Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 128 страниц)

Глава 3
Вокзал на троих

– Где были ваши служилые люди во время нападения? Ты ведь был там, Миша. Ты помнишь?

Взгляд дяди был словно острый клинок, поднесённый к моему горлу. И требовал немедленно дать ответ на вопрос.

«Ворота во двор усадьбы выбило ударом магии, швырнув тяжёлые створки на землю. И в проём потекли люди Басмановых, тут же открывая огонь по окнам особняка. Грохотали выстрелы, пороховой дым плыл седыми прядями, мешаясь с истошными криками раненого».

Воспоминания накатили на меня волной, захлёстывая с головой. И я непроизвольно попытался вынырнуть из них, не желая заново переживать болезненные моменты. Но Захребетник помешал это сделать. Левой рукой, холодной, как лёд, он сжал моё сердце, замораживая чувства до абсолютного нуля. А правой схватил меня за волосы и «притопил» словно щенка, заставляя захлёбываться памятью и глотать горькие минуты. Я смотрел студёными глазами в собственное прошлое и видел всё как в первый раз.

'Вж‑ж‑ж‑ж‑дых!

Прозрачное облако дрожащего воздуха, похожее на огромный кулак, врезалось в нападающих. Четверо рухнули в пыль: один дёргался в пыли, а трое остались лежать без движения, залитые кровью. Остальные стрелки по команде отступили за ворота. Перешагивая через тела служилых людей Скуратовых, растерзанных злым колдовством прямо на входе.

Из дома выбежал старший Скуратов. Магическая сила клубилась вокруг него плотной грозовой тучей. Вот только для этого он выжал почти досуха весь резерв. А канал, связывающий его с родовым истоком, дрожал и пропускал через себя слишком мало силы. А Скуратов тратил её слишком быстро, пытаясь прикрыть троих служилых людей, лежащих ранеными на крыльце.

Скуратов швырнул в ворота ещё одно облако дрожащего воздуха и остановился посреди двора. Развёл в стороны руки, заставляя воздух гудеть и искриться короткими молниями, собираясь призвать Хранителей.

Но он не успел. В воротах появился Гробовщик, воевода Басмановых. И от их истока к убийце тянулся полноводный канал силы. Убийца взмахнул рукой, будто ударяя невидимой плетью. И магический кокон вокруг старшего Скуратова взорвался вихрем огня'.

«Хватит с тебя, – шепнул Захребетник и отпустил меня. – Ты увидел достаточно».

Я открыл глаза и почти минуту смотрел в пустоту, осмысливая увиденное.

– В усадьбе было всего пятеро служилых людей. Двое погибли у ворот, остальных расстреляли в первые минуты боя.

– А остальные? У вас ведь была сильная дружина, человек сто, не меньше.

– Не знаю, дядя. Я тогда только приехал в усадьбу из университета, да и не интересовали меня эти дела.

– Я так и подозревал. Потому и провёл по‑тихому небольшое расследование.

Он сделал паузу, допив кофе и вздохнул.

– Вас предали, Миша, сразу с нескольких сторон. И есть подозрение, что Басмановы только воспользовались подвернувшейся возможностью.

У меня пальцы сами сжались на подлокотниках кресла.

– Кто? – единственное, что я мог выдавить из себя.

– За день до нападения ваш воевода Иван Тетерин увёл почти всех служилых людей на «учения». А месяц назад он всплыл в столице при больших деньгах.

– Вот как. – Я потянулся к Захребетнику и вписал это имя в список мести.

– Это ещё не все предатели. – Дядя посмотрел мне в глаза. – Но ты дашь мне клятву, что не будешь им мстить.

Я почувствовал, как во мне начинает бурлить холодная ярость.

– Не мстить? За смерть мамы, сестёр, отца, брата? Дядя, ты в своём уме? Я должен их простить и подставить другую щеку? Зачем ты вообще тогда о них заговорил?

– Они слишком сильны, Миша. Полезешь мстить и сдохнешь ни за грош. А говорю про них, чтобы ты не доверился им в будущем и не пропал от их подлости.

– Дядя, я должен знать.

– Поклянись, что не будешь мстить.

«Дай ему слово, – хмыкнул Захребетник. – Мстить буду я, а ты лишь смотреть».

– Обещаю, что не трону их пальцем и буду держаться подальше. Кто они?

Дядя пожевал губами и сказал одно слово:

– Бельские.

Младшая ветвь нашего рода. Любимые родственники, которых родители всегда с радостью принимали у нас в усадьбе. С молодыми Бельскими брат водил близкую дружбу, а мне они не слишком нравились. Я даже не вспомнил о них, когда решал, куда мне податься после того страшного дня.

– За что они так?

– Не знаю, – дядя передёрнул плечами. – Но насколько я изучил людей, причина всегда в деньгах и власти. Меня твой отец не посвящал, какие с ними дела ведёт, но наверняка там был денежный интерес. Теперь уже не узнаешь – в голову к старшему Бельскому, не помню, как его, не залезешь. Но в тот день он проводил какой‑то ритуал недалеко от вашей усадьбы.

– Он заблокировал наш исток, – щёлкнуло у меня, и непонятные моменты из воспоминаний встали на своё место. – Чтобы лишить отца силы?

– Подозреваю, что да.

Я закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул. Вот, значит, как? Что же, я запомнил виновных. И заставлю Захребетника выполнить договор. Всех, до последнего человека!

«А в голову Бельскому мы обязательно заглянем, – кровожадно ухмыльнулся Захребетник. – Есть кой‑какие средства, чтобы разговорить человека».

– Ещё один момент, Миша. У вас должны быть родовые счета в банках. И средства на них лежат очень немаленькие. Тебе стоит заняться их поиском.

– Угу.

Продолжая думать о мести, я кивнул, не задумываясь над сказанным. Зато Захребетник отреагировал на слова дяди с энтузиазмом.

«Вот это очень хорошо! Деньги нам понадобятся обязательно. Можешь не запоминать, – он усмехнулся, – я всё равно потом напомню. Кстати, что‑то старик бледновато выглядит. Ты бы вывел его прогуляться, свежим воздухом подышать».

Так я и сделал. Разговор всё равно закончился сам собой, и обсуждать больше было нечего.

* * *

Развеяться дядя был не прочь, но гулять не захотел. Вместо этого он велел отвезти себя к Коршу. Швейцар на входе в губернское управление встал навытяжку, увидев мундир дяди, и рявкнул во всё горло:

– Добро пожаловать, ваше высокородие!

Дядя сдержанно кивнул, но я заметил, что старику приятно такое обращение, он явно скучал по службе.

В кабинет к Коршу нас пригласили без задержки. А сам он вышел из‑за стола и поспешил навстречу дяде.

– Не удержался‑таки, Сыч! Решил лично проверить, как я твоего родича устроил?

– Я просто в гости, Коршун. Почему бы и не навестить ученика? Или ты не рад меня видеть?

Слушая их разговор, я всё больше убеждался, что у этих двоих была очень бурная молодость. Значит, Корш ученик дяди? Ещё бы узнать, чему именно дядя его учил. Или это образное выражение? И точно так же лет через двадцать уже Корш будет называть меня учеником.

«А мне интересно, – не мог не влезть Захребетник, – Сыч и Коршун – это дружеские клички или официальные оперативные псевдонимы?»

Оба статских советника, один в отставке, другой действующий, сыпали незнакомыми именами и названиями, посмеиваясь одним им понятным шуткам. Пока наконец Корш не обратил внимание на меня.

– Что, Сыч, отпустим молодое дарование? Что он мается, всё равно наших разговоров не понимает.

– Иди, Миша, – кивнул дядя. – Завтра к обеду приезжай, проводишь меня на поезд.

– А мы с тобой, – донеслось до меня, когда я выходил из кабинета, – ко мне сейчас поедем. У меня для такого случая как раз припасена бутылочка…

Я улыбнулся и закрыл дверь. Пусть пообщаются, дяде это будет в радость.

* * *

На следующий день я провожал дядю на поезд и старался не показать накатившую грусть.

– Жаль, что ты так быстро уезжаешь.

– Привыкай быть один, – дядя после посиделок с Коршем выглядел слегка помятым и мрачным. – Мне не так много осталось.

Он тяжело посмотрел на меня, заметил печаль во взгляде и смягчился.

– Всё будет хорошо, Миша. У тебя всё впереди: и карьера, и семья. Кстати, Корш хочет сделать тебе интересное предложение.

– Какое?

– Он сам скажет. Хорошо подумай, принимать его или нет. Указывать тебе я не буду, но даю тебе слово: Коршу можешь верить. Он человек надёжный, не обманет. И за людей своих стоит горой, никого не бросает.

Дядя обернулся, будто проверяя, что поезд не уйдёт без него, и продолжил:

– Но если согласишься на его предложение, то не забывай, кто тебя двигал. И покровителя не меняй – предателей никто не любит. Верность в нашем деле ценится на вес золота. Понял?

Я кивнул.

– Вот и молодец. Всё, пойду я в поезд: долгие проводы – лишние слёзы.

Мы обнялись, и старик зашёл в вагон. Уже на лесенке он обернулся.

– Поедешь в отпуск на воды, заезжай, проведай старика. И писать не забывай!

Он махнул рукой и исчез в вагоне. А через пять минут состав тронулся, снова оставляя меня в одиночестве.

«Вот ты неблагодарный! – возмутился Захребетник. – Я, между прочим, всегда с тобой».

«Увы, увы, от тебя даже в ванной комнате не скроешься».

«Очень надо за тобой подглядывать, – фыркнул он. – Да и что я там не видел?»

Я вздохнул и не стал продолжать бесполезный разговор. Лучше поеду на службу, помогу Саратовцеву, а то он скоро там ночевать будет.

* * *

В субботу утром я снова оказался на вокзале. Провожать Зубова прибыл едва ли не весь его полк. И не поленились ведь подняться! А помимо сослуживцев явились компаньоны Григория по кабакам, карточным столам и разного рода увеселительным заведениям. Процессия из экипажей заняла всю улицу. Извозчик нам гордо сообщил, что «этаким манером» не провожали даже губернатора.

Отмечать проводы зубовские товарищи начали ещё по дороге. Моё присутствие, на которое так рассчитывал Зубов, удержало их лишь от того, чтобы поить его самого, себе провожающие ни в чём не отказывали.

Из экипажей то и дело доносились хлопки – вылетали пробки из бутылок с шампанским, заставляя прохожих шарахаться. Зубов, едущий во главе процессии, завистливо вздыхал.

Дорога до вокзала заняла около часа, и большая часть тех, кто ехал в кавалькаде, к моменту прибытия находилась уже изрядно навеселе. Меньшая часть тоже была навеселе, но пока не изрядно. Трезвых осталось двое, Зубов и я. Зубов по‑прежнему соблюдал обет трезвости, который вынужден был дать, а я не пил из солидарности с ним. Должен же быть в компании хотя бы один трезвый провожающий. Дабы проконтролировать тот факт, что мы провожаем того, кого надо, туда, куда ему надо.

«Да о чём тут думать, – загоготал Захребетник. – Адрес давно известен! Третья улица Строителей, дом двадцать пять, квартира двенадцать. А кого отправлять, то уже вопрос десятый».

Естественным образом сопровождать Зубова в его метаниях по вокзалу пришлось опять‑таки мне. Погрузить в багажный вагон пушку и парадный портрет оказалось непростым делом. Сначала следовало взвесить и измерить багаж, затем оплатить в кассе его провоз согласно прейскуранту, получить квитанцию об оплате и уже с этой квитанцией сопровождать груз к багажному вагону. На вопрос Зубова, нельзя ли отдать квитанцию носильщику, строгий седой кассир категорически ответил:

– А ежели вы по прибытии багажа в пункт назначения чего‑то не досчитаетесь? Кто отвечать будет, носильщик?

– Да почему же не досчитаюсь?

– Да мало ли что! Всякое бывает. Мы, конечно, стараемся ворьё на вокзал не допускать, но за всеми разве уследишь?

– Хотел бы я посмотреть на того вора, который решит незаметно утащить чугунную пушку и парадный портрет, – фыркнул я.

– А вы не смейтесь, ваше благородие, – насупился кассир. – Ворьё, оно такое. Давеча вот в саду купца Савраскина мраморную чашу в три обхвата от фонтана отломали и унесли, чуть не средь бела дня! А у него там и сторож, и две собаки злющие. А у нас тут вокзал, к каждому носильщику сторожа с собакой не приставить. Так что порядок такой, что своё имущество надобно сопровождать до багажного вагона и следить за погрузкой самолично. После, как погрузят, они вам на квитанцию печать поставят.

Ну, что тут сказать. Хорошо, что приехали мы за два часа до отправления! Другое дело, что провести это время Зубов планировал совершенно иначе, но тут уж человек предполагает, а располагает известно кто. Теперь уже, после всех проволочек с багажом, времени оставалось не так много.

Носильщик, одетый в униформу, толкал тележку с погруженными на неё пушкой и замотанным в холстину портретом, мы с Зубовым шагали следом. «Чистую» благородную публику, пассажиров первого и второго класса, мы уже миновали, нарядные синие и золотисто‑жёлтые вагоны остались позади. Мы шли мимо зелёных вагонов третьего класса. Впереди были ещё серые – четвёртый класс, и лишь в самом конце состава находился багажный вагон.

Носильщик покрикивал, люди на платформе расступались. Эта публика, в отличие от «первоклассных» пассажиров, ротозейничать не стеснялась. При виде пушки люди изумленно открывали рты и показывали на неё пальцами. Мальчишки свистели, бабы крестились, какая‑то толстуха с перепугу уронила корзину, из которой высыпались и раскатились по платформе яблоки.

– Ну чего вы глядите! – увещевал толпу носильщик. – Орудиев не видали? Прочь с дороги, а то вот сейчас как стрельнет!

Люди поспешно расступались.

– Надо было пушку тоже в холстину замотать, – сказал я.

– Шутишь? – отозвался Зубов. – Разве же тогда мы бы произвели такой фурор?

Он горделиво приосанился.

– Григорий Николаевич! – донёсся до нас запыхавшийся женский голос.

Мы обернулись.

По платформе, подобрав юбку, бежала дама в розовом платье. Бегать ей определенно приходилось нечасто. Дама запыхалась, раскраснелась, её пышная грудь вздымалась, а из причёски выбились пряди волос. Дама прижимала к себе изящную плетёнку.

Глава 4
Дама с собачкой

– Григорий Николаевич! Ах, как я рада, что успела вас застать!

Дама сияла счастливой улыбкой.

– Приветствую, – сказал Зубов. Как мне показалось, несколько растерянно. И склонился в учтивом поклоне.

– Я ненадолго, – тяжело дыша, проговорила дама. – Вы ведь понимаете, как нелегко мне было вырваться! Но я не смогла, просто не смогла позволить вам уехать, не услышав от меня нежных слов прощания!

– Весьма признателен, – пробормотал Зубов. – Право, это очень мило с вашей стороны. Только я сейчас, видите ли, несколько занят. Поезд скоро отходит, а мне надо проследить за погрузкой багажа, – он кивнул на тележку. – Прощальные подарки товарищей.

– О да, я очень хорошо понимаю ваших товарищей! Как же можно отпустить такого человека, как вы, не вручив ему памятного подарка? Вот! Это вам от меня. – Дама, встав на цыпочки, приблизила губы к уху Зубова и томно прошептала: – На память о наших встречах!

После чего вручила Зубову плетёнку. Тот заглянул внутрь. И с некоторым ошалением вытащил нечто, показавшееся мне поначалу большим комком пушистой рыжей шерсти.

Нечто зевнуло, продемонстрировав нежно‑розовую пасть с острыми белоснежными зубами. Затем угольно‑чёрные внимательные глаза посмотрели на Зубова. Так, словно их обладатель решал, стоит ему доверять Григорию или нет.

– Ну разве не прелесть? – всплеснула руками дама. – Рыженький, в тон ваших усов! Я долго думала, что вам подарить, и решила, что такой подарок будет самым чудесным напоминанием обо мне!

Дама чмокнула щенка во влажный чёрный нос. Пролепетала:

– Прощайте, Григорий Николаевич, я всегда буду помнить о вас, – так же нежно поцеловала в щёку Зубова, развернулась и убежала.

Зубов остался стоять, держа в руках щенка.

– Ну и что это такое было? – передразнил Зубова я. Эту фразу он произнёс, когда из нашей квартиры вылетела «бросившая» меня просто Мария.

– Да чтоб я знал, – пробормотал Зубов.

– Ну, кто это хотя бы?

– Да представления не имею! Какая‑то дама.

Я фыркнул.

– Вижу, что не кавалер. А имя у дамы есть?

– Наверняка. Но я его, хоть убей, не помню. Был бы пьян – может, вспомнил бы. А с трезвых‑то глаз… – Зубов озадаченно почесал в затылке.

Щенок у него в руках вдруг заёрзал. Я сообразил, что сейчас может произойти, раньше, чем Зубов. Схватил его за руки и вытянул их вперёд. Лужа, которая должна была оказаться у Зубова на мундире, вылилась на платформу.

– Чёрт знает что! – объявил Зубов. – Миша, забери его!

Он попытался всучить щенка мне.

– Бог с тобой, – открестился я. – Куда мне собаку? Меня целыми днями дома не бывает.

– А мне куда?

Зубов беспомощно смотрел на щенка. Тот, подумав, лизнул ему руку и одобрительно завилял хвостом.

– Носильщик, – напомнил я. – Уже вон где!

Пока мы общались с неопознанной дамой, носильщик успел уйти далеко, он уже подходил к багажному вагону. Мы бросились догонять.

– А это что? – изумленно спросил проводник багажного вагона, когда вслед за пушкой и парадным портретом Зубов как ни в чём не бывало всучил ему плетёнку с щенком.

– Как что? – возмутился Зубов. – Багаж!

– Но в квитанции собака не значится…

– Как это не значится? – Зубов заглянул в квитанцию. – Вот, видишь, русским языком сказано: парадный портрет в золочёной раме. Или ты, может, неграмотный?

– Грамотный, как же неграмотный, – обиделся проводник, крепкий румяный детина. – Вижу, про портрет написано. И что же?

– То, что на портрете я изображен с собачкой в руках! Стало быть, собачка – часть портрета. Что тут непонятного?

Проводник от изумления потерял дар речи. Зубов попытался было удалиться, но проводник оказался не лыком шит. Опередив нас буквально на мгновение, он заслонил выход из вагона своей могучей фигурой.

– Так не пойдёт, ваше благородие, – категорически объявил он. – Как там чего на портретах изображается, это мне неведомо, но ежели собачка у вас предмет от портрета отдельный, то и в квитанции она должна быть предмет отдельный. А то непорядок.

– Это что же мне теперь, обратно в кассу топать через всю платформу? – взъярился Зубов. – Да ты в своём ли уме? Тебе такое дело доверяют, бесценной породы собачку доставить в столицу, а ты нос воротишь⁈

– Погоди, Григорий, не кипятись, – остановил его я. Повернулся к проводнику. – Есть у тебя карандаш?

– Конечно. Как не быть. – Проводник протянул мне чернильный карандаш.

Я взял квитанцию и дописал внизу: «Собачка рыжая в корзине – 1 шт.».

«Дама сдавала багаж, – заржал Захребетник. – Картину, корзину, картонку и маленькую собачонку! Дама у нас, конечно, так себе – с усами, – зато остальное сходится».

– Теперь всё в порядке?

Я вернул карандаш проводнику. Вместе с полтиной, которую сунул ему в руки догадливый Зубов.

– Теперь другое дело, ваше благородие! – обрадовался проводник. – Не извольте сомневаться, доставим вашу животную в целости и сохранности.

Зубов похлопал его по плечу и наказал не жалеть для собачки овса, он на ближайшей станции проверит. Проводник пожелал Зубову счастливого пути, и мы пошли обратно.

Билет Зубов взял во второй класс. Для того чтобы вернуться к его вагону, нам предстояло вновь пройти вдоль всего состава.

Народу на платформе было по‑прежнему много. Люди обнимались, прощались, садились в вагоны и махали друг другу сквозь оконные стёкла.

Я почувствовал подступающую грусть.

Зубов уезжает. Дядя, едва мы успели встретиться, уехал. Даже не поговорили толком. Мария, не к ночи будь помянута, и та уехала! Вот уж по ком я скучать не буду, боже упаси, но сам факт? Все куда‑то едут. Даже щенок, так ловко подброшенный Зубову неизвестной дамой! А я остаюсь…

Мы миновали уже половину платформы, когда раздался дальний паровозный гудок.

– Проходящий из Орла, – солидно прокомментировал кто‑то. – Завсегда в этот час идёт, строго по графику!

Движение толпы как‑то само собой прекратилось. При такой заполненности платформы предосторожность вполне разумная. Кто‑нибудь неловко отскочит, пропуская тележку с багажом, толкнёт другого, а тот не дай бог оступится да свалится на рельсы, прямо под проходящий поезд.

Мы с Зубовым тоже остановились. Поезд приближался. Внимание людей, толпящихся на платформе, переключилось на него. И было на что посмотреть! Новенький, современный, разработанный по самым передовым технологиям локомотив работал без угля, на одном только малахириуме.

Привычной трубы у паровоза не было. А соответственно, не летела сажа, из‑за которой обычные паровозы окрашивали в чёрный цвет. Круглый котёл был зелёным, с малахитовыми разводами, фары обведены золотом. Излишки пара стравливались через позолоченные трубы по бокам от котла, а в центре сверкал герб: двуглавый дракон.

Паровоз дал ещё один гудок – теперь уже, из‑за близкого расстояния, такой громкий, что у меня зазвенело в ушах. Из труб повалил пар. Уже можно было разглядеть во всех подробностях и котёл, и герб, и фары! Я залюбовался.

– Красавец, – откликнулся на мои мысли Зубов. – Загляденье! И не дымит, не то что прежние.

Мы подождали, пока грохочущий состав пронесётся мимо.

Потом двинулись было дальше, когда позади вдруг раздался визгливый бабий крик.

– Ох, батюшки! Прямо на рельсу упал, болезный! Сейчас его паровоз переедет.

– Да как же переедет, дура, – осадил тётку мужской бас. – Паровоз только что мимо прошёл, теперь уж другого долго не будет.

Мы обернулись. На рельсах лежал человек.

– Пьяный, должно быть, – предположили в толпе.

– Эй, мил человек! Вставай. Чего разлёгся?

– Али, думаешь, в баню пришёл? Веника дожидаешься?

В толпе засмеялись. Человек не шевелился. Это мне не понравилось, я нахмурился.

– Гриша, ступай к своему вагону. Тебя там провожающие дожидаются.

– А ты?

– Тоже скоро приду.

Я спрыгнул с платформы на рельсы и подошёл к лежащему.

«Вот те раз», – прокомментировал Захребетник.

Голова человека оказалась странно вывернута. Люди, стоящие на платформе, не могли этого рассмотреть и пока ещё ничего не понимали.

«Виском о рельсы, – определил Захребетник. – Высота небольшая, но ему хватило, умер мгновенно. Не повезло. Что тут ещё скажешь».

Я присел над лежащим. Натянул на руки перчатки, с некоторых пор всегда носил их с собой.

– Что там с ним, Миша? – нетерпеливо окликнул Зубов. Он, разумеется, никуда не ушёл. – Пьян мертвецки?

– Угу. Мертвее некуда.

Я перевернул упавшего на спину. Голова его запрокинулась, глаза были открыты. Он смотрел в небо остановившимся взглядом.

На платформе наступила тишина, а потом завизжала женщина. Крик тут же подхватила ещё одна.

– Тихо! – прикрикнул я. – Григорий, будь добр, отправь кого‑нибудь за полицией. Ну, или кто тут у них за порядком следит. Не лежать же ему на рельсах.

«Погоди с полицией, – вмешался Захребетник. – Что‑то не нравится он мне».

«Знаешь, если бы ты признался, что тебе нравятся трупы, я бы насторожился…»

«Да погоди, говорю! Неужели ты не чуешь?»

«Что?»

«То, что от него магией разит за версту!»

Захребетник перехватил управление и нацепил на нос регента. Мир вокруг окрасился в серые тона, зато грудь покойника в буквальном смысле слова озарило сияние.

– Ого! – вырвалось у меня.

Захребетник был прав. Магией от незнакомца действительно разило. Я расстегнул его сюртук. Отметил про себя, что одежда куплена в магазине готового платья, однако сукно неплохое, а из кармана для часов свисает серебряная цепочка. Покойник не роскошествовал, но и не нищенствовал. Такие обычно путешествуют в третьем классе.

Я полез во внутренний карман сюртука. Извлёк бумажник и паспорт. Портсигар. По виду серебряный, но слишком лёгкий, скорее всего, крашеное олово. И всё. Других вещей в карманах не было, а среди тех, что я извлёк, не оказалось ни одной магической. Однако покойник упорно продолжал светиться.

Захребетник вздохнул.

«Всему тебя учить надо! Подкладку сюртука оторви… Да не с этой стороны! С правой».

Я надорвал подкладку. И тут же пальцы наткнулись на какой‑то металлический предмет. Я дёрнул сильнее, расширив прореху, и вытащил металлическую шкатулку. Небольшую, плоскую, но очень тяжёлую.

«Свинец, – определил Захребетник. – Умно! Отлично экранирует магию. Без меня фиг бы ты догадался регентом на него посмотреть, так и прошёл бы мимо… Открывай!»

«Как? Тут даже замка нет».

Крышка шкатулки прилегала к краю так плотно, что даже булавку не просунуть. И была совершенно гладкой, ни намёка на то, что где‑то здесь присутствует запирающий механизм.

«Хм‑м, – прокомментировал Захребетник. – Всё интереснее и интереснее».

Моя ладонь провела по краю крышки. Я почувствовал покалывание в пальцах и то, как нагрелся под ними свинец. Но шкатулка открываться не спешила.

«Скажите пожалуйста! Какие мы гордые, – возмутился Захребетник. – А ничего, что я этими руками дверь в хранилище малахириума открыл?»

Шкатулка нагрелась ещё больше. Из‑под крышки, с той стороны, где она примыкала к корпусу, посыпались магические искры, прямо мне на пальцы. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть. И вдруг крышка подалась вверх. Резко, как будто по ней ударили изнутри.

Удар был таким сильным, что крышку оторвало. Я посмотрел на мелкие зазубрины в том месте, где должны были находиться петли.

«А чё она? – немедленно занял оборонительную позицию Захребетник. – Ну, пережал маленько. Бывает… Зато смотри, что нашли».

В шкатулке лежал каменный брусок. Просто кусок необработанного камня, занимающий собой всё пространство – видимо, его отпилили от большой глыбы строго по размеру.

Я перевернул свинцовый ящичек, и камень оказался у меня в руках. Зелёного цвета, похожий на малахит, но без его завораживающих разводов. Да и в принципе с этим куском что‑то было не так. Например, магия, которую он излучал. Магию малахита я чувствовал совершенно иначе. А эта и не настолько сильная – куском малахита такого размера можно десяток паровозов разогнать, – и в принципе какая‑то другая.

«Ничего не понимаю, – озадаченно проговорил я. – Что это?»

«Я тоже ничего не понимаю, – проворчал Захребетник. – Магия есть, но мне она не нравится. Я такое не ем».

«Мне это тоже категорически не нравится. Нужно вызывать Корша».

– Что тут стряслось, ваше благородие? – К краю платформы пробился человек в мундире железнодорожника.

– А вы кто?

– Дежурный смотритель, Зеленчук моя фамилия. Их благородие говорят, убился кто‑то?

Рядом с Зеленчуком стоял Зубов.

– Коллегия Государевой Магической Безопасности, – сказал я. По случаю торжественных проводов был без формы, но удостоверение по привычке носил с собой. Показал его смотрителю. – Вот что, Зеленчук. У вас же тут есть телефон?

– Есть, а как же! И у начальника станции в кабинете есть, и…

– Тогда беги звонить, – перебил я. – Прежде всего в Губернское Управление Ивану Карловичу Коршу. Скажешь, что Михаил Дмитриевич Скуратов просит его срочно прибыть сюда. Дело безотлагательное. Понял?

– Понял, ваше благородие.

– А по дороге полицию позови. Зевак надо разогнать. Не хватало только, чтобы ещё кто‑нибудь на рельсы упал. Всё ясно?

– Ясно, ваше благородие. А с ним‑то чего? – Зеленчук посмотрел на мертвеца.

– Ему ты уже ничем не поможешь. Ступай.

«Поскользнулся, упал, – посетовал Захребетник. – Жаль, что уже не очнётся – ни с гипсом, не без! Вот уж с кем я бы не отказался побеседовать».

«Да уж…»

– Мишань, – окликнул меня Зубов.

Я поднял голову.

– Чего?

– Так я не понял – ты всё ещё меня провожаешь? Или уже на службе?

Я вздохнул.

– У меня, Гриша, такая служба, что я всегда на ней.

* * *

С Зубовым мы попрощались, его поезд отходил через пять минут. Григорий пообещал, что помашет мне из окна вагона, когда поезд тронется, и отправился к толпе провожающих.

Зубов сообщил мне свой адрес, в Москве он собирался вернуться на квартиру, где жил до отъезда. Мы договорились, что будем друг другу писать, но я с грустью подумал, что едва ли когда‑нибудь соберусь это сделать. А уж у Зубова в руках письменных принадлежностей вовсе никогда не видел.

Если доведётся, встретимся снова. А нет – ну, значит, не судьба.

В иной ситуации я бы от таких мыслей на какое‑то время впал в меланхолию, но сейчас мне было категорически не до того. Человек, погибший на путях, оказался чрезвычайно загадочной личностью. Если верить паспорту, Иванов Пётр Петрович, мещанин, уроженец города Чебоксары. При себе у него был билет в вагон третьего класса на тот же поезд, каким уехал Зубов.

«Удивительно редкое имя, – прокомментировал Захребетник. – Наверняка настоящее! А ты уверен, что его не толкнули?»

Такой уверенности у меня, разумеется, не было. Я быстро провёл опрос свидетелей. Пассажиры поезда уже уехали, но провожающих, по счастью, тоже оказалось немало.

Иванов, по их словам, на платформе был один, его никто не провожал. Замотанная в тёплый платок торговка, держащая в руках лоток со знаменитыми тульскими пряниками, сказала, что буквально за минуту до происшествия между ней и упавшим произошёл конфликт. Иванов закурил, дымил прямо на неё, и тётка потребовала, чтобы он отошёл в сторону.

Спорить с визгливой бабой Иванов не стал. Отошёл к краю платформы, и в этот момент показался проходящий поезд. Все смотрели на него, на какое‑то время шевеление толпы прекратилось, а потом, когда поезд уехал, толпа зашевелилась вновь. Иванов, стоящий у края, споткнулся и упал на рельсы.

– Да как же это так? – спросил я. – Ни с того ни с сего, стоял‑стоял, а потом вдруг взял да упал?

– Да где же ни с того ни с сего, когда на яблоке споткнулся, – солидно прогудел пожилой мужчина в одежде мастерового. – Аннушка, соседка наша, яблоки рассыпала, они по всей платформе раскатились. Что‑то сама подобрала, что‑то люди подняли, а что‑то не заметили. В такой толчее немудрено. А этот бедолага, царство ему небесное, возьми да споткнись.

– Всё верно он говорит, – вмешался парень‑семинарист. – Этот господин на яблоке споткнулся! Я тоже видел.

«А я видел, как рассыпались яблоки, – вспомнил я. – Ещё когда мы багаж сдавать шли».

Захребетник хмыкнул.

«Ну, не всем же Аннушкам масло проливать. Некоторые особо талантливые яблоки рассыпают… Н‑да, версия, что специально столкнули, мимо. Выходит, он действительно сам упал, не повезло. Давай‑ка глянем, что там у него в багаже».