Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 120 (всего у книги 128 страниц)

Глава 15
В добрые руки

– Однако!

Цаплин поднялся, держась за стену, поморщился и принялся отряхивать сюртук от пыли. Лицо у него при этом было жутко раздосадованное.

– Вот за это я и не люблю оперативную работу, – вздохнул он. – Как серьёзная операция, меня обязательно на пол роняют, так что в глазах меркнет, и я самое интересное пропускаю. То ли дело экспертом: сидишь в тепле, бегать никуда не надо, чай в любой момент заварить можно. Кстати, Миша, не знаю как вы это сделали, – он указал на останки Калюжного. – но настоятельно рекомендую завершить начатое. Регенерация у высших упырей крайне стремительная.

Куча на полу дёргалась, будто живая, и пыталась сложиться в подобие человеческого тела. С хрустом кости соединялись. Проворачиваясь в суставе, поднялась почти целая рука. И слепо зашарила по паркету, царапая дерево когтями.

– Вижу.

Захребетник кивнул, вскинул ладонь, и на этот раз с неё сорвалось не рыжее пламя, а ослепительно‑белый поток огня. Загудел, как паяльная лампа, и ударил в останки упыря. Чёрная плоть вспыхнула, кости скукожились и стали рассыпаться серым пеплом. Через минуту на месте князя ночи осталось только выжженное пятно.

– Империю ему, да ещё чёрно‑белую, – хмыкнул Захребетник, отряхивая ладони. – Игорь Владимирович, ваш выход. Как вам удобнее схлопнуть этот карман: отсюда или снаружи?

Цаплин вздохнул с неподдельной скорбью.

– Уникальное явление, пятый случай за всю историю – и уничтожить без дополнительного исследования! А ведь на таком материале можно докторскую диссертацию защитить. – Он ещё раз тяжко вздохнул, будто у постели смертельно больного родственника. – Но оставлять его нельзя, тут вы правы: эманации в кармане ужасные, не дай‑то бог просочатся наружу, нам же потом и разгребать.

Он на несколько секунд задумался и вынес вердикт:

– Изнутри закрыть будет правильнее: спровоцировать коллапс вырожденного пространства с замыканием освободившейся силы на якорь. А если рубить снаружи, сброс будет непредсказуемый.

– Тогда закрывайте эту лавочку, Игорь Владимирович.

Вздохнув третий раз, Цаплин направился к якорной фигуре в центре зала. Присел возле неё, снова вытащил циркуль с малахириумом и резкими движениями начертал несколько Глаголов.

– Значит, так. Я размыкаю контур и дестабилизирую фигуру. После чего у нас будет, – он пожевал губами, прикидывая, – минуты полторы. Может, две. Быстренько выходим из кармана и бегом на улицу.

– Дом тоже рухнет?

– Сложно сказать, никто подобных опытов не ставил. – Цаплин развёл руками. – Я же говорил – уникальное явление. Кстати, а это мысль! Сейчас, сейчас.

Он полез в карман и начал расставлять на полу странные детали из меди и хрусталя. Собрал из них чудной прибор, смесь армиллярной сферы, самовара и железного ёжика. Вставил в него кубик малахириума и щёлкнул крохотной рукояткой.

– Это регистратор, он запишет всё происходящее, а я после смогу внимательно изучить магические потоки. Если не возражаете, я попросил бы вас, Миша, его понести. А то боюсь уронить во время спешки и разбить.

– Без проблем, Игорь Владимирович.

Захребетник забрал прибор и сунул под мышку.

– Готовы? – спросил Цаплин, дождался кивка и полоснул циркулем поперёк центральной фигуры.

Врезанные в паркет линии вспыхнули багровым, по дому прокатился низкий гул, будто где‑то в подвале ударили в исполинский колокол. Хрустальные светильники мигнули и стали гаснуть один за другим, роскошь поплыла, как акварельный рисунок под дождём. Сквозь мрамор пёрло гнильё, ковры расползались в труху прямо под ногами.

– Бежим!

Цаплин вскочил на ноги и кинулся к выходу из зала. А следом кинулся и Захребетник. Мы понеслись через анфиладу к прихожей под громогласный хруст дома. Пол под ногами ходил ходуном, с потолка сыпалась штукатурка, а по стенам расползались трещины.

– Быстрее, Игорь Владимирович!

Цаплин выдохся на полпути к прихожей. Он хрипел, глотая ртом воздух, и бежал всё медленнее. Захребетник, не церемонясь, схватил эксперта под локоть и последние сажени тянул его за собой, как прицеп.

Мы нырнули в плёнку, словно в холодный студень, вывалились в настоящую прихожую особняка и, не останавливаясь, побежали к дверям. А позади грохотали падающие перекрытия – дом Калюжных, полвека простоявший на тёмном колдовстве, умирал вслед за своим хозяином.

– Н‑на!

Дверь чёрного хода Захребетник выбил ударом сырой магии. Мы сбежали по ступенькам крыльца и остановились только у броневика. Цаплин со стоном рухнул на капот машины, а Захребетник обернулся и с улыбкой посмотрел на особняк.

Дом Калюжных складывался внутрь себя. Вот провалилась крыша, подняв тучу пыли. Затем осел второй этаж. Оставшиеся стены накренились и с протяжным каменным стоном рухнули все разом. Над пустырём прокатился грохот, отразившись эхом в переулках и заставив истошно залаять всех окрестных собак. А на месте особняка осталась только груда битого кирпича, над которой в лунном свете лениво оседала пыль.

Довольный Захребетник вернул мне управление, и я тут же спросил:

– Игорь Владимирович, вы в порядке? Может, доктора?

– Ммм… – Цаплин замотал головой и хрипло ответил: – Всё хорошо, Миша, всё хорошо. Вы регистратор не потеряли? Дайте сюда, я должен проверить, что всё записалось.

В этот момент на меня налетел возмущённый Ловчинский.

– Нет, вы мне объясните! – Он размахивал руками и корчил страшные рожи. – Это как понимать? Я, значит, стой сторожи парадное крыльцо, а вся потеха – внутри⁈ Даже упыря не увидел!

– Ничего особенного, упырь как упырь. На покойника несвежего похож.

– Да? Ну, тогда неинтересно, я такого добра уже насмотрелся за службу.

Остальная команда тоже была несколько разочарована, что им не дали «пострелять по упырю». Близнецы так и вовсе сидели на обратном пути с обиженным видом, словно их сладкого лишили. А мне, между прочим, тоже было досадно, что Захребетник отстранил меня и сам уничтожил нечисть. Но показывать ему это я не собирался: уж что‑что, а высмеивать чужие обидки Захребетник умел отлично.

* * *

Приехав утром в управление, я первым делом позвонил в Тайный приказ и вызвал Кинокефальского. Приехал он через час, раздражённый, нервный и явно не спавший этой ночью. Похоже, в Тайном приказе тоже случаются авралы, и работать там порой приходится до рассвета.

– Что у вас случилось, Михаил Дмитриевич? – с порога спросил он, комкая перчатки. – Что‑то с Яковом?

– Идёмте, Андрей Христофорович. Сейчас сами всё увидите.

«Ох, Миша, и любишь же ты дешёвые эффекты, – хмыкнул Захребетник. – Мог бы и по телефону сказать».

«Учусь у лучших», – язвительным тоном ответил я.

«Плохо учишься. Я бы ещё оркестр заказал для торжественного воссоединения родственников».

По дороге к нам присоединился Ловчинский. С папкой под мышкой, официальным выражением лица и строгим взглядом. Втроём мы спустились на лифте в подвал, в блок временного содержания. Когда наша процессия появилась возле камеры Чернова, тот вскочил с кровати и умоляющим взглядом впился в подполковника. А тот сжал губы и сдержанно кивнул племяннику.

– Яков Чернов! – торжественно объявил Ловчинский, раскрывая папку. – Следствием установлено, что к убийству Марии Свонкиной вы непричастны. Настоящий убийца найден и понёс наказание. Постановлением следственного отдела Коллегии Государевой Магической Безопасности вы освобождаетесь из‑под стражи.

Я распахнул дверь камеры и сделал приглашающий жест.

– Прошу, вы свободны.

Чернов моргнул. Потом ещё раз. Перевёл взгляд с Ловчинского на меня, с меня на Кинокефальского, только по лицу дяди понял, что его не разыгрывают. Сам Кинокефальский тоже не ожидал подобного поворота и не скрывал удивления. Он шагнул в камеру и молча обнял племянника. Тот ткнулся ему в плечо и застыл, вздрагивая.

– Кто это был? – глухо спросил подполковник.

– Высший упырь. Вчера вечером он ликвидирован силами Коллегии.

Кинокефальский отстранил племянника, одёрнул мундир и повернулся к нам.

– Михаил Дмитриевич, Владимир Сергеевич.

Он с достоинством поклонился нам.

– Примите мою благодарность. Ни минуты не сомневался, что вы раскроете преступление и виновный понесёт наказание. Если не возражаете, я хотел бы немедленно увести племянника отсюда.

Мы с Ловчинским кивнули, и подполковник увёл Чернова. Но к обеду Кинокефальский появился в управлении снова. Уже выбритый, отглаженный и при полном параде. Он разыскал нас с Ловчинским и попросил уделить ему несколько минут в переговорной. Там подполковник водрузил на стол две шкатулки красного дерева и подвинул одну мне, другую Володе.

– Прошу принять, господа, в знак моей признательности.

Внутри на зелёном бархате лежали револьверы. Воронёные, с рукоятями тёмного ореха и серебряной насечкой по стволу. От оружия ощутимо веяло силой, как от мощных артефактов. Даже без «регента» я чувствовал, что там уложены сложные магические плетения.

«Ого! – Захребетник присвистнул. – Работа мастеров‑оружейников, редкая штука».

– Это самое малое, чем я могу выразить свою благодарность, – Кинокефальский улыбнулся. – Особое оружие, способное сразить любую нечисть: ликантропа, стрыгу, упыря. Знайте, господа: я ваш должник, и вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.

У Ловчинского при виде револьвера загорелись глаза, и он рассыпался в благодарностях. Я тоже поблагодарил подполковника, с удовольствием разглядывая оружие. Пожалуй, дружба с Тайным приказом обходится недорого, а приносит на удивление много.

– Михаил Дмитриевич, я хотел с вами переговорить по одному вопросу.

Ловчинский откланялся, а я остался для разговора с подполковником.

– Слушаю вас.

– У меня к вам неожиданная просьба, если позволите. – Кинокефальский замялся. – Мне, право, неудобно вас просить, но не могли бы вы сделать для меня ещё одно одолжение?

– Андрей Христофорович, не размазывайте, переходите к сути.

– Возьмите Яшу к себе на службу.

– Что, простите?

– Мне бы хотелось, чтобы вы приняли Якова Чернова к себе в отдел. Хоть чай приносить, хоть тяжести таскать, на ваше усмотрение. Чтобы он был у вас под присмотром и привыкал к дисциплине.

– А почему вы не устроите его к себе, в Тайный приказ?

Кинокефальский поморщился.

– Увы, это никак не возможно. Яков не служил в армии и не годится для моего подразделения. А в других отделах к волколакам относятся с предубеждением. Да и, сами понимаете, быть должным сослуживцам – то ещё удовольствие.

«Соглашайся! – немедленно влез Захребетник. – Оборотень нам нужен. Натаскаем, научим и пристроим след брать на задержаниях».

«Погоди ты. Не мне одному решать».

– Вопрос серьёзный, Андрей Христофорович. Я должен обдумать ваше неожиданное предложение и переговорить с начальством.

– Большего и не прошу. – Кинокефальский поднялся и пожал мне руку. – Буду надеяться на ваше положительное решение.

* * *

Не откладывая дело в долгий ящик, я отправился к Коршу. Рассказал о просьбе взять Чернова и выразил свои сомнения: уж не пытается ли Тайный приказ таким нехитрым образом посадить в мой отдел глаза и уши?

Корш в ответ расхохотался.

– Нет, Миша, они и так в курсе, что у нас происходит.

– Тогда зачем?

– Оборотни любят своих совать везде, где только можно. После веков гонений они так укрепляют позиции: свой человек в каждом ведомстве – лучшая гарантия, что общину не тронут. Даже присказка ходит, что они «раздают щенков в добрые руки». Вот и Кинокефальский к тебе своего родича хочет пристроить.

– Полагаете, стоит взять?

– Бери. Кинокефальский будет тебе должен, это полезное вложение. Ну а если мальчишка ни на что не сгодится, будем использовать его для профилактических бесед во втором отделе.

Вернувшись в отдел, я отозвал в сторонку Соболева и рассказал, что нам сватают в команду мальчишку‑оборотня. Бывший поручик стал фактически моим заместителем, и нового сотрудника я собирался повесить на него.

– Возьмётесь курировать новичка, Павел Артемьевич?

Бывший поручик усмехнулся.

– Возьмусь, Михаил Дмитриевич. Я в армии частенько молодых прапорщиков воспитывал, так что не впервой. А ещё один человек нам не помешает: то в архив сбегать, то на посылках. Ну и нелишним будет его броневик водить научить на всякий случай.

Так в отделе появился пятый сотрудник. Соболев гонял его в хвост и гриву, Василиса жалела и поила чаем, близнецы покровительственно называли стажёром и брали с собой на обед. И только Овечкин относился с ревностью, считая едва ли не конкурентом, но учил его водить на совесть.

«Забавное зрелище, однако, – хихикал Захребетник. – Бывший поручик, генеральская внучка, два брата‑акробата и волколак. И всё под руководством боярина с подселённой потусторонней сущностью. Да твой отдел в кунсткамере можно показывать за большие деньги!»

Я не обижался, давно привыкнув к его странному юмору. И даже посмеивался: команда и в самом деле подобралась экзотическая.

Глава 16
Персидские царевичи

Лицо Корша, когда он вызвал меня, было, как всегда, непроницаемо. Но мне показалось, что начальник утомлён больше обычного.

– Доброе утро, Миша. По поводу Самарканда.

Корш развернулся в кресле, глядя на утыканную флажками карту на стене.

«Так‑так‑так, – потёр руки Захребетник. – Что‑то намечается! Да и то сказать – неделя прошла, пора бы».

– А точнее, тамошнего представительства Коллегии, – продолжил Корш. – Как ты знаешь, губернские представительства подчиняются не нам, а афишировать свой интерес к делу нефрита я не хочу. Посему действовать пришлось осторожно. В итоге всё, что мне удалось раздобыть, – общая информация. Руководит представительством некто Лебедев. Давно, уже больше двадцати лет. Он сменил на посту предыдущего руководителя в связи с его выходом в отставку. Отставка была по возрасту, а сейчас Лебедев уже сам почти достиг этого возраста. Характеризуется со всех сторон положительно, нареканий не имеет.

– Звучит вроде бы неплохо, – осторожно заметил я.

– Вроде бы, – кивнул Корш. – Но видишь ли, в чём дело: небезызвестного тебе Сильвестра Аполлоновича Мухина Госуправление характеризовало точно так же и ровно теми же словами. Не дойди до меня год назад некоторые сведения относительно происходящего в Туле, не внедри я в это болото тебя – уверен, что Мухин уже получил бы следующий чин. Ему по выслуге лет как раз срок подходил.

– И вы опасаетесь, что Лебедев такой же, как Мухин?

Корш развёл руками.

– Хотелось бы верить, что нет. Но от Тулы до Москвы сотня вёрст, а до Самарканда поезд идёт неделю. Как говорится, до бога высоко, до царя далеко. По бумагам всё гладко – ну так по ним и в Туле всё было гладко, в Госуправлении на Мухина нарадоваться не могли. И что там в Самарканде происходит на самом деле, предполагать не берусь. Вывод? – Корш посмотрел на меня.

– Вы поедете туда лично?

Корш покачал головой.

– Увы. И рад бы был, но здесь, в управлении, мне пока дневать и ночевать приходится. Отлучиться никак не могу. Так что в Самарканд поедешь ты. С текущими делами отдела Соболев, полагаю, справится. Людей у тебя теперь прибавилось, парнишка этот, насколько я понимаю, прижился… Как бишь его фамилия?

– Чернов, – напомнил я. – Хороший парень, проворный. И учится с большим удовольствием.

– Это хорошо, – кивнул Корш. – А если вдруг что, на подхвате Колобков, Ловчинский, да и я Соболеву всегда помогу. А в Самарканде нужен зоркий глаз. Так что собирайся в командировку.

– Есть, – вытянулся я.

Корш махнул рукой – мол, не вставай, – и продолжил:

– Только вот что. Как уже сказал, афишировать свой интерес относительно нефрита я не хочу. Поэтому поедешь ты туда… Ну, скажем, для проведения испытаний новейших боевых заклятий. Возьмёшь с собой Распашных. Ребята они бравые, а пустыня – отличный полигон. По бумагам всё оформим как должно, Лебедеву озвучишь эту задачу. А сам… Ну, не мне тебя учить добывать информацию. Меня интересует всё, что связано с нефритом. Видишь ли, – Корш снова посмотрел на карту. – В Средней Азии у России свои интересы. А край это непростой, в иное время я бы сказал «взрывоопасный». Жаркое солнце, горячие люди. Сейчас мы с ними живём мирно. Строим школы, больницы, традиционный уклад стараемся не задевать. Если верить докладам тамошних управленцев, население настроено миролюбиво. И мне очень не нравится, что в этих краях вдруг появился нефрит. Да ещё в таком количестве! Пятнадцать фунтов – не мышь чихнула… В общем, два дня тебе на сборы, и выдвигайся, – подвёл итог Корш.

* * *

«Ну что, Миша? Доволен? – ехидничал Захребетник, когда я вышел из кабинета начальника. – Хотел развеяться – на! Получи и распишись».

«Угу. В феврале на Урале я уже развеивался, – проворчал я. – Теперь в августе – добро пожаловать в Среднюю Азию! Вот уж где отдохну так отдохну. А ты так радуешься, как будто меня в Кисловодск отправляют».

«В Кисловодск кого надо уже отправили, – ухмыльнулся Захребетник. – Надеюсь, вдовствующей государыне там не слишком скучно. А радуюсь я потому, что всё идёт так, как надо. Не зря мы туда едем, Миша, уж поверь».

«Угу. Вот это и пугает».

«Да ладно тебе! Солнечный край. Хурма, инжир, персики! А главное – душевные люди! – Захребетник захохотал над чем‑то своим. – Глядишь, и я кого из старых знакомых встречу».

«Это каких ещё знакомых? – насторожился я. – Вроде тех, что на Урале? Ты уж, пожалуйста, скажи заранее: к чему мне готовиться? „Тысячу и одну ночь“ наизусть учить?»

«Ай, учи не учи – Шехерезадой не станешь, – отмахнулся Захребетник. – Но подготовиться тебе надо, это точно. За сборами я сам прослежу».

Когда я сообщил в отделе, что отправляюсь в командировку в Самарканд и беру с собой Распашных, восторгу их не было предела.

Я наконец запомнил признак, по которому мог различить близнецов. Переспрашивая, восхищаясь или негодуя, Леонид приподнимал очки, а Борис сдвигал их на кончик носа. Отличная примета, жаль что работает не постоянно.

– Самарканд! – сказал Леонид, приподняв очки и глядя на брата. – Ты слышал, Борька? А от Самарканда ведь два шага до Персии!

– Точно! – Борис сдвинул очки на нос. – Бухара, Мерв, а там рукой подать.

Близнецы замолчали, глядя друг на друга – как бывало уже не раз. Между собой они обсудили всё, что хотели, дальше слова им были не нужны.

– Персия? – переспросил Яшка Чернов. – А вам, что же, доводилось там бывать? Отчего вы так обрадовались?

– О, да, доводилось, – расплылся в непонятной ухмылке Борис.

– Довольно долго, – добавил Леонид.

– С рождения до двенадцати лет.

– Мы родились в шахском гареме.

Яшка от изумления разинул рот. Соболев непонятно ухмыльнулся. А Василиса ахнула:

– Что⁈ Где вы родились?

– В шахском гареме, – повторил Борис. – Наша мать – цирковая артистка, дрессировщица диких животных. Во время выступления её увидел наш отец.

– Он полюбил её с первого взгляда и похитил.

– Хозяину цирка отдал за неё четырёх верблюдов, перстень с розовым топазом и печатную машинку.

Это тоже была обычная манера близнецов вести разговор: они как будто вдвоём произносили одну фразу, на ходу дополняя её и внося уточнения.

– Боже, какое варварство! – Василиса всплеснула руками. – В наш просвещённый век торговать людьми! Бедная ваша матушка. Директор цирка, надеюсь, получил по заслугам?

Близнецы снова переглянулись – как будто ведя между собой диалог, не слышный никому другому.

– Если бы матушка не захотела, никто бы её не украл, – сказал Леонид.

– Вы просто её не знаете, – кивнул Борис.

– Перед нашей матушкой ходят на задних лапах тигры и дикие львы.

– И директор цирка ходил так же.

– Но со стороны матушки, как и отца, это была любовь с первого взгляда! Увидев отца, она не устояла.

– На нём был белоснежный тюрбан, золотой парчовый халат и красные шаровары.

– Когда матушка закончила выступление, слуги отца забросали арену розами.

– Матушка страшно рассердилась и приказала убрать цветы, потому что животные могли пораниться.

– Но на самом деле ей было приятно! Когда отец сказал, что её украдёт, она заранее оговорила с директором цирка условия. Он ведь лишался своей лучшей артистки, матушка происходит из знаменитой цирковой династии. Ей не хотелось подводить директора.

– А отец ваш, вы говорите, – персидский шах? – вклинился в рассказ близнецов я. – Правильно я понимаю?

Пока шёл разговор, я успел достать папки с личными делами Распашных и просмотреть их. В графе «отец» у обоих стоял прочерк.

– Да, – в один голос объявили близнецы.

И посмотрели сначала на меня, а потом на Василису такими честными глазами, что мне всё стало ясно.

Больше я вопросов не задавал. В отличие от Василисы.

– Но, постойте, – недоуменно проговорила она. – Вы сказали, что выросли в гареме…

– Да, – уверенно сказал Борис.

– Так и есть, – подтвердил Леонид.

– Но ведь это должно означать, что ваша мать была… гхм… не единственной женой вашего отца?

Тут близнецы оскорбились.

– Конечно, не единственной!

– Разумеется, нет! У отца было девяносто шесть жён, матушка стала девяносто седьмой.

– И сразу же – любимой! Такого безупречного порядка, как при нашей матушке, не знал ни один гарем за всю историю Персии, уж поверьте. Спальню отца охраняли две белые тигрицы, любимицы матушки – Зита и Гита.

– Никто не мог войти к нему, кроме неё.

– А когда случился военный переворот, эти тигрицы нас спасли. Отец, вероломно преданный своим ближайшим помощником, погиб с оружием в руках. Зита и Гита тоже сражались до последней капли крови. А матушке вместе с нами удалось бежать.

– Её укрыли сторонники отца. Они же переправили нас в Россию и ходатайствовали относительно нашего принятия в кадетский корпус.

– Какая ужасная история, – содрогнулась Василиса. – А что теперь с вашей матушкой?

– О, тот негодяй, из‑за которого погиб отец, и сам правил недолго, – беспечно махнул рукой Борис. – А потом произошёл новый переворот, в Персии это обычное дело. И матушке больше не нужно было скрываться. Новый шах, соратник отца, просил её стать его женой, но матушка не согласилась.

– Сидеть на одном месте ей наскучило, и сейчас у матушки свой цирк.

– Она гастролирует с ним по всей России и пишет нам нежные письма.

– Очень трогательно, – подвёл итог я. – А теперь, господа Распашные, прошу вас пройти со мной в переговорную комнату. Нам нужно обсудить детали командировки.

* * *

– Ну и что это было? – строго спросил у близнецов я, закрыв за собой дверь переговорной. – Для чего вы морочите головы сослуживцам персидским шахом? Какие ещё девяносто шесть жён⁈ В ваших характеристиках чёрным по белому написано, что вы родились в Тамбовской губернии. Хотя матерью действительно указана цирковая артистка Аграфена Распашная.

Борис развёл руками.

– Привычка, ваше высокоблагородие. Простите великодушно. Не привыкли мы девицам правду о себе рассказывать.

– А в романтическую чушь они верят с большим удовольствием, – ухмыльнулся Леонид.

– Возможно. Но я‑то не девица! И Соболев с Черновым тоже.

– Так у вас наши характеристики перед глазами, господин Корш о нас всю подноготную знает. Соболеву мы, ещё когда знакомились, о себе рассказали. А Яшке любые байки полезно послушать, пускай опыта набирается.

– Матушка наша действительно знаменитая дрессировщица, после смерти деда цирк достался ей. Никто так, как она, с тиграми да львами управляться не умеет. Ни родные братья, ни старшие сыновья, когда подросли – никто Аграфену Распашную не перещеголял. То, что она гастролирует по всей стране, – чистая правда.

– И матушка действительно пишет вам нежные письма?

Распашные снова переглянулись, но теперь уже с некоторым смущением.

– Мы в детстве озоровали сильно, – признался Борис. – Да ещё способности к магии у нас проявились.

– Матушка бранилась, что это в отца, но кто наш отец – не говорила.

– Заклинаниям нас не учили. Да и некому было, откуда в цирке маги? Только один и был, старый пьяница‑фокусник.

– Бывший боярин, в своё время остался без гроша. Энергии его Истока только на фокусы и хватало. Он карточными колодами жонглировал, в зрителей их запускал, а потом загаданные карты вытаскивал.

– Вот это заклинание мы и подсмотрели.

– А у воздушных гимнастов был аттракцион, «Небесная мистерия». Оборудование работало на малахириуме. Трапеции поднимались и опускались, качели по арене перемещались, канат регулировался. Цирк у деда богатый был.

– Когда мы разузнали, как это работает, дотянулись до энергии малахириума.

– И подняли вверх цирковой шатёр прямо во время представления.

– Но получилось немного неудачно, мы с заклинанием напутали. В шатре разбушевался ветер. Со зрителей шляпы посдувало, дамам юбки задрало, с супруги околоточного надзирателя парик улетел.

– Ух она вопила! – воскликнул Борис. – До сих пор эти вопли вспоминаю как самую волшебную музыку. Премерзкая была тётка.

– Но матушка после этого сказала, что сил её больше нет, и отвезла нас в кадетский корпус, – вздохнул Леонид.

– Вся труппа, когда нас провожала, крестила вслед – только бы взяли! Только бы мы назад не вернулись.

– Чтобы уж больше никто в волшебный ящик вместо белого кролика не подкладывал чумазого поросёнка.

– И портрет городского головы, который велено было в конце представления из‑под купола опускать, не подменял на плакат с голой девкой.

– У матушки был знакомый, который сделал нам протекцию. Нас проверили на способности к магии и приняли в кадетский корпус, – закончил Леонид.

– Вот и вся история, ваше высокоблагородие. Честью клянёмся, на сей раз правда – от первого слова до последнего, – заверил Борис.

– Н‑да, – только и сказал я.

* * *

Остаток дня я провёл, занимаясь оформлением документов для командировки и давая указания Соболеву с Василисой – чем им заниматься в отсутствие меня и близнецов. А сам думал о том, что командировка в Самарканд продлится никак не меньше месяца, и надо бы предупредить об этом Лизу. Мне очень хотелось попрощаться с ней лично, а не письмом.

Звонить Лизе напрямую я не рисковал. Корш недвусмысленно дал понять, что любой телефонный разговор великой княжны может быть прослушан как Тайным приказом, так и нашим ведомством – для её же блага, разумеется. Связь мы договорились держать через Агнессу Леопольдовну. Она не того полёта птица, чтобы люди Одоевского не спускали с неё глаз.

Я пытался дозвониться до Агнессы несколько раз, начиная с обеда, но телефонистка неизменно говорила, что трубку на том конце не берут.

Что же делать? И тут я вспомнил о своём соседе, генерале Репнине. Если не ошибаюсь, его старинная симпатия в отношении Агнессы Леопольдовны обрела вторую молодость. Быть может, он знает другой способ связаться с подругой…

Ободрённый этой мыслью, автомобиль я поставил, не доезжая до нашего дома, перед особняком генерала. Взбежал на крыльцо и постучал в дверь бронзовым молотком.

– Их превосходительство отсутствуют, – сообщил мне открывший дверь слуга – пожилой, как сам генерал. Репнин говорил, что когда‑то он был его денщиком.

– Вот как? – вздохнул я. – Очень жаль. Не подскажешь, как скоро он вернётся?

Честное слово, я этого не хотел! Захребетник называл то, что происходило со мной, загадочным словом «профдеформация». Мой взгляд сам, помимо воли, выхватывал из окружающей обстановки нехарактерные для неё детали.

И сейчас я увидел, что калоши генерала, якобы отправившегося на прогулку, стоят на привычном месте под вешалкой. Хотя Репнин надевал их неизменно, в любую погоду!

А на самой вешалке рядом с верхней одеждой Репнина висели знакомый кружевной зонтик и дамская летняя накидка.