Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 90 (всего у книги 128 страниц)

Глава 19
Лучшее лекарство

Когда я сумел справиться с забинтованной ногой и приподняться на койке настолько, чтобы выглянуть в окно, ничего интересного там не увидел.

Окно выходило на въездную дорожку, обсаженную липами и ведущую к центральному входу больницы. По дорожке меланхолично шваркал метлой дворник. Возле урны дрались две вороны, вырывая друг у друга обрывок обёрточной бумаги.

Долго висеть на руках, вцепившись в спинку кровати, было неудобно, я с ворчанием опустился обратно. И в ту же секунду в дверь постучали.

– Не заперто, – проворчал я.

Дверь открылась.

– Михаил Дмитриевич!

Елизавета Фёдоровна, несомненно, бросилась бы ко мне, если бы немедленно вслед за ней в палату не вплыла неизбежная, как снег зимой, Агнесса Леопольдовна.

– Елизавета Фёдоровна, – я попытался изобразить поклон.

– Что вы, что вы, не вставайте! Как вы себя чувствуете?

Елизавета смотрела на меня с неподдельной тревогой. Спрашивать, откуда она узнала о моём ранении, необходимости не было: княжна держала в руке, помимо букета нарциссов, свёрнутую газету.

– Гораздо лучше, чем вы думаете, – улыбнулся я. – Ранение не опасное, меня очень скоро выпишут. Присаживайтесь, пожалуйста.

– Да, конечно… Ох, чуть не забыла. Это вам, – Елизавета протянула мне букет. – Я срезала их нынче утром.

– Благодарю вас. Право, не стоило.

– Да как же не стоило! Вы – настоящий герой, Михаил Дмитриевич! В газете написано, что вы не только обезвредили жестоких бандитов, но и спасли от неминуемой гибели своих товарищей.

– Газетчики преувеличивают. Мне просто повезло.

«Нет, ну не могу я это больше слушать, – возмутился Захребетник. – Ну кто так с девушками разговаривает⁈ Она, по‑твоему, за болтовнёй сюда пришла?»

– Агнесса Леопольдовна! – Он, перехватив управление, повернулся к дуэнье. – Цветы надо поставить в воду, а то завянут.

– Э‑э‑э, – озадаченно сказала Агнесса Леопольдовна и принялась озираться.

– Не ищите. Единственная ваза, которая здесь присутствует, – ночная, – отрезал Захребетник. – Это не совсем то, что нужно для цветов. А то, что нужно, можно попросить у сестры‑хозяйки. Для этого всего лишь надо выйти в коридор, пройти его до конца, повернуть направо, спуститься четыре пролёта по лестнице, во втором по счёту коридоре повернуть налево. Там будет сначала процедурный кабинет, потом бельевая кладовка, потом прачечная и дезинфекционная камера, а потом кабинет сестры‑хозяйки.

– Э‑э‑э, – обалдело повторила дуэнья.

– Спасибо, миленькая Агнесса Леопольдовна, за то, что согласились помочь! Без воды цветы и впрямь очень быстро завянут.

Елизавета бросилась к надзирательнице и буквально вытолкала её за дверь.

«Барышня‑то быстрее тебя соображает», – проворчал довольный Захребетник. И вернул мне управление.

– Я ужасно волновалась, – сказала Елизавета, садясь на стул рядом с моей постелью. – Мне ведь известно, каким безрассудно отважным вы можете быть! Я слышала, что Феликс Лопухин недавно погиб на дуэли. Какая‑то тёмная история с участием молодого Трубецкого и вас в качестве секунданта…

– Всё, что я могу сказать: выкиньте эту историю из головы, – посоветовал я. – И Лопухина тоже. Его больше нет, а о мёртвых, сами знаете: либо хорошо, либо ничего.

Елизавета покачала головой.

– Я не скорблю о его смерти. Всё, что меня взволновало в этой истории, – ваша судьба. Трубецкой из богатого и знатного рода. Если сторонники Лопухина захотят мести, за Сержа есть кому заступиться. А вы…

– А я служу в Государевой Коллегии. – Я взял Елизавету за руки. – Поверьте, вам не о чем беспокоиться. Только вот на бал, где обещал вам быть, я, увы, не попаду. Он ведь уже в эту пятницу, верно?

– Верно. Не думала, что вы помните дату.

Елизавета потупила взор, но рук у меня не отнимала.

– Ну ещё бы не помнить, – вырвалось у меня. – Сегодня осталось бы четыре дня до нашей встречи! Но господь милостив, и мы с вами увиделись раньше.

– По такому скорбному поводу…

– Да какой же он скорбный? Я ведь не при смерти. Если бы я знал, что сумею приблизить нашу встречу, сам бы подставился под гвоздь.

– Гвоздь⁈ – изумилась Елизавета.

Я рассказал о колдуне и железном рое. Елизавета восхищённо слушала. А потом вдруг бросилась ко мне и поцеловала в щёку.

– Ой… – Она тут же смутилась и отпрянула.

Я удержал её за руки, притянул к себе.

– Михаил Дмитриевич… – пробормотала она.

Мы смотрели друг на друга.

Всё, что нас окружало, как будто исчезло. Больничная палата, нарциссы на столе, крики ворон за окном – всё растворилось. Остались только мы, глядящие друг другу в глаза.

Стук в дверь прозвучал как гром с ясного неба. А немедленно после этого дверь распахнулась и вошла сестра милосердия, везущая за собой металлический столик на колёсиках. Благо входила она спиной вперёд и увидеть, как мы поспешно отстранились, не успела.

– Доброго дня, ваше благородие! Порошки, укольчики, – доложила медсестра.

– А попозже нельзя? – попросил я.

Медсестра посмотрела сначала на меня, потом на покрасневшую Лизу. К чести этой достойной женщины, сориентировалась она быстро.

– Сдаётся мне, шприц я не захватила, – пробормотала медсестра. – Сбегаю принесу. Но через минуту вернусь! Сергей Сергеич не позволяет задерживать приём лекарств, отругают меня за это.

Медсестра вышла за дверь.

– В ближайшие три дня я, увы, не смогу вас навестить, – быстро сказала Лиза. – Мы скоро будем переезжать в загородную резиденцию, бабушка просила меня проследить, чтобы всё подготовили как следует. Тётушке она не доверяет.

«Тётушке» – это государыне. Не доверяет… Забавно. Хотя я, пожалуй, не удивлён.

– Долг есть долг, – кивнул я. – Через три дня меня здесь, скорее всего, уже не будет. Но вы можете навестить меня дома.

– Нет‑нет, что вы, – Лиза покачала головой. – Это будет уже совершеннейшее нарушение приличий. В больницу мне и то едва удалось вырваться. Но мы ведь с вами что‑нибудь придумаем?

– Непременно! – пообещал я. – Вы сказали, что переедете за город? Так, быть может, там?

– О, пожалуй, – обрадовалась Лиза. – В Царицыно у нас всегда бывает много гостей. Тётушка устраивает благотворительные вечера, спектакли в зелёном театре. Что‑нибудь обязательно придумается!

– О чём это вы, Елизавета Фёдоровна?

Вместе с медсестрой в палату вернулась запыхавшаяся Агнесса Леопольдовна. Под мышкой она держала вазу из зелёного стекла.

– Что это вы собрались придумывать? – Дуэнья с подозрением уставилась на Лизу.

– Изобретаем новые способы шлифовки малахириума, – важно, со значением сказал я. – Те, что мы наблюдали на Урале, устарели. Когда я выпишусь, планирую ещё одну поездку на рудник и приглашаю Елизавету Фёдоровну присоединиться.

– Даже не вздумайте! – Агнесса Леопольдовна всплеснула руками. – Выбросьте этот бред из головы! Елизавета Фёдоровна никуда не поедет.

– А вы не шумите, сударыня, – вмешалась медсестра. – Здесь больница, шуметь не положено! А больному пора принимать лекарства. Посторонних прошу покинуть палату.

Пока она выпихивала Агнессу в коридор, мы с Лизой успели обменяться прощальными взглядами и пожатиями рук.

– Я вам напишу, – прошептала Лиза.

* * *

Через два дня меня выписали. Ещё через два дня я уже довольно ловко ходил, опираясь на костыль. А ещё через день я вышел во двор и, стоя возле автомобиля, прикидывал, сумею ли сесть за руль и доехать до управления.

Захребетник ускорять моё выздоровление по‑прежнему отказывался, а домоседство оказалось штукой приятной, но быстро наскучившей.

Меня приходил навестить старичок генерал, прочитавшей в газете об аресте банды. Ирина Харитоновна пересказывала сплетни, которые слышала от соседей и кухарки. Зубов развлекал, как мог – притащил граммофон, пластинки и стопку французских романов, позаимствованных у товарищей. Но что происходит на службе, мне оставалось лишь догадываться.

Колобков с Ловчинским и Цаплиным, видимо, совсем зашиваются, иначе непременно зашли бы в гости. И от Корша тоже ни слуху ни духу…

– Даже не вздумайте, Михаил, – раздался вдруг за спиной знакомый голос.

Я обернулся и расплылся в улыбке.

– Здравствуйте, Иван Карлович! А я только что вас вспоминал. О чём это вы?

– Вот об этом, – Корш, подойдя, постучал тростью по колесу автомобиля. – Ты, поди, уже на службу собрался?

– Н‑ну…

Корш помотал головой.

– Никаких «ну»! Долечивайся. Я говорил с Сергеем Сергеевичем. И раньше чем через две недели видеть тебя не желаю, так и знай. А чтобы ты тут не закис в собственном соку, решил вот навестить. Позволишь?

– Конечно, Иван Карлович, всегда рад.

Дома мы устроились в гостиной. Ирина Харитоновна подала чай, Принцесса легла у моих ног.

– Тянуть не буду, Миша, – отпив чая, сказал Корш. – С тех пор как вы арестовали банду, из хороших новостей у нас – только та, что банда арестована. Но всё эти люди, к сожалению, мелкие сошки. Обычная бандитская шпана, грабили банки под прикрытием колдунов. Наводки колдуны получали от Сутулого, вместе с обычным и магическим оружием. Ему же переправляли добычу, выделив бандитам их долю. Ни один из тех людей, кого вы арестовали, Сутулого в глаза не видел и указать его местонахождение не может. С Сутулым общались только колдуны. А колдуны… – Корш развёл руками.

– Один погиб во время допроса, другого я убил, – мрачно сказал я. – Ч‑чёрт, если бы знал…

Корш покачал головой.

– Даже если бы удалось его арестовать – боюсь, этого колдуна ждала участь первого. Бандиты о Сутулом знают немного, в магии смыслят ещё меньше, но всё же некоторый портрет по их рассказам удалось составить. Сутулый, несомненно, колдун высшего порядка, сильный и опытный. Насколько я понимаю, занят он в основном тем, что вербует магов помельче и натаскивает их на свои задачи. И ограбления банков – лишь одна из этих задач.

– То есть вы хотите сказать… – Я нахмурился.

– Да, Миша, – кивнул Корш. – Ты всё понял верно. Ограбления – не цель, а средство.

– Сутулый таким образом добывал деньги? Для своих… как вы сказали, задач?

– Именно. – Корш вздохнул. – Найденные артефакты изучает Цаплин, обещает вытащить из них всё, что сможет. А Сутулого мы объявили во всероссийский розыск, но результатов пока – сам понимаешь. У нас ведь даже словесного портрета нет. Хотя если бы и был – для колдуна такого уровня изменить внешность…

Он махнул рукой.

– Но, Иван Карлович, – медленно, тщательно подбирая слова, заговорил я. – Если нам ясно, что ограбления банков для Сутулого – всего лишь средство, то, вероятно, стоит задуматься о его задачах? Попробовать выйти на него, угадав цель?

– Безусловно. – Корш серьёзно посмотрел на меня. – И, смею тебя заверить, об этой цели думают на очень высоком уровне. Я бы сказал, самом высоком из всех возможных.

– Ясно, – пробормотал я.

– Это хорошо, – кивнул Корш. – Я, собственно, для того и пришёл – чтобы внести полную ясность. Буду искренен: мне по душе твоя горячность и жажда справедливости. Я высоко ценю твоё желание покончить с гнилью, которую распространяет Сутулый, раз и навсегда. Но поверь, Миша – сейчас не тот момент, когда мы можем позволить себе вмешиваться. Если полезем в это, можем наломать таких дров, что самый лес повалим. У нас в руках случайно оказалась единственная ниточка. Весь клубок мы не видим и, бог даст, не увидим никогда. В истории с Сутулым замешано слишком много такого, что не позволено обсуждать даже намёками. Даже наедине. Даже таким всецело преданным государю людям, как мы с тобой. Я понятно излагаю?

Я вздохнул.

– Да.

– Очень хорошо, не сомневался в тебе. Сутулого мы, разумеется, будем искать и сделаем всё, чтобы найти как можно скорее. Но запомни, Миша: в рамках проводимого расследования это единственная задача нашего ведомства. Пообещай мне, что не будешь пытаться самостоятельно раскопать что‑то ещё! По этой части, как я успел убедиться, ты большой мастак, и в прочих случаях подобную инициативность я поощряю. Но в том, что касается Сутулого… – Корш покачал головой. – Я уже говорил, что в отношении тебя у меня большие планы. И не хотелось бы в один прекрасный день опознавать тебя по перстню на пальце – единственному уцелевшему, что мы найдём в кровавой каше или горстке пепла. – Корш выразительно взглянул на государев перстень. И уже другим тоном, жёстко и непререкаемо сказал: – Ну же? Я жду.

– Обещаю, – неохотно проговорил я.

– Вот и славно, – кивнул Корш. – Я тебе верю. Отдыхай, лечись. К работе вернёшься не раньше чем через две недели… Ну‑с! И где тут булочки с корицей, которые ты так нахваливал?

Больше мы о делах не говорили. Через полчаса Корш попрощался и ушёл.

* * *

«Что скажешь?» – проводив Корша, спросил я у Захребетника.

«Что Корш к тебе всерьёз привязался. Относится уже не как к перспективному подчинённому, а скорее как к сыну. И прекрасно понимает, чего от тебя можно ожидать, потому и всполошился. Это хорошо. Начальник, признающий заслуги подчинённого, дорогого стоит».

«Да я не о Корше! Я о Сутулом».

«А что – Сутулый? – Захребетник зевнул. – Сказали тебе, розыск объявлен. Как поймают, государю отдадут».

«А если не поймают?»

«Ну, значит, не отдадут. На нет и суда нет».

«Слушай, хватит уже! Ты‑то ведь понимаешь, что Сутулый совершенно точно связан с нефритом из колодца Хозяйки! Что это может быть злодейство такого масштаба, что…»

«Я, Миша, понимаю ровно то же, что и Корш, – оборвал меня Захребетник. – Сейчас, – слово „сейчас“ он выделил голосом, – тебе в это лезть не нужно! Начальство тебе что велело? Отдыхать. Стало быть, сиди себе ровно на одном месте и отдыхай».

«Ах, вот оно что, – догадался я. – То есть ты с Коршем заодно? Потому и ногу мне лечить не хочешь? Специально, чтобы я ни во что не вмешивался?»

«С чего это ты взял? – ненатурально возмутился Захребетник. – У тебя нога заживает не со скоростью звука – а я виноват?»

«Ладно, хорош уже. Ясно всё с вами – и с тобой, и с Коршем».

Я проковылял к креслу у камина, плюхнулся в него и сердито развернул журнал, принесённый вчера Зубовым.

– Миша? – На лестнице, ведущей на второй этаж, показался сам Зубов, взлохмаченный и в халате. – Ты уже позавтракал?

– Обедать собираюсь, – проворчал я. – И тебе доброе утро.

– Угу.

Зубов спустился в гостиную и занял соседнее кресло. Выглядел он непривычно растерянным. Да ещё и молчал.

– Григорий, – выждав минуту, окликнул я, – у тебя всё в порядке?

Зубов озадаченно почесал в затылке.

– Это как посмотреть. С одной стороны, вроде бы да. С другой – непонятно, что теперь делать. – Он задумчиво посмотрел на меня. – А, Миша?

– Для начала – рассказать, что случилось, – посоветовал я.

И, отбросив журнал, приготовился слушать.

Глава 20
Родительская неожиданность

– Не помню, говорил я тебе или нет, – начал Зубов. – Есть у нас, то есть у папаши моего, сосед по фамилии Мячиков.

– Не говорил. Ты о своём отце вообще мало рассказывал. Я даже не знаю, где он живёт.

Зубов смутился.

– В родовом имении, в Калужской губернии. Не то чтобы далеко, но особо и не наездишься. А письма писать – сам знаешь, какой я любитель. И папаша мой по этой части не сказать что многим лучше меня.

«Да не может быть, – гоготнул Захребетник. – Наверное, родственники!»

– Пока матушка жива была, писала письма, – продолжил Зубов. – Но её уже десять лет как схоронили. С тех пор только экономка наша Федора Степановна открытки мне шлёт, на Рождество да на Пасху. А Ирина Харитоновна ей отвечает. Да и, право слово, о чём в этих письмах писать? Все живы‑здоровы, ну и слава тебе господи.

– И то верно, – поддакнул я. – Так что сосед?

– Какой сосед?

– Ну, ты начал с того, что у папаши есть сосед по фамилии Мячиков.

– Ну да, – вспомнил Зубов, – я же и говорю! Встретил его вчера в пивной на Коровьем валу. Ох, и хорошая пивная, доложу тебе! Недавно открыли.

– Верю, – перебил я. – И что же Мячиков?

Когда Зубов принимался рассказывать длинную историю, важно было не давать ему сбиться с мысли, иначе до сути доберётся к вечеру.

– Мячиков сказал, что будет рад видеть меня на свадьбе, – убито сказал Зубов. – Папаша мой на старости лет жениться решил, представляешь? А я – ни сном ни духом! Когда в последний раз в имение приезжал, там не то что невест – никаких особ женского пола, кроме Федоры Степановны, не было.

– А Федора Степановна не женщина, что ли?

– Н‑ну… – Над этим вопросом Зубов глубоко задумался. – Ежели натурой, то женщина, конечно, да только она постарше отца, ещё деду прислуживала. И глухая к тому же. Чтобы услышала, ей надо в самое ухо орать.

– Согласен, Федору Степановну из списка невест исключаем. А других кандидаток, ты говоришь, не было?

– Да в том и суть, что я даже представления не имею! А Мячиков о свадьбе говорит как о деле решённом. Вообрази мою вчерашнюю ситуацию? Благо, хоть напоил Мячикова быстро, он с цыганами плясать пошёл. А я вот теперь не знаю, что и делать. То ли телеграмму поздравительную папаше отправлять, то ли обидеться, что он мне ничего не сказал.

– Простите, что вмешиваюсь, Григорий Николаевич, – раздался вдруг голос Ирины Харитоновны. Она стояла на пороге гостиной с кофейником в руках. – Но если бы вы спросили совета у меня, я бы сказала: поезжайте в Архарово немедленно! Какие ещё телеграммы? Какие обиды? Помилуйте! После смерти Вареньки вы единственный родной человек Николая Теодоровича. Как же вы можете не принимать участия в его судьбе? Будь ваша драгоценная матушка жива, она бы не одобрила такого поступка.

Ирина Харитоновна перевела взгляд на портрет хрупкой зеленоглазой блондинки, висящий над камином. Варвара Кирилловна, матушка Зубова, была близкой подругой Ирины Харитоновны. Судя по портрету, Зубову достались от матушки только глаза. Рыжиной и статью он пошёл в папашу.

Я подумал, что будь покойная матушка Зубова жива, прежде всего она бы не одобрила появление у Николая Теодоровича новой жены. Но своё мнение я благоразумно оставил при себе и присоединился к Ирине Харитоновне.

– Я согласен, Гриша. Езжай в поместье, а там уж видно будет.

– А служба как же? – пробормотал Зубов.

Отправляться к отцу ему, кажется, не особенно хотелось.

– Отпуск возьмёшь. Заодно и отдохнёшь, свежим воздухом подышишь. Лето на носу, погоды стоят изумительные.

– Именно! – воскликнула Ирина Харитоновна. – И вы, Михаил Дмитриевич, тоже поезжайте.

– Я? – удивился я. – Зачем?

– Да как же зачем? – Ирина Харитоновна всплеснула руками. – Вы после ранения, вам необходимо поправить здоровье. Будете гулять по окрестностям, пить парное молоко и набираться сил. Мне доводилось бывать в Архарово, места там чудесные.

Зубов воспрянул и расцвёл радостной улыбкой.

– Браво, Ирина Харитоновна! Решено, Миша, ты едешь со мной.

* * *

Зубов нечасто втемяшивал что‑то себе в голову, но если уж втемяшивал, то проявлял чудеса настойчивости. Я быстро понял, что шансов не поехать в Архарово у меня нет.

Разумеется, Принцесса тоже ехала с нами: Зубов объявил, что отправится с ней в лес охотиться на волков. Он никогда не видел волкодава за работой, зрелище, должно быть, прелюбопытное. Принцесса раздулась от гордости. А я сказал, что коль уж еду в деревню, то возьму с собой детей, Луку и Леночку. Учёба уже заканчивается, вряд ли в кадетском корпусе или пансионе кто‑то будет возражать.

После этого Зубов отправился в полк договариваться об отпуске. Ирина Харитоновна пошла наставлять кухарку, что нам приготовить в дорогу. А я, опираясь на костыль, поковылял к автомобилю. Мне нужно было забрать детей, и я решил, что в автомобиль сесть проще, чем карабкаться в пролётку извозчика.

Ну… С грехом пополам за рулём я устроился. Костыль приспособил на сиденье рядом. Завёл машину и выехал со двора. Растревоженная нога заныла, но я решил не обращать на это внимания.

«Да ну тебя, – вздохнул Захребетник. – Утомил, ей‑богу!»

И в ту же секунду боль начала убывать. Совсем она не исчезла, но мне стало намного легче.

«Ага, – усмехнулся я. – И почему, интересно, мне кажется, что если бы я сейчас поехал не за детьми, а на службу, божественного исцеления не случилось бы?»

«А его и не случилось, – огрызнулся Захребетник. – Я просто боль убавил. Надоело слушать, как ты стонешь».

* * *

Тому, чтобы Луке и Леночке позволили уехать со мной в деревню, препятствий не возникло. Более того: моя фигура, опирающаяся на костыль, неожиданно вызвала широкий резонанс. В кадетском корпусе, куда я ухитрился нагрянуть в обеденное время, к окнам прильнули все мальчишки: от самых маленьких, едва достающих до подоконников, до старшекурсников, курящих в окно уборной.

Глаза Луки, который на виду у всех садился в мой автомобиль, сияли таким восторгом и гордостью, что даже неловко стало.

– Это мой опекун Михаил Дмитриевич Скуратов! – звонким голосом объявил Лука дежурным кадетам, стоящим навытяжку у дверей корпуса. – Он служит в Государевой Коллегии. Получил ранение при выполнении служебного долга!

Малышка Леночка таких сложных слов не знала, но и она моему появлению обрадовалась от души. Мне с трудом удалось отбиться от хлопотливых дам, охающих вокруг меня и пытающихся усадить в более удобное кресло.

Домой мы, со всеми сборами вещей и подписанием необходимых документов, прибыли уже к ужину. После ужина дети принялись играть с Принцессой, а я поднялся к себе, сел за стол и написал несколько писем.

Коршу: о том, что, следуя его указанию отдыхать и набираться сил, отбываю в имение к Зубову. В случае чего найти меня можно будет по такому‑то адресу. И Сержу: о том, что на некоторое время уезжаю из Москвы.

«Ты сам знаешь, кто навещал меня в больнице, – закончил письмо Трубецкому я. – И, полагаю, догадываешься, отчего я не могу обратиться к этому адресату напрямую. Но в твоих дипломатических талантах я не сомневаюсь. Буду премного благодарен, если ты передашь Е. Ф. записку от меня».

Упомянутую записку я сочинял дольше всего. Захребетник фыркал, закатывал глаза и предлагал списать текст с какого‑нибудь французского романа.

В конце концов, изведя четыре листа бумаги, письмо Елизавете Фёдоровне я закончил. Вложил его в конверт, запечатал и присоединил к письму, предназначенному Сержу.

Когда я спустился в гостиную, Ирина Харитоновна прошептала, что дети уже спят, она уложила их в кабинете покойного супруга. Я благодарно кивнул. Попросил отправить письма и пошёл собирать вещи.

* * *

Выехать мы договорились пораньше, чтобы не стоять в пробках с телегами и конными экипажами. Так что золотой петух разбудил меня ещё затемно. Я думал, что дольше всего придётся будить детей, но ошибся. Дольше всего мы будили Зубова.

Он, как оказалось, накануне отмечал с товарищами отпуск, отъезд, предстоящую свадьбу папеньки и бог знает что ещё. Домой, соответственно, явился под утро и ко времени, когда я проснулся, видел только первый сон.

На стук в дверь он ответил громогласным храпом.

– Гриша, подъём!

Из‑за двери Зубов рыкнул басом:

– Хр‑р‑р‑р…

Я дёрнул ручку двери. Он ещё и закрылся, зараза!

– Так вы его не разбудите, Михаил Дмитриевич, – рядом появилась Ирина Харитоновна и вздохнула. – До обеда его не достучишься, даже если у нас пожар начнётся.

Она хитро улыбнулась, вытащила ключ и протянула мне. Щелчок замка я не услышал за богатырским гусарским храпом. Зубов лежал на спине, раскинувшись морской звездой, и выводил рулады не хуже государева академического оркестра.

– Гриша! Просыпайся!

Я принялся его трясти, но Зубов плотнее закутался в одеяло и отвернулся к стенке.

– Водой надо побрызгать, – посоветовала Ирина Харитоновна, – самое верное средство.

Я взял со стола графин и попытался воспользоваться этим методом. Но Зубов был тёртым калачом и натянул одеяло на голову. Правда, ноги у него тут же вылезли наружу, и он стал их поджимать, глухо ворча и дёргая пятками.

– Боюсь, Михаил Дмитриевич, придётся вам ехать в обед, – покачала головой квартирная хозяйка.

– Это мы ещё посмотрим. Гриша! Подъём! Враги рядом! Они твой коньяк коллекционный хотят выпить!

Ещё минут десять я пытался докричаться до Зубова. Но увы, никакого эффекта не добился. Вдобавок, гусар впился в одеяло, и я не смог стянуть его даже на вершок.

«Я знаю, что надо делать, – вылез Захребетник. – Дай‑ка мне управление».

Он сходил в мою комнату и принёс золотого петуха. Шепнул ему что‑то на ухо, и птиц дёрнул гребнем, сердито глядя на гусара.

От внезапного крика птицы я сам чуть не подпрыгнул на месте. Вместо уже привычного кукареканья птиц издавал звук полковой трубы, играющей побудку.

И это возымело самый неожиданный эффект. Зубов буквально выпрыгнул из‑под одеяла, вскочил на ноги и судорожно стал одеваться. Он успел натянуть только штаны, когда увидел меня и Ирину Харитоновну.

– Эээ… – он удивлённо моргнул. – Что случилось?

– Мы ехать договаривались, ты забыл? Мы только тебя и ждём.

– Да⁈ В самом деле, что‑то такое было. Фух, а то я напугался. Кошмар приснился, что я корнетом только в полк на службу прибыл и подъём играют.

– Одевайся, – я усмехнулся. – Завтракаем и едем.

Ехать было решено на автомобиле. Зубов, судя по горящим глазам, уже заранее предвкушал, какой фурор произведёт в родном поместье.

Чемоданы мы привязали к багажной полке. Зубов уселся спереди рядом со мной, держа между колен саблю и мой костыль. Дети разместились сзади, между ними села Принцесса и в обычной своей манере просунула голову вперёд. Ирина Харитоновна перекрестила нас на дорожку, и мы покатились навстречу провинциальным приключениям.

* * *

По Москве мы ехали триумфально. Городовые и извозчики улыбались, мальчишки на тротуарах свистели, я посигналил знакомому с гонок, а он ответил – вызвав у детей приступ бурного восторга.

Но когда мы выехали за город, внезапно оказалось, что мостовая закончилась. А Калужский тракт был неширок, к тому же испещрён ямами, машина подпрыгивала на ухабах. Для того чтобы разъезжаться с попадающимися навстречу каретами и крестьянскими телегами, мне приходилось снижать скорость.

Обедали мы в чистом поле. Расстелили на траве салфетки и достали дорожный погребец, принадлежавший когда‑то супругу Ирины Харитоновны, – изящный сундучок, обтянутый кожей и обитый по углам латунью.

Из сундучка мы извлекли завёрнутые в промасленную бумагу пирожки с мясом и капустой, паштет из гусиной печёнки, варёные яйца, жареные куриные ножки, свежие огурцы и яблоки. В отдельную корзину были уложены бутылки с лимонадом для детей и пивом для нас с Зубовым. Принцессу Ирина Харитоновна тоже не обделила: для неё был приготовлен свёрток с косточками и обрезками мяса.

После обеда счастливые дети и Принцесса носились по лугу, Зубов закурил трубку, а я наблюдал за ними и думал, что для полного, безграничного счастья мне не хватает присутствия рядом одного‑единственного человека. Надеюсь, Ирина Харитоновна не забудет отправить письма, а Серж – передать записку.

Ночевали мы на постоялом дворе, там же поужинали и на другое утро позавтракали.

Когда выезжали, солнце светило вовсю. Но через час задул ветер, набежали тучи и скоро полил дождь. Я поднял в автомобиле крышу. Скорость пришлось снизить ещё больше – дорога за стеной дождя плохо просматривалась, да к тому же стала ухабистее, чем в начале. Для того чтобы вытаскивать машину из луж, когда она начинала буксовать, требовалось подключать магию.

Захребетник помогать мне вести автомобиль не рвался – это ему, в отличие от гонок, было неинтересно. Приходилось управляться самому. Зубов, в начале пути болтавший без умолку, как‑то подозрительно притих.

– А скажи, дружище Григорий, – перевалив через очередную канаву, позвал я. – Только правду скажи. Дорога ведь – чем дальше, тем хуже?

– Да кто её знает, – уклончиво отозвался Зубов. – Я тут больше года не был. Может, и лучше стала.

– С чего бы это?

– Да калужский губернатор крест на пузе клал – обещал тракт в порядок привести. Вдруг привёл? Пока ещё мы с тобой по Московской губернии едем, но скоро Калужская начнётся. И уж там как дадим жару!

«Ну, если губернатор обещал, значит, сделал, – загоготал Захребетник. – Где же это видано, чтобы губернаторы врали?»

Автомобиль снова подпрыгнул на кочке. Да так, что дети и Принцесса на заднем сиденье попадали друг на друга, а Зубов с размаху треснулся подбородком о костыль. Я выкрутил руль, пытаясь объехать следующую кочку, и машина тут же соскользнула колесом в яму. Выбирался я снова с помощью магии, глина из‑под буксующего колеса так и летела.

– А вот и Калужская губерния началась, – потирая ушибленную челюсть, мрачно сказал Зубов.

– Да уж, я так и понял. Губернатор обещал дорогу починить, говоришь?

– Обещал, с‑с‑с… собака! – Зубов вовремя вспомнил, что с нами дети. – Ух, попадётся он мне! Я ему все обещания припомню.

– И сколько нам ещё ехать?

– Да не так чтобы много…

– Гриша! Я не спрашиваю, много или мало. Я спрашиваю – сколько?

– Ну… Вёрст, может, пятьдесят. Не больше.

– Сколько⁈ – ахнул я. – А предупредить ты не мог, что тут такая паршивая дорога? Мы бы тогда на поезде поехали.

– Да откуда же я знал? Это она год назад была паршивая.

– И ты всерьёз думал, что за год что‑то изменилось?

«Он думал, как круто будет выглядеть, когда въедет в ворота имения на твоём автомобиле, – ухмыльнулся Захребетник. – Миша, ну вот чё ты начинаешь? Первый день, что ли, с Зубовым знаком?»

«Не первый, – вздохнул я. – И думать за двоих уже привык. Но ведь сейчас‑то мы к нему в гости едем! Хотя я уже начинаю сомневаться, что доедем. По такой дороге автомобиль скоро на части разваливаться начнёт, несмотря на защиту».

Словно в подтверждение моих слов правые колёса автомобиля соскользнули в колею, и он противно заскрежетал дном по мокрой каменистой глине.

– Всё, – категорически объявил я. – Машину мне жалко! Если с ней в этой тмутаракани не дай бог что‑то случится, механиков я днём с огнём не найду. Какой тут ближайший населённый пункт?

Зубов почесал в затылке.

– Версты через три деревня должна быть. Кажется…

– Отлично, вот там машину и оставим.

– А добираться как?

– Попросим, чтобы до железнодорожной станции довезли, а там карету наймём. Или на телеге доедем.

– Шутишь? – надулся Зубов.

– Ни капельки. На автомобиле мы по такой дороге рискуем вообще не добраться.

– Да нормальная дорога! Вон, смотри, даже мостик устроили!

Зубов указал на доски, лежащие на дороге впереди. Их, видимо, перекинули через особо выдающуюся канаву – такую, что не объехать и не переехать.

– Вижу, – проворчал я. – Понятное дело – доски перекинуть проще, чем дорогу чинить.

– А они не сломаются? – заинтересовался Лука, вцепившийся в моё кресло сзади.

– Не должны! – обнадёжил Зубов.

Я скептически покачал головой. Но, справедливости ради, выглядели доски крепкими. Я въехал на мостки.

– Ну вот, видишь! – сказал Луке Зубов. – А ты боялся, что сломаются.

И тут же, будто услышав команду, доски переломились – все сразу и ровно посредине. Автомобиль рухнул в яму.