Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 128 страниц)

Глава 19
Бабушка с внучками

Вечером, возвращаясь со службы, я ещё издали увидел, что наш двор полон народу. В дом зубовские друзья не заходили. Как выяснилось вскоре, все они уже собрались и ждали только меня, чтобы отправиться в кабак чествовать героя.

История о том, как Принцесса задержала посыльного, привела Зубова в неописуемый восторг. Он, хоть сам в этом событии не участвовал, не уставал рассказывать о любимице снова и снова, каждый раз добавляя подробностей. Мне стоило немалых усилий уговорить друга не тащить Принцессу с собой в ресторан.

– Ты уже снова пьёшь? – спросил я, усаживаясь рядом с Зубовым в извозчичью пролётку. – Уже можно?

– Я? – удивился Зубов. – Нет, что ты! Я о том, что награждён, узнал раньше, чем письмо принесли. Нынче утром полковник меня к себе вызвал. Поздравил и намекнул, что теперь уж присвоение нового звания не за горами. К Рождеству – быть мне ротмистром! Поэтому пить пока, сам понимаешь, нельзя. Надо держать марку. Демонстрировать образцовое поведение.

– А зачем же мы тогда в кабак едем?

– Как «зачем»? Праздновать.

– Без шампанского?

– Ну, это я без него. А друзья‑то мои ни в чём не виноваты. У них, понимаешь, торжество! Товарищ героический поступок совершил. Как же можно такое событие не отметить?

В экипаже, едущем впереди, хлопнула пробка. На мостовую хлынула пена.

– Ура Григорию Зубову! – заорал кто‑то, выпрямившись в пролётке в полный рост.

Крик подхватили в других экипажах.

– Экие негодники, – растроганно крутя ус, пробормотал Зубов. – Ну сам посуди, Миша! С такими друзьями – разве же можно не праздновать?

– И в самом деле, – согласился я. – Никак нельзя!

В ресторане чествования Зубова продолжились. Помимо него, пили за Принцессу. Которую зубовские друзья называли сначала гончей, затем борзой, а потом почему‑то сенбернаром. Шампанское лилось рекой. Приехали цыгане.

Я уступил управление телом Захребетнику в обмен на обещание, что утром на службе буду бодрым, свежим и без похмелья. А Захребетник, оказавшись в своей стихии, полностью погрузился в удовольствия. Он дул шампанское, отплясывал с цыганками, показывал товарищам Зубова карточные фокусы и палил из дуэльного пистолета по пустым бутылкам.

А Зубов демонстрировал чудеса стойкости. Несмотря на сыплющиеся со всех сторон уговоры, вроде «один бокал не считается!», к шампанскому он не прикасался. Пил сначала морс, затем объявил, что от морса устал и перешёл на лимонад.

Я к этому моменту, влекомый Захребетником, выбежал на улицу, чтобы принять участие в пальбе по бутылкам. А когда вернулся с победой, понял, что случилось страшное.

– Что же вы наделали⁈ – долетел до меня крик, исполненный скорби. – Что же вы натворили?

Зубов возвышался над столом с пустым бокалом в руке. И смотрел на бокал так, словно оттуда только что выползла змея.

– Григорий! – Я бросился к Зубову. – Что случилось?

– Кто⁈ – не слушая меня, взревел Зубов. – Кто это устроил⁈

– Да что устроил‑то? – Я пока ничего не понимал.

– Григорий Николаевич не тот бокал схватил, – пробормотал молодой корнет, стоящий у стола. – По ошибке. Думал, что там лимонад, а там…

– У‑у‑у, – протянул я. – Гриша, ну не расстраивайся! Один бокал и в самом деле ничего не значит. Что такое один бокал, ну? Ты его даже не заметишь.

Зубов смотрел на меня, будто не видя. Взгляд его туманился.

– Скажи, Миша… – горько пробормотал он. – Скажи мне, как лучший друг!

Зубов замолчал, не договорив.

– Что? – Я уже начал за него тревожиться. – Что тебе сказать?

– Скажи… Какого чёрта я не пил⁈ – крикнул Зубов. – Восемьдесят семь дней не пил!

С этими словами он схватил со стола открытую бутылку шампанского и приложился к горлышку.

* * *

Вся мощь гусарской удали ударила Зубову в голову, и он окунулся в безудержный кутёж. Где‑то через полчаса кабак стал ему скучен, и он решил сменить дислокацию. Причём одна часть его друзей требовала отправиться «в нумера», а другая – посетить какую‑то новомодную ресторацию.

Дожидаться, когда они решат, в каком порядке посещать злачные заведения, я не стал. И тихонько сбежал с этого праздника жизни. Зубов взрослый мальчик, сам разберётся, как себя вести, а мне завтра утром на службу идти. Да и в компании военных меня не считали своим, и общих тем для разговоров у нас не нашлось.

Время было не слишком позднее, погода стояла безветренная, с лёгким морозцем, и я отправился домой пешком. Яркий свет фонарей освещал улицы, на домах уже начали развешивать гирлянды и украшения к Рождеству и Новому году, а по тротуарам гуляли прохожие. Так что настроение у меня было самое что ни на есть умиротворённое. Вот только Захребетнику вдруг захотелось пообщаться, и он разрушил всё очарование от прогулки.

«Это ж‑ж‑ж явно неспроста».

«Что, прости?»

Периодически Захребетник выдавал непонятные фразочки, будто специально пытаясь меня ошарашить. Да и не меня одного, кстати. Он и вслух, бывало, отпускал странные комментарии, заставляя коллег удивлённо смотреть на меня.

«Говорю, зря никто жужжать не станет, если он не пчела. Коли нефрит пошёл по рукам всякой мелочи, значит, что? Значит, это целая сеть, имеющая постоянный канал завоза нефрита в Россию. Правильно?»

«Вроде да».

«И кусочек этого канала мы с тобой видели: тот мертвец с Тульского вокзала, что на яблоке поскользнулся. Но нефрит у него был в виде плиток, а не кубиков. Получается, что где‑то кто‑то его пилит, фасует и запускает в сеть распространения».

«И что из этого следует?»

Ответить Захребетник не успел.

– Сударь, – раздался надтреснутый голос, и меня за рукав схватила старческая ладонь. – Не поможете мне перейти на ту сторону дороги? Буду вам очень признательна.

Я обернулся и увидел старушку. Вероятно, небогатую дворянку: одета она была в старое, но элегантное пальто и меховую шляпку с прицепленной вуалью.

– Конечно, сударыня, – ответил я ей в тон, – буду рад вам помочь.

Она оперлась на мою руку, и я повёл её через дорогу.

«Не нравится она мне. – У Захребетника случился приступ паранойи. – Очень подозрительная старушенция».

«Ой, ну прекрати! Дай тебе волю, ты скоро детей начнёшь подозревать в заговоре против государя».

«Детей – вряд ли, а вот всяких гимназистов и студентов я бы на карандаш взял».

Мы перешли через проезжую часть, и старушка улыбнулась.

– Благодарю вас, молодой человек. Мне, право, неловко вас просить, но если у вас есть пять свободных минут, не могли бы вы помочь мне дойти до дому? Ступеньки на крыльце такие скользкие, а я, боюсь, слишком стара, чтобы с них падать. Это здесь, рядом, вон в том переулке.

«Ага, что я говорил! Она тебя заманивает!»

«Прекрати. Ещё скажи, что она достанет нож и попытается меня ограбить».

Я не стал отказывать бедной женщине. Проводил её в соседний переулок и помог подняться на крыльцо доходного дома. Как мне показалось, льда на ступеньках там не было, и старушка просто перестраховывалась. Открыв дверь, я завёл её в парадную, пустую и гулкую.

– Ах, спасибо, молодой человек! Вы меня крайне выручили, и в благодарность я хочу угостить вас чаем с вареньем.

– Нет, благодарю покорно. Я тороплюсь…

– Я настаиваю.

Голос женщины резко изменился, и в нём лязгнул металл, будто из ножен вытащили саблю. И в тот же момент мне в бок упёрлось что‑то твёрдое. Я опустил взгляд и увидел, что это ствол револьвера.

«Ага! – возликовал Захребетник. – Я же говорил! Вот тебе и безобидная старушка. Ну что, кто был прав?»

– Увы, но куда бы вы ни торопились, вас там не дождутся, молодой человек, – старуха усмехнулась. – Раз вы брезгуете моим чаем, вам придётся немного прогуляться с моими «внучками». Кое‑кто очень хочет с вами поговорить.

Из‑за парадной лестницы появились два мордоворота с оружием в руках. Если эти детины с лицами бывалых каторжников «внучки» старухи, то кто же она сама? Я потянулся к магическому резерву, чтобы зачерпнуть силу. Если быстро поставить щит, ствол отбросит от тела, и старуха не успеет выстрелить в меня.

«Спокойно, не дёргайся, – Захребетник остановил меня. – У меня всё под контролем. Давай посмотрим, кому мы отдавили любимую мозоль и о чём он хочет с тобой побеседовать».

– Вы поедете с нами, Михаил Дмитриевич, – пробасил один из мордоворотов, протягивая мне наручники. – Наденьте это.

От стальных браслетов даже на расстоянии тянуло кислой магической «юшкой», словно их только что зачаровал неумелый маг.

«Самодельные блокаторы, – тут же выдал Захребетник. – Смешной артефакт – блокирует магию только в кистях рук. Не бойся, у меня для такого случая есть отличный фокус, да и снять их не проблема».

Наручники защёлкнулись у меня на запястьях, и мордовороты указали на дверь. Но прежде чем уйти, Захребетник обернулся к старухе.

– Тебе, карга, эти фокусы ещё отольются.

– Нет, милок. – Она прищурилась и посмотрела дурным взглядом. Отчего у меня по спине побежали мурашки. – Мы с тобой уже не увидимся.

Захребетник покачал головой и ласково улыбнулся:

– Как знать, ведьма, как знать. А колдовство своё прибереги для кого другого, а то надорвёшься.

Старуха зло ощерилась.

– Не учи меня, щегол. Кабы на тебя заказа не было, я бы тебя так прокляла, что ты бы кровью харкал и ноги мне лизал, чтобы лёгкую смерть дала.

– Не сори словами, ведьма, – за каждое спросится. – Захребетник окатил её тяжёлым ледяным взглядом, отчего старуха пошатнулась, сделала шаг назад и схватилась за перила лестницы. – Ночью ходи да оглядывайся – из теней смерть твоя смотрит.

Она закашлялась и отступила ещё на шаг. А Захребетник обернулся к застывшим мордоворотам.

– Ну, что встали, двое из ларца? Везите, куда собирались.

На улице уже ждал экипаж с хмурым кучером на облучке. Мордовороты уселись с обеих сторон от меня, будто боялись, что я сбегу по дороге.

– Никаких фокусов, Михаил Дмитриевич, – предупредил меня левый, а правый демонстративно щёлкнул курком револьвера. – Вам не сбежать, так что не создавайте себе и нам проблемы.

Захребетник осклабился.

– Ох, «внучки», вы даже не представляете, какие проблемы я могу вам устроить. Впрочем, если будете молчать во время поездки, то, может, и останетесь живы.

Мордовороты переглянулись, хмыкнули, но всё же не проронили в пути ни единого слова.

* * *

Проехав через всю Москву, экипаж подкатил к знакомому особняку.

«Опаньки! – обрадовался Захребетник. – Ты посмотри, Миша, куда нас привезли. То нас не пускают туда, то, наоборот, сами приглашают внутрь. Что же, так даже лучше – не придётся гоняться за Тетериным по всей Москве».

«Главное, чтобы нас там не прибили. А то очень похоже, что билет нам выписали в один конец».

«Спокойствие, только спокойствие. Хотели бы убить – уже бы это сделали. А раз сюда привезли, значит, бывшему воеводе что‑то от нас надо. Да и не сможет он мне хоть что‑то сделать».

Захребетник вздохнул и слегка разочарованно добавил:

«Хотя, жаль немного, что это Тетерин. Его бы мы и так достали, а я, честно говоря, надеялся, что нас дёрнули по поводу нефрита. Самим выйти на поставщиков подделок будет сложнее».

Экипаж остановился, и мордовороты выгрузили меня на крыльцо. Взяли под локти и повели внутрь особняка. Там нас уже ждали: четверо хмурых дядек со смутно знакомыми лицами. Кажется, я видел их мельком среди служилых людей моего рода.

«А чего ты ожидал? Тетерин был вашим воеводой, вот и забрал с собой лично преданных людей».

Мордовороты молча передали меня с рук на руки и покинули особняк. А бывшие служилые повели в подвал, также не проронив ни слова. Хотя и бросали на меня взгляды, в которых удивление смешивалось с ненавистью и страхом.

«Узнали. И боятся мести за своё предательство. Правильно делают – я не оставлю нечестивцев без возмездия».

Наручники с меня снимать не стали. Усадили на табуретку перед металлическим столом и зажгли лампу, светящую мне прямо в лицо. А сами встали где‑то за спиной, давя своим присутствием.

«Подвинься, Миша. Беседовать с Тетериным, если он сам соизволит прийти, буду я».

Захребетник перехватил управление и с хрустом покрутил головой, разминая шею. Потёр запястья, сдвинув наручники и, не оборачиваясь, спросил:

– Долго ждать‑то? У меня встреча назначена, не хотелось бы опаздывать.

Ответа не последовало. Но меньше чем через минуту послышались шаги, и в круг света вступила коренастая фигура.

– Добрый вечер, Михаил Дмитриевич.

– Иван Митрофанович! Какая неожиданная встреча! – Захребетник улыбнулся. – Я всё думал, кто это меня так «вежливо» пригласил в гости? А это вы, старый друг рода Скуратовых.

Тетерин сел напротив, разглядывая меня тяжёлым взглядом. Вытащил из кармана трубку и принялся набивать её табаком.

– Иван Митрофанович, вам говорили, что курение очень вредно для здоровья и способствует внезапной смерти?

Глава 20
Немного огня

Тетерин раскатисто захохотал.

– А ты шутник, Михаил Дмитриевич! Никогда такого за тобой не замечал.

– Так мы с вами и не общались почти, Иван Митрофанович. Откуда вам меня знать?

– И то верно. – Тетерин спрятал напускное веселье. – Но всё же кое‑что о тебе мне известно.

– Конечно, вы же были нашим воеводой. – Захребетник растянул губы в улыбке. – Наверняка на каждого Скуратова имели папочку с характеристикой и мелкими секретиками.

– Имел, не буду скрывать. Работа, знаешь ли, такая.

– Работа, говорите? Это когда вы увели служивых людей из усадьбы Скуратовых, оставив её без защиты? И получили за это деньги, на которые купили этот особняк? Хорошая работа, ничего не скажешь.

Глаза Тетерина сузились.

– Знаешь, значит.

– Ага. Одного только понять не могу. – Захребетник подался вперёд и положил руки на стол, звякнув наручниками. – Зачем вы нас предали, Иван Митрофанович? Неужели отец вас мало облагодетельствовал?

– Нет, дорогой мой, – Тетерин усмехнулся. – Вовремя предать – это не предать, а предвидеть. Твой отец оказался слишком зацикленным на старинных догмах и не смог проявить гибкость, когда этого потребовали обстоятельства. Он сам подписал себе смертный приговор, а заодно и всем вам. Если честно, мне не слишком пришлось по душе то, что произошло. Но выбирая между жить с деньгами или умереть рядом с твоим отцом из‑за его глупой упёртости, я выбрал первое.

– Perjurii poena divina, exstium: humana dedecus, – нараспев произнёс Захребетник. – Знаете латынь, Иван Митрофанович? Нет? Не страшно, я переведу: божье наказание за клятвопреступление – смерть; человеческое – бесчестие. Вы поклялись роду Скуратовых в верности и нарушили свою клятву.

Бывший воевода скривился, и Захребетник добавил в голос насмешку.

– Вам‑то бесчестье безразлично, особняк в столице гораздо ценнее. Но вы зря забыли о первом наказании. От него не уйти, не скрыться и не заслониться кровавыми деньгами. Сколько вам заплатили, Иван Митрофанович? Тридцать тысяч серебром?

– Хватит!

Он грохнул ладонью по столу и посмотрел на меня с неприкрытой злостью.

– Думаешь, самый умный? Латынью мне в лицо тычешь, карами грозишь. А о своей жизни не подумал? Я ведь тебя сюда не чай позвал пить.

– Хотели бы убить, – Захребетник пожал плечами, – уже убили бы, а не тащили в этот подвал. Значит, чего‑то от меня хотите, так что я жду, пока вы скажете прямо, а не будете канитель разводить.

Тетерин состроил неприятную рожу.

– Ну, хочешь прямо, будет тебе прямо, умник. Отец твой хоть и был дурак, но деньги считать умел. Не транжирил, как иные, в кубышку всё складывал. Хе‑хе. Ну, а коли она ему не пригодилась, – он подался вперёд и, глядя мне в глаза, сказал: – Ты мне её и отдашь.

– Кубышку? Думаете, у меня сундук с золотом где‑то припрятан?

– За дурака‑то меня не держи, Миша. Сундуки в наше время никто в подвале не закапывает. А вот родовые счета в банках твой отец держал: и в Сибирском, и в Первом Государевом. Если покопаться, то, может, и в Европе где‑то на чёрный день круглая сумма лежит.

«Вот и следы твоего наследства, Миша. Спасибо господину воеводе, что указал нам банки, где надо искать счета. Считай, уже не зря в гости съездили».

«Плевать на деньги! Предатель должен получить по заслугам».

«Спокойно, всё будет».

– Что, мало заплатили за предательство? Теперь ещё и сироту ограбить хотите?

– Почему ограбить? Ты мне сам отдашь, коли живым отсюда выйти хочешь. Да и не буду я всё подчистую забирать, оставлю тебе на жизнь.

Захребетник снова покрутил головой, разминая шею, и лукаво посмотрел на бывшего воеводу.

– Не боитесь государева человека трогать? Ведь за мою смерть с вас спросят.

– Кто же тебя трогает? Слово даю – волос с твоей головы не упадёт, если подпишешь бумаги.

– Слово, говорите. Единожды предавший, кто тебе поверит в другой раз?

– Придётся поверить, – Тетерин усмехнулся, – если на своих двоих выйти хочешь. Не жмись, Миша, жадность до добра не доводит. Калеке без рук и ног деньги нужны только на сиделку. А ты молодой ещё, красивый, найдёшь невесту, детишек заведёшь. Может, ещё в гости ко мне ездить будешь, как к старому другу семьи.

«Да, да, – Захребетник мысленно рассмеялся, – так он нас и отпустит! Из этого подвала ты живой выйти не должен. Какой самоуверенный человек, однако! Вот сюрприз ему будет».

– Что конкретно вы от меня хотите?

Тетерин поднял руку и щёлкнул пальцами. Один из его подручных тут же подошёл и положил передо мной лист бумаги, поставил чернильницу и стальное перо.

– Подписывай – и можешь идти на все четыре стороны.

– Сначала прочту, не возражаете?

Кажется, это была доверенность на управление счетами. Захребетник наклонился, делая вид, что разглядывает строчки текста. А сам прикрыл глаза, и я почувствовал, как в нём пробуждается магическая сила. Он положил руки на край металлического стола так, чтобы касаться его кожей. А в следующий момент мои руки превратились в два электрода, и через крышку стола ударил разряд.

– А‑а‑а‑а!

Тетерин заорал как резаный, волосы у него на голове задымились и встали дыбом. Выпучив глаза, он завалился на спину и грохнулся на пол.

В ту же секунду Захребетник стал падать набок. Хитрым движением кувыркнулся, уходя из круга света. И тут же вскочил, ища взглядом бывших служивых.

Всё же они были профессионалами. Не растерялись, выхватили оружие и попытались взять меня на прицел. Но шансов против Захребетника у них не было никаких.

Из моих глаз ударили тонкие лучи красного света. Яркого до умопомрачения и жгучего, как самый острый перец. Захребетник дёрнул головой из стороны в стороны, перечёркивая лучами фигуры служивых людей. И тут же погасил этот обжигающий свет.

Я с ужасом наблюдал, как тела трёх мужчин распались на части. Точно по тем линиям, где их пересекли жуткие лучи. Ни крови, ни огня, ни звука. Их будто рассекли огромным мечом, и они с глухим стуком развалились сломанными игрушками.

– Фух.

Захребетник тяжело вздохнул и опустился на пол.

– Не люблю этот приём – силы жрёт немерено. Вернёмся домой – сразу два кубика «выпьем».

Он поднял руки, всё ещё скованные, и с недовольством посмотрел на наручники. А потом пальцами сломал стальные дужки и с отвращением отшвырнул от себя.

– Ах‑х‑х‑хр…

Захребетник обернулся и увидел, как в дверь на карачках выползает Тетерин.

– Ах ты гад. Стоять!

Но тот, естественно, не послушал и скрылся на лестнице, передвигаясь на четырёх конечностях.

– Ерунда, догоним.

Когда Захребетник встал и, чуть пошатываясь, направился следом, я почувствовал, что он и правда потратил всё, что мог. Мало того, что резерв силы был почти пуст, так ещё и всё тело гудело, будто я всю ночь разгружал вагоны.

– Врёшь, не уйдёшь.

Он доковылял до лестницы и, тяжело переставляя ноги, стал подниматься по ступеням.

– Дожили. Калека за убогим гонится.

«Какой ты сегодня самокритичный. Может, в следующий раз выберешь что‑то попроще, чем лучи из глаз?»

– Да, переоценил я что‑то резерв. Сам не ожидал, что так выйдет.

Едва мы выбрались на первый этаж и вышли в тёмный коридор, как справа громыхнул выстрел. Пуля взвизгнула, врезавшись в магический щит – Захребетник, какой бы уставший ни был, не забывал о защите.

– На!

Резко обернувшись к стрелку, Захребетник швырнул в него комок пламени. Вот только Тетерин, прятавшийся в темноте, тоже держал щит. Огонь растёкся по нему и выплеснулся на стены. Яркие языки пламени тут же начали охватывать коридор, пожирая обои и картины.

Бывший воевода не стал испытывать судьбу и рванул прочь. На ходу вскинул руку и бросил что‑то магическое вверх. Затрещали перекрытия, и потолок начал рушиться. А пламя загудело и устремилось вверх, превратившись в огненную стену перед нами.

– Уходим.

Захребетник развернулся и трусцой побежал к выходу и через пять минут уже наблюдал за пожаром со стороны.

– Красиво горит.

«Тетерина упустили».

– Найдём, – махнул он рукой. – Зато особняк ему спалили. Мелочь, а приятно.

Добираясь домой, я пребывал в двойственных чувствах. С одной стороны, Тетерин сбежал, и теперь найти его будет сложнее. С другой, он, сам того не желая, дал мне наводку, где искать родовые счета. И непонятно, остался ли я в итоге в плюсе или минусе?

* * *

Утром, собираясь на службу, я поймал себя на мысли, что приезда Корша начинаю ждать уже с нетерпением. Два месяца как я в Москве, скоро Рождество. А от Корша ни слуху ни духу.

Отправляя меня сюда, он не сообщал, когда приедет, но я отчего‑то думал, что это произойдёт скоро. Однако за всё время, что здесь нахожусь, не получил ни письма, ни записки. Я даже не знал, где находится Корш. Всё ещё в Туле или тоже перебрался в Москву?

У меня накопилось столько всего, что хотелось обсудить, появилось столько вопросов! В основном, конечно, касательно нефрита. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: дело это имеет нешуточный масштаб. И затрагивает не одно только наше ведомство.

Тульский адрес Ивана Карловича я знал и московский тоже мог бы раздобыть. Но беспокоить Корша не решился.

Объективно, ничего экстраординарного на службе, слава богу, не происходит. Всё, как выражается Ловчинский, штатно, в рабочем режиме. О противостоянии Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича, поглотившем обоих начальников так, что ни на что другое они не способны, Коршу наверняка известно. Ну и, стало быть, мне тоже не стоит торопить события. Когда появится Иван Карлович, тогда и появится. А пока нужно заниматься своими делами и заботами.

«Правильно! – поддержал меня Захребетник. – Пора заняться настоящим делом! Свести наконец близкое знакомство с какой‑нибудь барышней».

«Я вообще‑то о работе…»

«Да тьфу на тебя! Сколько можно об одном и том же? С Адой Георгиевной ты уже и в театре был, и два раза в синематографе. И что?»

«Что?»

«Да то‑то и оно, что ничего! Хотя по‑хорошему пора дальше двигаться, третье свидание уже. Или вот, например. Изумительная барышня! А ты всё ходишь вокруг да около».

Это я вошёл в управление и увидел Софью Андреевну. Она стояла посреди просторного холла – спиной ко входу, лицом к противоположной стене, – и руководила двумя мужиками в рабочей одежде, которые, взобравшись на стремянки, развешивали бумажные флажки и цветные лампочки.

На стене за ночь успел появиться плакат: «Дорогие служащие! Поздравляем вас с наступающим Рождеством!»

Плакат был украшен ватой, имитирующей снег, и разноцветными осколками ёлочных игрушек, посаженными на клей. Работники пристраивали над плакатом гирлянду из лампочек.

– Левый край выше, – командовала Софья Андреевна. – Ещё чуть‑чуть! Так, теперь правый край чуть повыше… Отлично! Прибивайте.

Застучали молотки. Софья Андреевна поправила очки, скрестила на груди руки и сосредоточенно следила за процессом.

– Осторожнее, пожалуйста! Не повредите провод.

«Хороша», – разглядывая Софью Андреевну сначала со спины, а потом в профиль, оценил Захребетник.

Я не мог с ним не согласиться. Даже в простой белой блузке и чёрной юбке, с собранными в тугой узел волосами выглядела ледяная дева восхитительно.

«О, да! Прямо богиня всея канцелярии».

Я поздоровался с охранниками и прошёл сквозь арку. Магическое поле внутри неё чуть заметно замерцало и тут же погасло.

– Доброе утро, Софья Андреевна, – это сказал я. – Удивительно, как может преобразиться скучное казённое помещение за единственную ночь, – это влез Захребетник. – Вот что значит тонкий аристократический вкус и чувство прекрасного!

Софья Андреевна повернулась ко мне.

– Доброе утро, господин Скуратов. Ничего прекрасного я в этих, с позволения сказать, украшениях не нахожу, уж простите. Худшей безвкусицы никогда в жизни не видела. Этот плакат здесь вешают каждый год со времён царя Гороха. Вата свалялась, флажки обтрепались, с лампочек облупилась краска, и горят они через одну.

– Так купили бы новую гирлянду, – удивился я. – И неужели нельзя нарисовать другой плакат?

– Что вы, ни в коем случае, – Софья Андреевна саркастически развела руками. – Иван Никифорович сказал, что мы должны бережно относиться к имуществу, пережившему в этом здании смену стольких лет! Это, изволите ли видеть, наша история. Право слово, будь моя воля, я бы лучше уж вовсе ничего не украшала. Но согласно распоряжению градоправителя Москвы все казенные здания и публичные помещения к середине декабря должны обрести рождественское оформление.

– Готово! – крикнул один из мужиков, стоящих на стремянках. – Включаем?

– Включайте, – кивнула Софья Андреевна.

Лампочки на гирлянде загорелись и тут же погасли. Софья Андреевна вздохнула.

– Опять?

– Опять, будь она неладна, – сокрушенно отозвался рабочий.

– Но мы ведь пробовали включать перед тем, как повесить, – гирлянда горела!

– Горела. А теперича погасла. Сымать надо. Смотреть, где у ней сызнова прохудилось, а потом паять.

– Боже мой, да сколько можно паять этот Тришкин кафтан!

Софья Андреевна в отчаянии закусила губу. То, что вместо выполнения своих прямых обязанностей она вынуждена возиться с какой‑то рухлядью, канцелярскую диву, похоже, серьёзно расстраивало.

– Не грустите, Софья Андреевна, – объявил вдруг Захребетник. – Эй, ты! Да‑да, вот ты, слева! Ты гвоздь не туда вколотил, потому и не горит.

– Гвоздь? – изумился рабочий.

– Да. А ну, слазь!

Захребетник прогнал мужика с лестницы, взял у него молоток, забил в стену ещё один гвоздь и перевесил гирлянду на него. И в тот же миг лампочки загорелись.

– Ах, – Софья Андреевна всплеснула руками. – Браво, Михаил Дмитриевич! Благодарю вас!

– К вашим услугам. – Захребетник спрыгнул со стремянки и поклонился. – Я, знаете ли, с детства люблю вешать гирлянды. Такое вот необычное хобби, приглашайте, если что. Софья Андреевна, а какие у вас планы на… – Он не договорил.

– Софья Андреевна! – В холл выплыла дородная дама из административно‑хозяйственного отдела. – Мне, в конце концов, кто‑нибудь может ответить, что мы делаем с пишущими машинками, которые передали из госуправления? Иван Иванович сказали, ставим на баланс. Иван Никифорович говорят, обождите до конца года!

Лицо Софьи Андреевны немедленно обрело привычное строгое выражение. Она повернулась к даме.

«А жаль, – прокомментировал Захребетник, шагая к лестнице. – Так хорошо начиналось! Ну ничего, не последний день живём».

«Лампочки‑то хоть час прогорят?» – проворчал я.

«Обижаешь! До самого Рождества гореть будут».

«А малахириум мой разрядится к Рождеству или ещё раньше?»

«Тю! Ничего твоему малахириуму не будет. Крохобор! Допрыгаешься, Софью Андреевну Ловчинский уведёт. Ему, небось, для такой красавицы никакого малахириума не жалко. Особенно казённого».

В кабинете Цаплин приветствовал меня сообщением о том, что с утра пораньше прибегал Иван Никифорович и интересовался, как продвигаются работы по созданию стенгазеты.

Я вздохнул.

– И что же вы ему сказали?

– Сказал, разумеется, что мы уже взялись за дело и стенгазета будет готова в срок.

Спрашивать, где мы в обозначенный срок возьмём стенгазету, я не стал. Уже понял, что Цаплин не зря называет себя старой кабинетской крысой, он умеет находить выход и не из таких ситуаций. Я сел за стол и приступил к работе. Володи с Колобком не было, они предупредили, что утром будут отсутствовать: необходимо опросить свидетелей по какому‑то старому делу.

Через два часа зазвонил телефон.

У меня было время убедиться, что Цаплин выносит своё тучное тело из‑за стола и подходит к телефону лишь в тех случаях, когда находится в кабинете один. Во всё остальное время трубку снимают другие сотрудники, это давно заведённый порядок. Я подошёл к висящему на стене аппарату.

– Алло.

– Звонок из сыскного отделения полиции, – сообщила телефонистка. – Соединяю!

В трубке раздался щелчок, а затем знакомый хрипловатый голос.

– Магам и чародеям моё почтение! Щеглов на связи.