Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 128 страниц)

Глава 25
Ледяная дева

Захребетнику надо отдать должное: какими бы похождениями он ни развлекал меня по ночам, утром я вставал неизменно бодрым и отдохнувшим, даже если спать довелось от силы час‑другой. При условии, конечно, что похождения организовывал Захребетник, а не я сам, зачитавшись интересной книгой или заболтавшись с Зубовым, ложился спать глубоко за полночь. В этом случае никакой бодростью в организме не пахло, и чувствовал я себя так, как должен был чувствовать: поднимался, проклиная будильник, завтрак заглатывал на бегу, а на службе после обеда начинал мучительно зевать.

Я уже знал, что в таких случаях уговоры на Захребетника не действуют. Как бы я ни злился, этот мерзавец мерзко хихикал и говорил, что не нанимался потакать моим капризам. Дело, мол, есть дело, по делу он готов помогать. А если мне нравится по ночам таращиться в книгу или беседовать с Зубовым, то это мой собственный выбор и только мне решать, чего хочу больше: полночи провести за чтением или прийти на службу выспавшимся. Я не спорил – приходилось признать, что решение Захребетника справедливо.

Сегодня, впрочем, мои ночные похождения были на совести Захребетника, поэтому проснулся я вовремя. Отлично позавтракал и на службе появился полным сил.

А день у нас начался с рассуждений моих коллег о том, что чем ближе Рождество, тем больше будет вылезать всяких «блох», как выразился Ловчинский. То есть бестолковых суматошных вызовов, не имеющих отношения к нашему управлению.

– Закупят, к примеру, фейерверк для вечеринки, решат испробовать, – рассказывал Ловчинский. – Подожгут случайно сарай у соседей и давай сказки рассказывать, что это кто‑то мимо шёл да магией шарахнул. Не сознаваться же, что у самих руки кривые.

– Или с горы кататься пойдут, ноги поломают, – подхватил Колобок. – Тоже всё понятно – соседка‑ведьма санки заколдовала! Хватают санки, соседку и к нам волокут. Или, скажем, на коньках в полынью провалятся…

– А Деда Мороза помните? – подал голос Цаплин.

– О, да‑а! Забудешь такое. – Ловчинский повернулся ко мне и принялся рассказывать: – Решил некий почтенный отец семейства нарядиться Дедом Морозом, детишек порадовать. Ну, что сказать – получилось. Старшие дети обрадовались. А самый младший, лет четырёх, папашу не признал. И до того напугался, что мимо матери, нянек и кто там ещё в гостях был удрал на улицу. Раздетым, в мороз. С ног сбились, покуда нашли.

– А здесь‑то наше ведомство с какого боку? – изумился я. – Розыском пропавших полиция занимается!

Ловчинский махнул рукой.

– У папаши высокий пост, такого послать по известному адресу – себе дороже. Особенно если папаша искренне верит, что это на него завистник порчу навёл, коли дитя родного отца напугалось. Не может, дескать, такого быть, чтобы без порчи обошлось.

– В общем, готовимся к тому, что скучать нам в эти дни не придётся, – подвёл итог Цаплин.

Однако, несмотря на пессимистичные предсказания, целых полдня в отделе было спокойно. Только Колобку позвонил помощник Щеглова и доложил, что в трамвае поймали карманника по кличке Булыжник, предполагаемого свидетеля по какому‑то старому делу. Колобок уехал в Малый Гнездиковский. А мы с Ловчинским, как все приличные кабинетные сотрудники, в два часа пошли в столовую обедать.

– Удивительное дело, – заметил за обедом Ловчинский. – Щеглов, когда звонил, обмолвился, что бесследно пропала Бабуля.

– Какая Бабуля? – Я сделал вид, что не понимаю, о ком речь.

– Которой ты намедни интересовался. – Ловчинский с прищуром посмотрел на меня. – Уже не помнишь?

– Запамятовал, прости. Да и не сказать чтобы так уж интересовался этой особой, просто кличка позабавила. А что?

Ловчинский, помолчав, покачал головой.

– Да нет. Ничего. – И перевёл разговор на другую тему.

К концу обеда я заметил, что столик неподалеку от нашего заняла Софья Андреевна. Она обедала одна – как, впрочем, всегда. Подруг и друзей в управлении у ледяной девы не было, она со всеми держалась одинаково ровно и холодно.

– Даже не думай, – проследив за моим взглядом, объявил Ловчинский.

– О чём?

– О том, чтобы клинья к ней подбивать. Только время зря потратишь.

– Не собираюсь я ничего подбивать! Мне по делу поговорить надо.

– Да‑да, я так и подумал, – ухмыльнулся Ловчинский. – Все мы вокруг Софьи Андреевны вьёмся исключительно «по делу»… Хочешь совет от старшего товарища?

– Валяй.

– Сейчас не суйся. Она терпеть не может, когда обедать мешают. Перехвати, когда на выход пойдёт.

Так я и сделал. Однако и эта попытка не увенчалась успехом.

– Я сейчас очень занята, господин Скуратов, – объявила Софья Андреевна, скользнув по мне взглядом, но не притормозив ни на секунду. – В конце года у меня всегда чрезвычайно много дел. Если вам что‑то угодно, извольте обратиться в секретариат в установленном циркуляром порядке.

И каблучки ледяной девы застучали по коридору дальше.

«Н‑да, – ехидно заметил Захребетник. – Этак ты никогда пари не выиграешь».

«Выиграю! – обозлился я. – Обращусь в порядке, установленном циркуляром, и официально заставлю меня выслушать».

Порядок, установленный циркуляром, предполагал запись на приём в секретариате. Там меня встретила юркая остроносая барышня в сером платье, похожая на мышку.

– На сегодня и на завтра всё расписано, – объявила она. – Могу вам предложить послезавтра, вторую половину дня.

Захребетник заржал.

«Давай, может, всё‑таки я? Послезавтра последний рабочий день. Софья Андреевна может в управлении вовсе не появиться».

«Почему это?»

«Потому что нормальные люди в такие дни на работу не ходят. Они бегают по магазинам, покупают подарки и продукты для праздничного стола».

«Не понял. Что мешает купить подарки заранее?»

«А тебе что мешает? – фыркнул Захребетник. – Или хочешь сказать, ты всё уже купил?»

«Да кому мне чего покупать? Рождество – семейный праздник. А я…»

«А что – ты? У тебя есть Зубов и Ирина Харитоновна. Тварь эта клыкастая, которая непонятно почему жизнь за тебя готова отдать. Дядя есть. Корш, в конце концов! Твои родители, сёстры и брат погибли, но появились люди, которые привязаны к тебе не меньше родных. И дорог ты им не меньше, чем родным».

Я почувствовал, что краснею.

Ведь и в самом деле! Зубов и Ирина Харитоновна очень ко мне привязаны, в квартире в Гусятниковом переулке я чувствую себя как дома. Дядя Николай Никанорович – дальняя родня, но сделал для меня столько, сколько иные для родных сыновей не делают. А Иван Карлович? Где бы я был без него…

«Вот‑вот, – прокомментировал Захребетник. – Не такая уж ты сирота казанская, какую из себя строить пытаешься».

Серая мышка записала меня в журнал посещений и пригласила заходить послезавтра в четверть второго. Несмотря на слова Захребетника, я был уверен, что Софья Андреевна на службе появится непременно и пробудет на рабочем месте столько, сколько понадобится. А я не уйду от неё до тех пор, пока не заручусь обещанием мне помочь!

Приняв решение, я повеселел. А после службы отправился в Гостиный двор покупать подарки.

Народу там оказалось ужасно много – как будто каждому жителю города именно сегодня Захребетник напомнил, что через два дня наступит Рождество. Продавцы в лавках сбивались с ног.

Я выбрал для Зубова серебряную походную фляжку с набором рюмок в виде кивера. Ирине Харитоновне купил пуховую шаль, красивую и лёгкую, а дяде бархатный халат, украшенный вышивкой.

За подарком Коршу я зашёл в винную лавку. Вспомнил, что, когда дядя приходил к нему в гости, Иван Карлович угощал старинного друга мадерой. Я в мадере не разбирался, пришлось положиться на заверения продавца, что самая наилучшая – вот эта.

Дома я появился обвешанный пакетами и свёртками не хуже Деда Мороза. Подарки припрятал до поры в своей комнате. А за ужином, глядя на пустой стул, который обычно занимал Зубов, понял, что гулять с Принцессой предстоит мне.

Принцесса тоже это поняла. Подошла, положила голову на мои колени и вздохнула так печально, что самый несообразительный человек в мире догадался бы: бедная собачка с самого рождения мечтает о прогулке. Хотя бы об одной. Её не выводили из дома никогда в жизни, вся надежда только на меня.

– Понял, – кивнул я. – Сейчас. Оденусь потеплее и пойдём.

* * *

Мороз к ночи усилился, но погода была приятной. Снегопад закончился, ветер стих. Фонари на бульваре освещали искрящиеся сугробы и деревья с высокими белыми шапками.

Народу в этот поздний час было немного, я отчётливо слышал, как хрустит под ногами снег. Принцесса горделиво вышагивала рядом со мной.

– Прямо рождественская сказка, – сказал я. – Да, Принцесса?

Захребетник в присутствии собаки старался лишний раз не показываться, чтобы не вызывать приступы лая. Но Принцесса была собеседником не хуже него. Она негромко заурчала, выражая согласие.

Позади захрустел снег под чьими‑то шагами. Мы с Принцессой посторонились, чтобы пропустить прохожего, однако обгонять нас не спешили.

Я обернулся с привычной фразой:

– Проходите, не бойтесь. Собачка не кусается.

Моя рука легла на ошейник Принцессе. Принцесса остановилась и села рядом со мной, всем своим видом выражая миролюбие. Мы гуляли по бульвару не впервые, умная собака знала, как себя вести.

– Ах! – всплеснула руками идущая за нами барышня в серебристой меховой шубке и такой же шапке. – Я вовсе не боюсь, я любуюсь. Давно уже следом иду. Это же прелесть, а не собачка!

Барышня с умилением посмотрела на Принцессу. А я её в тот же миг узнал. Сначала по голосу, а потом разглядел под шапкой из пушистого меха знакомые черты.

– Добрый вечер, Софья Андреевна. Не ожидал вас здесь встретить.

– Господин Скуратов? – удивилась Софья Андреевна. – Вот уж действительно неожиданно. Простите, что не узнала. Привыкла видеть вас в шинели…

Она рассматривала меня с заметным недоумением. Я был одет в тулуп, позаимствованный когда‑то у Зубова, заячью шапку с длинными ушами и валенки. Не бобровая шуба, конечно, зато тепло и удобно. Идеальная одежда для зимних прогулок с Принцессой. А что выгляжу я не слишком презентабельно – ну так ведь и не с визитами иду, не в Дворянское собрание.

– Я не всегда хожу в шинели. Честно говоря, сам вас не сразу узнал.

– Как говорят в народе, богатыми будем. – Софья Андреевна вдруг улыбнулась. – Надо же, как может одежда изменить человека!

– Смею надеяться, что как человек я не изменился. Остался таким же, каким был.

– Не сомневаюсь в этом. – Софья Андреевна перевела взгляд на Принцессу. – Я и не знала, что у вас есть собака, господин Скуратов.

– Вы, полагаю, многого обо мне не знаете. Разрешите представиться: меня зовут Михаил Дмитриевич. – Я поклонился.

– Это я знаю. – Мне показалось, что Софья Андреевна смутилась. – Но на службе привыкла обращаться к коллегам официально.

– Да, я заметил. Однако мы ведь сейчас не на службе.

– Сейчас нет…

– Гав! – напомнила о себе Принцесса.

Софья Андреевна всплеснула руками.

– Ах, ну какая же изумительная прелесть! Я обожаю собак. Особенно таких, огромных и лохматых.

– Если хотите, можете погладить, не укусит. Правда, Принцесса? Ты разрешишь Софье Андреевне тебя погладить?

Принцесса вильнула хвостом. Софья Андреевна ей определенно нравилась.

– Не возражает, – перевёл я.

Софья Андреевна рассмеялась.

– Принцесса… Никогда бы не подумала. Я ожидала чего‑то сурового и мужественного.

Она наклонилась к собаке, стащила с руки перчатку и осторожно коснулась лохматой холки. Принцесса боднула лбом узкую ладонь.

– Гладьте смелее, не бойтесь! – расшифровал я.

А дальше стоял и смотрел, как Софья Андреевна гладит Принцессу. Ледяная дева быстро осмелела, а Принцесса, как ни странно, ничего не имела против. Хотя Зубовским друзьям, например, гладить себя не позволяла.

– У вас чудесная собака, Михаил Дмитриевич!

– Это не моя собака, увы. Она принадлежит моему другу, поручику Зубову. Мы живём в одной квартире. Когда Григория нет дома, с Принцессой гуляю я.

– А что это за порода?

– Кавказский волкодав.

– О… Ваш друг так боится грабителей?

– Мой друг в принципе мало чего боится, разве что гнева своего полковника. Но тут, видите ли, какая история. Когда Григорий уезжал из Тулы…

Я принялся рассказывать об отъезде Зубова из Тулы. О милейшем рыжем щеночке – подарке некоей дамы, и о том, как этот щеночек неожиданно для хозяина вырос в кавказского волкодава. Рассказал, как мы дрессируем Принцессу. Ну и заодно о том, как она загнала на буфет несчастного курьера.

Софья Андреевна расхохоталась.

– Да уж, не повезло бедняге! Чудесная собака. – Принцесса к этому моменту уже не сидела, а лежала у ног Софьи Андреевны, а та, присев на корточки, обнимала псину за шею и с умилением трепала густую шерсть. – Век бы любовалась этой красавицей, честное слово!

– Отчего же не заведёте такую?

– Шутить изволите, Михаил Дмитриевич? – Софья Андреевна грустно улыбнулась. – До собак ли мне? Я целыми днями на службе. Канарейку и ту покупать не рискую.

– Да неужто вы только сейчас со службы возвращаетесь?

– Увы.

– Нда… Ну ничего, Софья Андреевна. Скоро всё наладится. Будет у нас вместо двух Иванов один начальник, и больше уж вам за этими идиотами… то есть, простите, карьеристами, бегать не придётся.

Вырвалось у меня это нечаянно. Стало вдруг ужасно жалко Софью Андреевну – вне службы оказавшуюся никакой не ледяной девой, а обыкновенной девушкой, милой и очень усталой.

Софья Андреевна улыбнулась.

– Эк вы откровенно о начальниках, Михаил Дмитриевич…

– Да бросьте, Софья Андреевна. Все в управлении думают о них именно так, включая вас.

– Я этого не говорила!

– А вам и не надо. Достаточно того, что сказал я, а вы меня поняли.

Софья Андреевна вздохнула. Продолжая рассеянно гладить Принцессу, проговорила:

– Ах, Михаил Дмитриевич. Если бы вы знали, как я мечтала служить в управлении! Когда к моему папеньке приходили друзья, они много разговаривали о службе. Моим сёстрам эти разговоры были не интересны, а я каждый раз слушала, затаив дыхание. Когда меня пытались увести из гостиной, чтобы уложить спать, я пряталась от няньки за шторами. С самого детства знала, кем стану, когда вырасту! Матушка моё решение не одобряла, да и папенька поначалу хмурился. Но потом Николай Никанорович убедил его, что…

– Как вы сказали? – вскинулся я. – Николай Никанорович⁈

– Да, Николай Никанорович Егоров, это старинный друг и сослуживец моего папеньки. А чему вы так удивились? Вы знакомы?

– Да как вам сказать. Николай Никанорович мой родственник. Не самый близкий, но близких у меня сейчас вовсе не осталось. Николай Никанорович приходится мне двоюродным дедом, но я зову его дядей, мы довольно тесно общаемся. Дядя даже в Тулу приезжал меня навестить.

– Ах вот оно что, – пробормотала, помедлив, Софья Андреевна. – Я помнила, что вы прибыли из Тулы, но поначалу это никак не связала… Скажите, Михаил Дмитриевич. А вам о чём‑нибудь говорит фамилия Корш?

Глава 26
Выигрыш

Я замолчал, не зная, что ответить. С одной стороны, Корш не просил меня хранить наше знакомство в тайне. С другой стороны, он недвусмысленно дал понять, что в Москве находится инкогнито. Живёт в гостинице под чужим именем и даже у себя дома не появляется.

– Безусловно, я знаю эту фамилию, – тщательно подбирая и взвешивая каждое слово, отозвался я. – Иван Карлович Корш и мой дядя Николай Никанорович – старинные друзья. Дядя нас знакомил, это было ещё в Туле.

Я вроде бы и не соврал, но в то же время не сказал ничего такого, о чём Софье Андреевне не следовало знать. А она, услышав фамилию Корша, даже лицом посветлела.

– Ах, да что же вы сразу‑то не сказали!

– Вы не спрашивали, – отшутился я.

Софья Андреевна улыбнулась.

– У вас, кажется, была ко мне какая‑то просьба?

– Была. И я, в соответствии с вашим указанием, записался на приём на послезавтра. В порядке, установленном циркуляром.

Софья Андреевна покачала головой и грустно посмотрела на меня.

– Вы ведь, должно быть, как и все в управлении, полагаете, что я надменная, бессердечная карьеристка, холодная и чёрствая. Так?

– О чём вы говорите! – возмутился я. – Конечно, нет.

И ведь даже не соврал. Ну, почти. Надменной, бессердечной карьеристкой я считал Софью Андреевну до того, как встретил её сегодня на бульваре.

– Лукавите, – вздохнула Софья Андреевна. – Впрочем, я сама виновата. Не следовало задавать вопрос, ответ на который будет неприятно услышать… Я вовсе не так черства, как вам кажется. Просто моё положение вынуждает меня одинаково ровно общаться со всеми сотрудниками. Я не могу себе позволить кого‑то из них выделять больше или оказывать большее расположение.

– Почему?

– Слухи, Михаил Дмитриевич. При такой должности, как у меня, репутация должна быть безупречной. Вообразите на секунду, что я выказала расположение вам или, например, господину Ловчинскому.

Я развёл руками.

– Даже вообразить не могу, что вы окажете мне или Володе такую честь.

– Ах, вам бы всё шутить! А я совершенно серьёзна. Ведь если это случится, то не пройдёт и часа, как кумушки из пятого отдела раззвонят по всему управлению, что у нас роман. При этом истинность происходящего не будет иметь никакого значения, все только и будут говорить о нашем якобы романе. А другие холостые мужчины запросто могут решить, что если господину Ловчинскому или вам дозволено за мной ухаживать, то отчего бы и им не попытать счастья. Понимаете?

– Пытаюсь, – пробормотал я. – И поэтому вы решили держаться одинаково холодно со всеми?

– Боюсь, что в моём положении это единственно возможное решение.

– Хм‑м. Вот такое мне в голову не приходило…

Софья Андреевна улыбнулась.

– Теперь вы знаете о моей тайне. Хотя ещё полчаса назад я и не подозревала, что её выболтаю.

– Я никому не расскажу, – пообещал я. – Об этом не беспокойтесь.

– Благодарю вас. И надеюсь, что теперь вы будете воспринимать мою холодность иначе, чем прежде… Так что за вопрос у вас ко мне был?

Я рассказал о документах, приготовленных Коршем, – уведомлениях о якобы неизрасходованных бюджетных средствах.

Глаза Софьи Андреевны азартно вспыхнули.

– Если Иван Иванович и Иван Никифорович узнают о существовании таких средств…

– У вас, я вижу, тоже нет сомнений, на что господин Тишкин и господин Громов оные средства употребят, – усмехнулся я. – Лично я отчего‑то не думаю, что уважаемые начальники прикажут вам приобрести новые гирлянды для украшения вестибюля.

– Я тоже так не думаю. Но если подлог вскроется, вам не сдобровать.

– Об этом не беспокойтесь. Меня к подброшенным документам никоим образом не притянуть – так же, впрочем, как вас. Через секретариат ежедневно проходят десятки документов, объективно подкинуть подобное письмо может кто угодно. Вы ничем не рискуете, не беспокойтесь.

– Я не беспокоюсь. Я завидую, что эта идея пришла в голову вам, а не мне. Громова и Тишкина давно пора вывести на чистую воду! Когда вы передадите письма?

– Завтра, зайду к вам с самого утра.

– Отлично. – Софья Андреевна подала мне руку. – Обещаю, Михаил Дмитриевич, что оба адресата получат ваши письма сразу, как только появятся на службе.

Я вздохнул.

– Теперь ещё надо, чтобы они там появились! Мне бы очень хотелось успеть до Рождества.

– Успеем. – Софья Андреевна прищурилась – как мне показалось, с некоторым злорадством. – Иван Иванович и Иван Никифорович на службе завтра появятся, это я могу вам гарантировать.

– Спасибо! А теперь разрешите нам с Принцессой вас проводить. Мы вот уж почти час беседуем на морозе, мне неловко, что так вас задержал.

– Гав! – поддержала меня Принцесса.

Софья Андреевна засмеялась.

– Ну, хорошо, проводите до конца бульвара. Дальше не нужно, я прекрасно дойду сама. А завтра утром буду вас ждать.

* * *

«До дома проводить не разрешила, – заметил Захребетник, когда я, доведя Софью Андреевну до конца бульвара, вернулся домой и поднялся к себе в комнату. Принцесса осталась внизу, легла у двери дожидаться Зубова. Захребетник смог наконец показаться. – Не хочет, чтобы ты знал, где она живёт».

«С чего ты взял? – удивился я. – Может, Софья Андреевна просто не любит навязчивых кавалеров».

«Пф! Это ты навязчивых не видел… Ты ей нравишься, это точно. А ещё больше, непонятно почему, ей нравится лохматая тварь, которая лежит сейчас под дверью. Она с тобой и дальше болтала бы с удовольствием, но проводить себя не позволила. А значит, не хочет, чтобы ты знал, где она живёт».

«Ерунда. Я могу узнать об этом из адресной книги».

«Да? – хмыкнул Захребетник. – Ну, узнай, если это, по‑твоему, так легко. Она ведь обмолвилась о папаше, который служил в управлении. Не исключаю, к слову, что до сих пор служит и не последний пост занимает. Просто Софья Андреевна не хочет сознаваться в родстве. Барышня, сразу видно, гордая, желает всего добиться сама, а не благодаря папенькиным связям. Хотя мне кажется, что такие секреты всегда шиты белыми нитками».

«Может, ты и прав. – Я зевнул. – Как бы там ни было, это дело Софьи Андреевны. Меня беспокоит только одно: чтобы она до завтра не передумала».

Софья Андреевна не передумала. Когда я на следующий день появился в управлении, она уже была на месте. Взяла у меня письма и с заговорщическим видом кивнула.

– Что это с Громовым? – недоуменно спросил Ловчинский, когда мы с ним стояли в вестибюле, а мимо нас пронёсся Иван Иванович, сияющий, как начищенный пятак. В руках он держал то самое письмо.

Я пожал плечами.

– Представления не имею. Может, в лотерею выиграл?

– Может… Хм. А Тишкин куда собрался?

Из лифта вышел Тишкин, тоже с письмом в руках, и побежал в том же направлении, что и Громов.

– Ты скажи, – прокомментировал Ловчинский. – И этот сияет! Тоже в лотерею выиграл?

– Угу. Или, что вернее, у Громова выигрышный билет утащил. Прямо из‑под носа.

Мы рассмеялись. В этот момент из бокового коридора показался Шура Кроликов. Разогнавшийся Тишкин в него едва не врезался.

– Иван Никифорович! – обрадовался Шура. – А я как раз к вам собираюсь. Вы ведь ещё не сдавали деньги на ёлку для детей сотрудников?

– Что? – удивился Тишкин. – Какую ёлку?

– Ну, ёлку. – Кроликов попытался изобразить жестами. – Дед Мороз, хоровод, давайте позовём Снегурочку.

– Но ведь средства на это выделяет департамент?

– Выделяет, но мы решили силами сотрудников собрать ещё. Чтобы, знаете, подарки побогаче и Дед Мороз поприличнее… С вас пятнадцать копеек.

– Зайдите после обеда, Шура. – Тишкин, выполнив хитрый манёвр, обогнул преградившего дорогу общественника. – У меня появятся мелкие монеты! Я как раз направляюсь в бухгалтерию.

Он убежал. Шура горестно вздохнул Тишкину вслед и заметил нас с Ловчинским. Устремился к нам.

– Миша, – негромко окликнул Ловчинский, – у тебя дети есть?

– Нет.

– Какое совпадение! У меня тоже нет… Ходу! За мной.

С этими словами Ловчинский бросился навстречу Кроликову. Когда Шура попытался с ним заговорить, рявкнул:

– Не сейчас! Срочный вызов!

И пробежал мимо.

Я постарался не отставать. Через несколько секунд мы скрылись в боковом коридоре, Шура нас больше не видел. Ловчинский остановился.

– Догадается, – остановившись рядом с ним, сказал я. – Если бы мы спешили на вызов, то бежали бы не сюда, а к входным дверям.

Ловчинский беспечно махнул рукой.

– Плохо ты знаешь Шуру. Он об этом даже думать не станет. Просто отправится искать новую жертву… Идём, к себе поднимемся по боковой лестнице.

Мы направились к боковой лестнице.

– А Громов‑то тоже в бухгалтерию нёсся, – шагая рядом со мной по ступенькам, обронил Ловчинский. – Прямо интересно стало, что им с Тишкиным там понадобилось?

Он посмотрел на меня. Я пожал плечами.

– Не знаю. Никогда не выигрывал в лотерею.

Ловчинский ухмыльнулся.

«С этим парнем надо держать ухо востро, – прокомментировал Захребетник. – Ничего‑то от него не ускользает!»

«Да, согласен. Володя парень не промах… Кстати! Насчёт выигрыша».

«Какого такого выигрыша?» – сделал вид, что не понял, Захребетник.

«Не прикидывайся! Я сумел подбросить Иванам письма без твоей помощи. Теперь ты должен мне желание».

Захребетник недовольно запыхтел.

«Ну и чего ты хочешь?»

«Пока не придумал. Придумаю – скажу».

«Не о том думаешь, Миша!»

«Да что ты. И о чём же мне надо думать?»

«О том, как следующий чин получить. Вернёшься в кабинет, позвони Щеглову. Спроси, может, есть новости по Лепёхину».

* * *

– Щеглов у аппарата. Слушаю!

Полицейский так рявкнул в трубку, что его было слышно всему нашему кабинету, а Цаплин даже поперхнулся чаем и осуждающе посмотрел на телефон, с которого я звонил.

– Добрый день, Глеб Егорович. Это Скуратов из Коллегии Государевой Магической Безопасности беспокоит.

– Кто? – В трубке кашлянули. – А, Михаил! Не узнал, богатым будете. И вам добрый день. У вас что‑то срочное? Боюсь, сейчас у меня мало времени на разговоры.

– Я только хотел узнать, есть ли новости по контрабанде нефрита.

– Кхм… Нефрит… Нефрит… Это вы про того Лепёхина, который шею свернул?

– Да, всё верно, Глеб Егорович.

– Боюсь, ничем порадовать не могу. Сейчас ни людей, ни времени заниматься этим делом совершенно нет. Давайте к этому вопросу вернёмся уже после праздников.

Мне оставалось только попрощаться и со вздохом повесить трубку.

– Сказал «после праздников»? – не отрываясь от бумаг, спросил Колобков.

– Да, Пётр Фаддеевич. Как вы угадали?

– Обычное дело в конце года, – пожал Колобков плечами. – Да и, если честно, сложно на полицию в расследованиях рассчитывать. У них своих дел выше крыши, а толковых людей мало. Нет, они стараются помочь чем могут, но Коллегии чаще всего приходится рассчитывать только на себя.

«Я так и думал, – сварливо стал бубнить Захребетник. – Если хочешь, чтобы было хорошо, – сделай сам».

«И что я могу сделать? Бегать по улицам и спрашивать, не предлагали ли вам контрабандный нефрит?»

«Надо ещё раз обыскать дом Лепёхина. Есть у меня подозрение, что полиция могла пропустить что‑то важное. Какой‑нибудь магический тайник или бумаги с записями».

«Нужно тогда ордер…»

Захребетник оглушительно заржал у меня в голове.

«Ну ты и шутник! Какой ордер? Лишняя бюрократия нам ни к чему. Вечером после службы съездим и тихонько посмотрим, что там и как».

«С этими твоими ночными прогулочками у меня режим может сбиться. А доктора говорят…»

«В отставке будешь режим соблюдать. Писать мемуары, нянчить внуков и спать по часам. А сейчас нужно делать карьеру. Мы отлично начали, теперь главное – не сбавлять темп. К моменту, когда Корш приземлится в начальственное кресло, нужно, чтобы был повод дать тебе следующий чин. Всё, иди работай и настраивайся вечером на обыск».

* * *

После окончания службы я отправился домой, несмотря на недовольство Захребетника.

«У меня вообще‑то ужин сейчас по графику. И пока не поем, никакие обыски я проводить не собираюсь. Имею право на нормальный режим питания!» – заявил я и мысленно стукнул кулаком по столу.

«Скучный ты, Миша. Нет в тебе духа авантюризма. Ты даже ни разу в жизни не лазил в окно к любимой женщине!»

«Вот ещё не хватало! Я из боярского рода, и мне невместно забираться в чужие окна, как воришка. Да и нет у меня, если ты заметил, любимой женщины. Из‑за тебя, между прочим».

«Из‑за меня⁈»

«А из‑за кого ещё? Как можно ходить на свидание на троих? Ты же всё время вмешиваешься, комментируешь, шуточки свои дурацкие отпускаешь. Никакой личной жизни!»

Захребетник мысленно изобразил, что закатывает глаза.

«Ишь, цаца какая чувствительная, комментарии ему не нравятся. Иди уже обедай, или что ты там делать собирался. Нам сегодня ещё обыск проводить».

Честно говоря, у меня накопился целый воз раздражения на Захребетника. Эта зараза специально портила мне встречи с Адой Георгиевной из архива полиции. Он постоянно бухтел мне под руку, сбивал с мысли и делал всё, чтобы сломать мой романтический интерес. Судя по всему, Захребетник считал девушку неподходящей партией и отваживал меня от неё. Лучше бы прямо сказал, а не устраивал комедию.

«Ну, хочешь прямо, получи, – тут же вылез Захребетник, подслушав мои мысли, – она нам не подходит. Для моих целей нам нужен кое‑кто другой».

В этот момент извозчик остановился возле моего дома, и я использовал это как предлог, чтобы не продолжать бесполезный спор.

Зубова дома не было, и я ужинал в компании одной Принцессы. Она сидела рядом, делала печальные глаза и изображала несчастную собачку, которую не кормили минимум неделю.

– Не верьте ей, Михаил Дмитриевич, – усмехнулась Ирина Харитоновна, заглянувшая в столовую. – Она только что полную миску варёной требухи слопала.

Принцесса издала печальный вздох, отошла к камину и разлеглась там, щурясь на огонь. Но стоило мне закончить ужинать и встать из‑за стола, как она тут же оказалась рядом с поводком в зубах.

– Уф!

– Нет, Принцесса, прости, но прогулки сегодня не будет. – Я потрепал собаку по голове. – Придётся тебе довольствоваться задним двором.

Она посмотрела на меня с укоризной, а я пошёл одеваться. Как бы я ни злился и ни раздражался на Захребетника, мне и самому хотелось распутать дело о контрабанде нефрита. Не чтобы получить новый чин, а из‑за охотничьего азарта, появившегося в душе. Словно я поступил в Коллегию не для того, чтобы спрятаться от преследования Басмановых, а по призванию.