имеешь! – окончательно разозлившись, рявкнул я. – В Государевом банке доступ к родовому счёту мне предоставили без единого вопроса!

– Так то в Государевом. У каждого банка свои правила, ваше благородие.

Мне показалось, что в глазах управляющего мелькнуло злорадство. Дескать, ничего ты мне не сделаешь. И это окончательно убедило меня во мнении, что с родовым счётом дело нечисто.

– Да? – негромко проговорил я. – А ты здесь, значит, главный знаток и блюститель правил? А если я тебя за шиворот возьму да мордой в стол суну, вспомнишь, кто и когда закрыл счёт?

Управляющий несколько мгновений хлопал глазами. Потом вдруг завизжал:

– Охрана!

Неведомо откуда появились два добрых молодца с дубинками у поясов. Я разъяренно повернулся к ним. Охранники при виде моего мундира опасливо замерли. Рассказывать им, на что способен разгневанный представитель Государевой Коллегии, очевидно, не было нужды.

«Успокойся, Миша! – Захребетник тоже был тут как тут. Я почувствовал, как ярость, охватившая меня, начала стремительно убывать. – Публичный скандал нам ни к чему! Уходим».

Я взял со стола визитку, которую подал мне при знакомстве управляющий. Прочитал:

– Голощёкин Модест Матвеевич… Что ж – будь здоров, Голощёкин! При следующей нашей встрече здоровье тебе понадобится.

Выходя из банка, я громко хлопнул дверью.

«Разберёмся, Миша, – пообещал Захребетник, пока я шёл домой. – Непременно во всём разберёмся и деньги твои найдём».

«Управляющий замазан, я уверен! Он специально утаивает информацию».

«И я уверен, что рыло у него в пуху. Но формально придраться не к чему. Можно, конечно, когда этот Модест со службы возвращаться будет, подкараулить в тёмной подворотне и допросить с пристрастием…»

«Нет, – отмёл я. – Знаю я твои допросы. Переборщишь опять, он, не дай бог, помрёт, а на следующий день только ленивый не вспомнит, что накануне в банк приходил сотрудник Государевой Коллегии господин Скуратов и изволил гневаться… Нет, в лоб пока действовать нельзя. Подождём».

* * *

Смена начальника московского управления хоть и улучшила работу, но не в силах была изменить бюрократические порядки. Установленные задолго до Корша, они, как железные скрепы, сковывали Коллегию. Никто не мог уклониться от заполнения положенных бумаг, как бы ни хотел. Вот и меня догнал вал документов по арестам, связанным с нефритом. По каждому делу требовалось заполнить кучу бумаг, написать докладные, оформить дела, отправить письма в полицию, не забыв снять с них копии. Чтобы затем упаковать всё это добро в многочисленные папки и отнести в архив на поживу машине Бэббиджа.

Так что последние дни у меня совершенно не оставалось времени, чтобы думать о ювелире, родовых счетах и барышнях. Я писал, писал, писал, пробивал дыроколом и подшивал документы. Словно автомат, приставленный к бумажной фабрике. Впрочем, мои коллеги занимались примерно тем же, практически не разгибаясь. А судя по отсутствию срочных вызовов, все преступники города тоже составляли документы и отчёты для собственного злодейского начальства.

– Господа, – Ловчинский оторвался от бумаг и с хрустом потянулся. – У меня есть к вам неожиданное предложение.

Мы все с интересом посмотрели на него. Колобков отложил перо, а Цаплин отодвинул стеклянный измерительный прибор.

– А не устроить ли нам маленькую пирушку и не отобедать сегодня в приличном заведении? В столовой нашей кормят, конечно, сытно и питательно, но слишком уж однообразно. Что скажете? Разнообразим унылые деньки какими‑нибудь котлетами де‑воляй, порционными судачками и раковыми шейками? Тем более что полученные премии позволяют нам это сделать.

– Увы, господа, – Цаплин грустно вздохнул, – не имею такой возможности. Жена взяла с меня обещание скинуть пару десятков фунтов. Так что вот…

Он продемонстрировал нам судок с яблоком, парой морковок и капустным листом.

– Вынужден временно питаться по предписанию доктора.

Ловчинский посмотрел на него с жалостью.

– Сочувствую, Игорь Владимирович. – И повернулся к Колобкову. – А вы, Пётр Фаддеевич?

– А знаешь, Володя, – Колобков улыбнулся, – я поддержу затею. Давненько мы не обедали, как положено приличным людям. В конце концов, иногда стоит устраивать себе небольшой праздник.

– Михаил? – Ловчинский обернулся ко мне. – Надеюсь, ты не бросишь нас в такой сложный жизненный момент?

– Ни в коем случае. Как ваш коллега, я обязан проследить, что вы будете питаться только лучшими блюдами и не скатитесь до банальной котлеты с картошкой.

Захребетник во мне вяло зашевелился и одобрительно кивнул.

«Это правильно. Ты вообще мог бы каждый день обедать в ресторации, деньги у нас есть».

– Ну, раз так, – Колобков встал, – то я, пожалуй, спущусь в архив и оттуда сразу подойду к проходной. Там и буду вас ждать.

Он взял несколько папок и вышел. А мы с Ловчинским принялись торопливо заканчивать дела. Глядя на нас, Цаплин снова тяжело вздохнул и вытащил из судка яблоко. Почистил его перочинным ножом, порезал на дольки и разложил перед собой полукругом.

– Приятного аппетита, Игорь Владимирович.

– Ой, Володя, не надо ёрничать! Доживёте до моих лет, узнаете, что такое диеты. Я в вашем возрасте тоже ел всё подряд. От свежайших французских устриц до тюремной баланды.

– А баланду‑то вы где нашли, Игорь Владимирович? Специально просили в ресторации вам её сварить?

– Ну, Володя, – Цаплин иронично посмотрел на Ловчинского, – я же на каторге сидел целых три года.

– Вы⁈

Мы с Захребетником с любопытством посмотрели на эксперта.

«Какие интересные подробности, однако, всплывают о твоих сослуживцах, Миша».

– А по какой статье? – Ловчинский оживился. – Политической или за грабёж?

– Бог с вами, Володя. Я же интеллигент, а не какой‑то разбойник.

– А за что же тогда?

– Вы знаете, что такое малахитовые «пыжики»?

Цаплин прервался. Лицо у него стало серьёзным, он повёл носом, шумно принюхиваясь, и поморщился:

– Господа, вам не кажется, что пахнет горелым?

– Это вам, Игорь Владимирович, с голодухи котлеты мерещатся, – усмехнулся Ловчинский.

– Нет‑нет, точно вам говорю, пахнет гарью.

«Проверь, – неожиданно вылез Захребетник. – Посмотри, что там в коридоре. А то магический фон какой‑то подозрительный».

Я встал из‑за стола, подошёл к выходу и распахнул дверь, обитую кожей. И тут же из коридора на меня «дохнуло» облаком дыма и едкого горелого смрада. А откуда‑то издалека донеслись истеричные крики:

– Пожар!

– Горим!

Не медля ни секунды, я захлопнул тяжёлую дверь и на всякий случай подпёр её спиной.

– Господа, кажется, у нас нештатная ситуация.

Захребетник моими глазами оглядел Ловчинского и Цаплина. Я чувствовал, как он опасается, что они запаникуют и начнут делать глупости. К чести моих коллег, они остались хладнокровными и не стали кричать или метаться. Цаплин с сосредоточенным выражением лица полез в ящик стола. А Ловчинский спокойно встал со своего места и бодро заявил:

– А вот и повод уйти на обед пораньше. Думаю, надо всем вместе бежать к лестнице. И следить друг за другом, чтобы никто не отстал. Игорь Владимирович, быстрее, при пожаре нельзя медлить!

Копающийся в ящике стола Цаплин сердито на него глянул и вытащил какие‑то куски тряпочек.

– Так и знал, что они пригодятся.

Он сунул их в графин с водой, намочил и слегка отжал.

– Держите, коллеги. Прикройте лицо и дышите через них, чтобы не наглотаться всей гадости. Ну и пригибайтесь по возможности – чем ближе к потолку, тем больше отравляющих газов.

Разобрав тряпочки, мы собрались возле двери.

– Готовы? На счёт три открываю, и сразу бежим к лестнице. Раз! Два! Три!

В коридоре было уже не продохнуть от дыма, а видимость упала до пары метров. Прижимая мокрые тряпки к лицу, мы ринулись к лестнице. Я пропустил Ловчинского и Цаплина вперёд и шёл последним, на ходу заглядывая в кабинеты и проверяя, что там нет людей. К счастью, везде было пусто, и я, не задерживаясь, бежал дальше.

«Куда ты лезешь? – бурчал Захребетник. – Тоже мне спасатель нашёлся. Сейчас вляпаешься, а мне тебя вытаскивать».

Впрочем, он никак мне не мешал и бухтел фоном.

Уже у самой лестницы Цаплин вдруг громко вскрикнул и упал, распластавшись на полу.

– Игорь Владимирович, что с вами?

Я подскочил к нему и попытался приподнять.

– Сердце! – Ловчинский присоединился ко мне. – У него…

– Ногу подвернул, – надсадно закашлялся Цаплин. – Не могу наступить!

– Взяли. Раз‑два!

Мы с трудом поставили его на ноги и повели к лестнице. При каждом шаге Цаплин шипел сквозь зубы и сдавленно ругался матом. Да так, что сразу становилось понятно – он действительно сидел на каторге. Уж больно затейливо он матерился, так что даже Захребетник уважительно хмыкал, услышав очередное выражение.

– Володя, доведёшь его сам? – спросил я его, когда мы оказались на широких ступенях.

Ловчинский кивнул, и я бегом кинулся в коридор, ведущий в другое крыло.

«Куда⁈ – завопил Захребетник. – Тебе жить надоело? Бессмертным себя вообразил?»

«Там кричали! Я не могу бросить человека в беде».

«Да чтоб тебя! А ну‑ка, подвинься! Сам всё сделаю».

Он резко перехватил управление, отшвырнув меня вглубь сознания. На ходу провёл рукой перед лицом, создавая какую‑то магическую защиту, отчего дышать стало легче. И с ускорением кинулся на голос.

* * *

– Помогите!

Если бы не крик из канцелярии, Захребетник пролетел бы мимо. Услышав вопль, полный отчаяния, он резко свернул, плечом врезался в дверь и нырнул внутрь. Едва не сбив с ног Софью Андреевну.

– Михаил! Это вы!

Девушка утратила весь свой ледяной образ и балансировала на грани истерики. Очки она потеряла, волосы растрепались, а белая блузка была испачкана копотью.

– Вы пришли за нами, да? Вы же нас спасёте! Я кричу, кричу, а никто не идёт! Умоляю, только спасите нас! А то Леночка в обморок упала, и я её не вытащу!

Тут мы с Захребетником увидели вторую барышню. Ту самую Леночку, кажется, из Пятого отдела. Она полулежала на стуле, бледная и безучастная ко всему происходящему. И как её тащить прикажете?

– Тихо, тихо. – Захребетник на несколько мгновений прижал Софью к себе и погладил по голове, одновременно воздействуя магией, чтобы успокоить её. – Сейчас я вас выведу. Главное, слушайте мои команды и выполняйте сразу же.

Он метнулся к столу, схватил графин и намочил тряпочку, выданную ещё Цаплиным. Протянул её Софье:

– Закройте лицо и дышите через неё.

Не медля ни секунды, он подхватил Леночку и закинул на плечо, будто ковёр или мешок с картошкой. Схватил Софью за руку, убедился, что она прижала ко рту мокрую ткань, и потащил в коридор.

А там огонь уже метался по стенам, и дым закручивался в странные чёрные вихри. Но перед Захребетником они расступались, пропуская и смыкаясь за спиной. Честно говоря, очень страшное и жуткое зрелище. Знай я о таком заранее – сбежал бы вместе с Ловчинским и Цаплиным не раздумывая.

«Тоже заметил? Этот пожар не просто так возник. Я чувствую чужую волю и магический стимул».

«Поджог?»

«Именно, Миша, именно. Только это уже называется не поджог, а террористический акт в государственном учреждении. Тут даже не каторга, а виселица светит. Кому‑то московское управление Коллегии прижало хвост. И подозреваю, что это твоих рук дело».

– Ммм…

Рука Софьи обмякла, и девушка начала оседать на пол.

– Да что же это такое!

Захребетник притормозил и схватил Софью за талию, не давая упасть на пол. Не раздумывая, закинул её на второе плечо и побежал дальше.

«Так даже лучше, – усмехнулся он. – И для равновесия удобнее, и не придётся решать, на ком жениться. Пусть сами выясняют, кто из них свёл с тобой более близкое знакомство».

«Всё шуточки шутишь? В такой момент?»

«Что мне, плакать прикажешь? Спокойно, выберемся. Чай, не из Геенны огненной убегаем. Да и из той выход есть, между прочим».