Текст книги "Человек государев. Окталогия (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 128 страниц)

Глава 13
Куда, куда вы удалились?

Утром меня снова разбудил бодрым «Кукареку!» золотой петух. Ровно в семь часов, и впрямь никакого будильника не надо. Не захочешь – проснёшься.

«Вот и правильно. Хорош дрыхнуть, – немедленно влез Захребетник. – Давай‑ка лучше проверь! Что там у нас с золотыми яйцами?»

Я честно проверил, но в этот раз ничего похожего на самородки рядом с петухом не обнаружил.

Петух посмотрел на меня, как мне показалось, оскорбленно и проклокотал нечто негодующее. Дескать, я тебе не курица, нечего смотреть.

«Не повезло сегодня, – прокомментировал Захребетник. – Ну, ничего. Кому повезёт, у того и петух снесёт. Не сегодня, так завтра, не завтра, так на днях. Нам спешить некуда. Подождём!»

Когда я вышел к завтраку, в столовой сидел Зубов. Он подпирал голову руками и вид имел ещё более несчастный, чем вчера.

– Миша! Неужели ты и сегодня ничего не слышал?

– Кроме будильника, ничего, – ответил я, даже не соврав. – А что?

– Да снова этот петух, будь он неладен! Так орал, что я до потолка подпрыгнул. Нет, мне определённо нужно принимать валериановые капли.

– Лучше погуляй с Принцессой, – предложил я. – Прогулки на свежем воздухе действуют на организм исключительно благотворно.

– Гав! – поддержала меня Принцесса.

Зубов тоскливо посмотрел на неё.

– Боже мой. Прогулки… В такую рань!

– Ну, мне‑то вовсе на службу идти, – попытался утешить друга я. – А ты попробуй вечером лечь спать пораньше. Тогда и подниматься будет не так тяжело.

Зубов глубоко задумался.

– Пораньше? Да разве же это можно? Вечером всегда самая жизнь начинается… – И вдруг он хлопнул себя по лбу. – Ох, Миша! Забыл тебе сказать. Мы ведь приглашение получили.

Зубов придвинул к себе серебряный поднос с корреспонденцией и протянул мне изящный конверт, лежащий в стороне от других.

– Вот, взгляни!

Внутри конверта находилась открытка с изображением Оперного театра. Знаменитый певец Совинов благодарил меня за спасение своего доброго имени и приглашал посетить любой спектакль по моему выбору. К открытке были приложены два билета в ложу.

– Ничего не понимаю, – пробормотал я. – Какое отношение я имею к спасению доброго имени Совинова?

– Ну, как же! – всплеснул руками Зубов. – Ведь этот негодяй Розенкранц, которого ты арестовал, носил личину Совинова. Певец, говорят, когда об этом узнал, пришёл в такое нервическое волнение, что потерял голос, спектакли отменяли несколько дней. Хотя по итогу ему скандал только на пользу пошёл. На Совинова попасть и раньше‑то было затруднительно, а сейчас, говорят, вовсе билетов не достать. А тебе он сам приглашение прислал! Предлагаю отправиться в оперу сегодня же. Не стоит заставлять ждать артистическую личность, не дай бог опять голос пропадёт. Билеты тебя и так уж больше месяца дожидаются.

Судя по всему, у Зубова не было и тени сомнения, кому предназначен второй билет.

Я усмехнулся.

– Не знал, что ты такой любитель оперы.

Зубов махнул рукой.

– Ох, да какая разница, опера там, балет или комедия с трагедией! Главное – публика! Вообрази только, какие будут дамы.

– Ты не меняешься, Григорий, – рассмеялся я.

Зубов в ответ горделиво подкрутил ус.

– Кстати, Миша. Получив приглашение, мы с Ириной Харитоновной заказали тебе фрак у моего портного. Так и думали, что сам ты, когда приедешь, тут же с головой нырнёшь в служебные дела и будешь ворчать, что тебе не до того.

– Как так заказали? – удивился я. – Без примерки?

– Я взяла на себя смелость отнести портному ваш запасной мундир, Михаил Дмитриевич, – пояснила Ирина Харитоновна, появившаяся на пороге столовой с кофейником в руках. – Фрак уж давно готов.

– В общем, вечером идём в оперу, – подвёл итог Зубов.

* * *

Когда вечером я в новом фраке приехал к Оперному театру, понял, что относительно популярности Совинова Зубов не преувеличил. Здание театра осаждала толпа.

– Что они делают на улице? – удивился я. – Почему не идут внутрь?

– Билетов нет, вот и не идут, – объяснил Зубов.

Мы с ним, как договорились, встретились под колоннами у входа.

– А для чего же стоят?

– Совинова дожидаются. Надеются увидеть, как он в театр заходит. Им волю дай, на руках туда отнесут.

– Н‑да.

Я только головой покачал. Никогда не понимал фанатичного поклонения театральным кумирам. Хотя, справедливости ради, я и к театралам себя причислить не мог, спектакли посещал редко, от случая к случаю.

Внутри, когда я показал приглашение Совинова билетёру, тот всплеснул руками.

– Добро пожаловать, ваше благородие! Обождите буквально одну секунду‑с. Вас проводят в ложу.

В ложу нас действительно проводили со всей торжественностью. Перед тем как уйти, провожающий с поклоном вручил нам бинокли, украшенные позолотой и слоновой костью.

Золото, впрочем, присутствовало здесь везде, мне показалось, что я снова попал во владения Великого Полоза. Золотом были украшены колонны, двери, бархатные кресла, огромная хрустальная люстра и светильники на балконах. С тёмно‑красного занавеса свисали золотые кисти.

– Шикарно! – оглядевшись по сторонам, вынес вердикт Зубов.

После чего взял бинокль и принялся разглядывать публику. Разумеется, не прошло и минуты, как он воскликнул:

– Миша! Ты только взгляни! Я сражён в самое сердце.

Тут стоит отметить, что сердце Зубова обладало феноменальной способностью оказываться сражённым. Утверждения в духе «я безумно влюблён!» мы с Ириной Харитоновной выслушивали не реже чем раз в неделю. Хотя чего уж скрывать – мне и самому хотелось осмотреться получше. Я взял бинокль.

Долго с интересом разглядывал росписи на потолке и затейливую золоченую резьбу. Зубов показал мне центральную ложу напротив сцены и шепнул: «Царская».

На эту ложу я смотрел с особенным интересом – чем чёрт не шутит, вдруг доведётся увидеть Елизавету? Но бархатные занавеси между золотых колонн были задёрнуты. Если в ложе кто‑то и присутствовал, показываться он не спешил.

Я со вздохом повёл биноклем дальше. Взгляд заскользил по собравшейся публике.

В первых рядах сверкали драгоценности, здесь собрались богатые и очень богатые люди. А чем дальше от сцены, тем публика становилась проще. Наверху, на балконах, толпились уже простые служащие, студенты и курсистки. Стульев на всех желающих не хватало, Зубов рассказал, что на балконы верхнего яруса продают даже стоячие места. Весь спектакль, три часа, люди стоят! Вот уж воистину – велико желание послушать Совинова.

Публику я особенно не рассматривал и в первый момент скользнул взглядом мимо. Присмотревшись получше и узнав человека, сидящего в бельэтаже, удивился, но не более. Зато когда я увидел, кто сидит рядом с этим человеком, чуть не уронил бинокль.

– Сумасшедший! – вырвалось у меня. – Я ведь тебя предупреждал!

– Чего ты, Миша? – удивился Зубов. Он уже вовсю перемигивался с какой‑то дамой. – О ком ты говоришь?

– Да вот, взгляни.

Я показал кивком. В ложе бельэтажа, у самого барьера расположился мой друг и коллега Володя Ловчинский. А рядом с ним сидела прогрессивная журналистка, литературный критик и бог знает кто ещё Норд А.

По тому, как Ловчинский, говоря что‑то, приобнял спутницу за плечи, стало ясно, что встреча их в театре не случайна.

– Ох ты ж! – направив на бельэтаж бинокль, ахнул Зубов. – Это ведь та умалишённая, которая в Туле за тобой бегала! Хотя, в общем‑то, чему удивляться? Она репортерша. Небось, статью писать собралась. Да к тому же не одна пришла.

– Вот именно, что не одна!

С моими коллегами Зубов знаком не был. Я принялся рассказывать, кто такой Ловчинский, когда тот сам направил в нашу сторону бинокль и увидел меня.

Я помахал рукой. Ловчинский посмотрел на Норд, увлечённо болтающую с соседкой и пока ещё меня не заметившую. Я выразительно покрутил пальцем у виска и схватился за голову.

Ты с ума сошёл⁈ Зачем ты с ней связался?

Ловчинский развёл руками. Мол, я не виноват, так получилось. И рассмеялся.

– Ну, воля твоя. – Я пожал плечами. – Моё дело – предупредить.

Тут раздался третий звонок, и начала гаснуть люстра. Занавес поднялся. Опера началась.

* * *

Во время антракта я решил Ловчинского не разыскивать. Он ведь ничего мне не рассказывал о своих отношениях с Норд. Хотя, с другой стороны, мы толком и не общались: я, едва придя в управление, погрузился в дела, а Володя очень скоро умчался на вызов. Как бы там ни было, показывать мне свою спутницу или нет, решать Ловчинскому. Если захочет, подойдёт во время антракта, я не прячусь.

Ловчинский не подошёл. Зато пока мы с Зубовым пили в буфете шампанское, появился служащий, провожавший нас в ложу, и негромко сказал, что после спектакля меня будет рад видеть в своей гримёрке Леонид Витальевич.

Имя и отчество были произнесены с таким благоговейным придыханием, что я понял: речь о Совинове. Сам‑то, разумеется, если и знал, как зовут певца, то давно позабыл.

– Передайте, что сочту за честь, – учтиво сказал я. – Благодарю за приглашение, зайду непременно.

Служащий поклонился и убежал.

Во время второго действия, как и во время первого, мне пришлось краем глаза приглядывать за Зубовым – чтобы не заснул. В антракте чрезвычайно оживлённый, через пять минут после того, как открылся занавес, Зубов напрочь потерял интерес к происходящему и начал мучительно зевать.

Я после первого действия был уже опытен и знал, что Зубова надо вовремя толкнуть. Успеть сделать это до того, как на весь театр разнесётся басовитый храп.

Возня с Зубовым время от времени отвлекала меня от сцены. Но там, слава богу, всё шло своим чередом, и можно было не опасаться потерять сюжетную нить.

Давали «Евгения Онегина» – оперу, в которой Совинов исполнял свою коронную арию.

– Не проспи хотя бы это! – прошипел я Зубову, в очередной раз толкнув его локтём в бок. – Сейчас Совинов будет арию Ленского петь.

– Да они тут все уже битый час поют, – проворчал Зубов. – Сколько можно, право слово? Пора бы и честь знать.

Однако в кресле он выпрямился, устремил взгляд на сцену и постарался всем своим видом изобразить заинтересованность.

Из‑за кулис вышел Ленский – Совинов, в крылатке и цилиндре. По сюжету он приехал к месту дуэли. Совинов в выразительной позе встал на краю сцены, засыпанной бутафорским снегом, и запел знаменитую арию: «Куда, куда вы удалились, весны мои златые дни».

По окончании арии зал взорвался овациями и криками «браво!», продолжавшимися не меньше четверти часа. Когда публика успокоилась, на сцене появился Онегин. Секунданты развели дуэлянтов.

Прогремел выстрел – стрелял Онегин. Совинов‑Ленский схватился за сердце и рухнул на бутафорский снег.

В зале вновь загремели аплодисменты. Занавес опустился.

– А выстрел недурен, – прокомментировал Зубов.

Судя по довольному виду, происходящее на сцене его наконец заинтересовало.

– Да ну, брось, – пожал плечами я. – Это же театр, тут и целиться не обязательно. Главное – чтобы тот, в кого стреляют, упал понатуральнее.

– Ну, упал‑то он натурально, не придерёшься.

– Да, с этим не спорю. Сыграно мастерски.

Занавес дрогнул. Я решил, что его поднимают, но после череды бестолковых колебаний из‑за занавеса вдруг выбежал Онегин.

– Господа! – Его голос сорвался на крик. – Господа! Ленский убит!

В зале на несколько секунд повисло молчание. А потом начали раздаваться смешки.

– Что вы говорите? Ленский убит?

– Быть того не может!

– И впрямь, который уже спектакль – и ни разу Ленского не убивали.

– Посмотрите внимательнее, вдруг его можно спасти?

– Я не шучу, господа! – Голос Онегина зазвенел отчаянием. – Он мёртв!

В зале снова ненадолго наступила пауза, а потом поднялся шум. Люди повскакивали с мест. Несколько человек побежали к сцене и несомненно полезли бы на неё, если бы путь не преграждала оркестровая яма. Какой‑то господин в панике бросился к выходу.

Крики о том, что необходимо вызвать врача, перемежались криками о необходимости вызвать полицию.

– Спокойно, господа! – прогремел вдруг на весь театр зычный голос Ловчинского. Привыкший управляться с социально опасными элементами, командирскими интонациями Володя владел отлично. – Здесь присутствуют представители Государевой Коллегии! Прошу вас сохранять спокойствие. Миша! – Ловчинский махнул мне рукой.

Терять время на спуск по лестнице Володя не стал. Он в одно движение перемахнул ограждение бельэтажа, повис на руках и спрыгнул вниз, в следующий ярус.

Теперь внимание публики переключилось на Ловчинского. Какая‑то дама восхищенно зааплодировала.

«А ты что стоишь?» – возмутился Захребетник.

И, недолго думая, тоже полез через ограждение ложи.

– Миша! Ты куда? – вскинулся Зубов.

– Мой тебе совет, Григорий: если хочешь спокойно, без давки получить шинель, ступай в гардероб прямо сейчас, – повиснув на ограждении, отозвался я.

– Сейчас? – переспросил растерянный Зубов.

– Ага. Мне почему‑то кажется, что третий акт, как и все последующие, нам сегодня уже не покажут.

С этими словами я спрыгнул вниз.

– Здорово, Мишань, – кивнул мне Ловчинский. И прокричал, обращаясь к публике: – Господа! Прошу вас очистить помещение.

Мы принялись пробиваться к сцене. Проход уже запрудили зеваки, надеющиеся разглядеть, что происходит за закрытым занавесом.

– Разойдитесь, господа! – неся перед собой развёрнутое удостоверение, командовал Ловчинский.

Его уверенный голос действовал, люди расступались.

– Полагаете, что это по вашему ведомству? Господина Совинова убили посредством магии? – К нам обернулся усатый, плотно сбитый человек, стоящий у края оркестровой ямы. – Разрешите представиться: Аркадий Францевич Кошкин, надворный советник. Служу в полицейском управлении. Здесь нахожусь, разумеется, как частное лицо, пришёл послушать оперу. Как и вы, полагаю.

– Именно так. Очень приятно, Аркадий Францевич, – Ловчинский почтительно поклонился. – Я много о вас слышал от Глеба Егоровича Щеглова. Что же касается вашего вопроса относительно ведомства, то пока ничего определенного сказать не могу. Предлагаю совместно осмотреть жертву.

– Согласен с вами, коллега, – Кошкин поклонился также учтиво.

Мы с Ловчинским представились и собирались уже вместе с Кошкиным проследовать на сцену, когда на Ловчинского вдруг налетел вихрь.

– Владимир! Как ты мог оставить меня одну?

Вихрь был одет в длинную узкую юбку и шёлковую блузку, расшитую диковинными цветами. Одной рукой вихрь придерживал шляпку, другой прижимал к себе сумочку.

– Я бы спрыгнула вслед за тобой, да мне не позволила юбка! – Норд с негодованием оглядела свой наряд. – Если бы я знала, оделась бы поудобнее. Что там произошло? Господин Бомбардов настолько проникся ролью, что в самом деле застрелил господина Совинова? Ах, какая сенсация! – Глаза Норд азартно горели. Она была охвачена таким возбуждением, что даже не заметила моего присутствия. – Идёмте! Идёмте же скорее!

Норд попыталась устремиться к сцене.

Глава 14
Фонограмма

Ловчинский схватил спутницу за руку.

– Нет, Машенька. Тебе туда нельзя. Ступай домой.

– Как это – домой⁈ – Норд с негодованием обернулась. – Тиран и деспот, что вы себе позволяете? – Она попыталась выдернуть руку.

– Домой, Маша, – твёрдо сказал Ловчинский. – Присутствие посторонних на месте преступления недопустимо.

– Это я‑то посторонняя⁈

– Гхм. Мы с Михаилом Дмитриевичем, пожалуй, пойдём, – сказал Кошкин. – А вы, Владимир Сергеевич, присоединяйтесь позже. По мере, так сказать, возможности.

– Михаил Дмитриевич? – ахнула Норд. – Господин Скуратов?

Теперь она меня заметила.

Я быстро поклонился и поспешил удалиться вместе с Кошкиным. Ловчинский ухватил свою строптивую даму под локоть и потащил к выходу.

«А я предупреждал!» – чуть не вырвалось у меня.

С собравшейся в театре публикой Ловчинский совладал без труда. А вот управиться с прогрессивной журналисткой, жаждущей сенсации, – это уже задача иного порядка, тут командный голос не подействует. Не удивлюсь, если Ловчинскому придётся самому отвести Машеньку домой и запереть там на ключ, чтобы не выбралась хотя бы в ближайшие несколько часов.

– Настойчивая дама, – обронил Кошкин, пока мы с ним обходили оркестровую яму.

– О, вы даже не представляете насколько, – усмехнулся я.

А к нам сквозь толпу пробился полный, румяный человек во фраке, то и дело отирающий платком потеющую лысину.

– Господа, вы ведь из полиции, верно?

Мундиров на нас не было, а в тонкости мы с Кошкиным, не сговариваясь, решили не углубляться и отвечать не стали. Господин, впрочем, ответа и не ждал. Появился кто‑то, способный остановить панику и разобраться в происходящем – ну и слава тебе господи.

– Моя фамилия Алибасов, Филипп Филиппович, – продолжил толстяк. – Я администратор театра. Прошу за мной!

Мы поднялись на сцену.

Тут уже никаких сомнений в том, что смерть Ленского – нелепый розыгрыш, не осталось. Под телом лежащего на бутафорском снегу Совинова растеклась кровавая лужа.

Труп обступила толпа. Судя по одежде, здесь собрались не только актёры, но и музыканты, и осветители, и рабочие, двигающие декорации, и бог знает кто ещё. Присутствовал даже малый в белом колпаке и фартуке – явно прибежавший из буфета.

– Разойдитесь, господа, – приказал я. – Прошу никого из присутствовавших за кулисами во время спектакля не покидать театр. Филипп Филиппович, организуйте, будьте любезны.

– Сию минуту‑с.

Алибасов захлопотал. Мы с Кошкиным склонились над трупом.

– Ну‑с, коллега, что скажете? – Кошкин посмотрел на меня.

– Скажу, что наш Онегин – отличный стрелок. Господин Совинов убит прямым попаданием в сердце.

– Я⁈ – ахнули рядом со мной. – Помилуйте, господа! Я жив‑здоров.

Мы с Кошкиным подняли головы одновременно. От толпы актёров, которых старательно оттеснял в сторону Алибасов, отделился человек, знакомый мне по портретам и маске, которую носил Роценкранц.

– Господин Скуратов, верно? – Совинов посмотрел на меня. – Ах, как я рад, что вы оказались в театре именно сегодня! Вы, несомненно, расследуете это отвратительное покушение наилучшим образом.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Кошкин. – Но если Совинов – вы, то кто же тогда этот человек?

Мы уставились на убитого. Он был как две капли воды похож на Совинова.

– Это наш второй тенор господин Левашов, – смущенно сказал Алибасов. – На нём магическая маска. Её накладывал приглашённый специалист, он уже ушёл домой. Через час, когда спектакль закончится, маска исчезнет сама собой, а услуги специалиста дороги, и обычно мы его не задерживаем. Но если угодно, я могу послать за этим человеком немедленно…

– Погодите. Вы сказали «обычно»? – переспросил я. – И часто вы практикуете такие подмены?

– О, нет, что вы! – Алибасов замахал руками. – Чрезвычайно редко, в случае, так сказать, форс‑мажорных обстоятельств. Леонид Витальевич должен был выступать сам, он уж и гримироваться начал, когда вдруг охрип. Пришлось срочно посылать за Левашовым.

«Вот это, я понимаю, фонограмма! – восхитился Захребетник. – Вот это обман почтеннейшей публики!»

– Я простыл, – смущённо сказал Совинов и откашлялся.

Говорил он действительно сипло. Нос Совинова покраснел, а шея была обмотана толстым вязаным шарфом.

– Весна, знаете ли. Сквозняки‑с. Утром думал – мне кажется. Принял микстуру, её в аптеке на Тверской для меня готовят, поехал в театр. И тут уж чувствую – нет. Не смогу выступать, подведёт голос! Пришлось посылать за Сергеем Яковлевичем. Но вы не волнуйтесь, господин Скуратов. Простуда – это не навсегда. У вас ещё будет возможность насладиться моим выступлением.

– Но как же так? – удивился я. – Неужто никто из сидящих в зале не замечал, что поёте не вы?

Совинов вздохнул.

– Ах, господин Скуратов. Публика есть публика. Коли они пришли слушать Совинова, то и будут пребывать в уверенности, что слушают Совинова. Сергей Яковлевич нёс на себе моё лицо и мой сценический костюм. А настоящие знатоки оперы, способные распознать нюансы голоса, встречаются не часто.

– Вы ведь, господа, и сами, прошу прощения, ничего не заподозрили, – вмешался Алибасов. – Вы были совершенно уверены, что сегодня поёт Леонид Витальевич. Ведь так?

Мы с Кошкиным переглянулись. Я развёл руками.

– К знатокам оперы я себя не отношу. И на спектаклях с участием Леонида Витальевича никогда прежде не бывал, мне не с чем сравнивать.

Алибасов довольно улыбнулся.

– Как и подавляющему большинству тех, кто присутствует в зале, уважаемый господин Скуратов.

– Совершённое вами деяние называется «мошенничество», господа, – сухо сказал Кошкин. – На случай, если вы вдруг этого не знали.

Совинов побледнел. Алибасов схватился за сердце.

– Да что вы такое говорите, господин Кошкин! При чём тут мошенничество? Это было вынужденное действие! Мы просто не могли отменить спектакль. Не могли обмануть ожидания публики!

– Ну, разумеется. Ведь в этом случае публика потребовала бы возврата денег за билеты, – хмыкнул я. – Продолжаем осмотр, Аркадий Францевич?

Кошкин кивнул. На руках у него уже были тонкие нитяные перчатки. Он ловко откинул пышную манишку убитого «Ленского» и расстегнул залитую кровью рубашку.

Едва взглянув на ранение, Кошкин объявил:

– По вашему ведомству, коллега.

Я надел «регента». Взглянул на рану, осветившуюся зелёным, и уважительно кивнул.

Ранения, нанесенные магическим зарядом, отличались от пулевых. Магический заряд не оставлял ожога на краях раны. Но для того чтобы определить это вот так, с одного взгляда, требовался большой опыт.

И в ту же секунду я вспомнил, кто такой Кошкин! Вот что значит – долго был в отъезде, о том, что происходит в столице, успел позабыть. Это же знаменитый московский обер‑полицмейстер, в газетах его называли королём сыска. Недавно он с блеском раскрыл чрезвычайно запутанное дело об ограблении Русского банка.

– Стало быть, Михаил Дмитриевич, вам и карты в руки, – объявил Кошкин. – Я мешать не буду, но, с вашего позволения, немного помогу. Распоряжусь, к примеру, чтобы охрану выставили и никого из служащих театра не выпускали до выяснения всех обстоятельств.

– Буду вам весьма благодарен, Аркадий Францевич! Знакомство с вами – большая честь для меня.

– Ну что вы, право. Пустое. – Кошкин, как мне показалось, смутился. – Да к тому же не забывайте о мошенничестве. Вот этим уж точно заниматься придётся нам, посему я – лицо в каком‑то смысле заинтересованное.

Кошкин удалился, и скоро я услышал, как он раздаёт краткие, уверенные распоряжения относительно охраны.

А я после его ухода поскучнел. Судя по всему, распутывать это дело мне предстояло в одиночку. Кошкин вмешиваться не станет, а как скоро Ловчинский сумеет избавиться от Машеньки и вернётся, неизвестно. Впрочем, даже если сумеет сделать это быстро, помощи от него в таких делах немного.

Володя – отличный оперативник. По части отыскать преступника, задержать, собрать информацию равных ему нет. А вот необходимость заниматься аналитической работой на Ловчинского неизменно нагоняла тоску, тут бы больше пригодились Колобок или Цаплин.

Можно, конечно, вызвать в театр кого‑то из них. Но во‑первых, время позднее. А во‑вторых, я вдруг понял, что ничьей помощи не хочу.

Меня охватил азарт. Захотелось во всем разобраться самому. Тем более что убийство произошло прямо у меня на глазах – хладнокровное и наглое. Убийца, кажется, не сомневался, что сумеет выйти сухим из воды.

Нет уж! Не на того напал.

Для начала я осмотрел орудие убийства. Предполагал отчего‑то, что оружие окажется ненастоящим, и удивился, увидев обыкновенный дуэльный пистолет. Старинного образца, но вполне себе действующий.

«Убивали» на сцене холостыми выстрелами. Заряд пистолета не содержал пули. Порох взрывался, хлопок раздавался, но пуля из ствола не вылетала. В данном случае злодейская рука заменила пулю магическим зарядом, такими вооружали боевых магов. На базаре не купишь, конечно, но если приложить определённые усилия, раздобыть можно.

На всякий случай я осмотрел пистолет с помощью «регента». Так и есть, остаточные следы магии.

«Вот тебе и первая загадка, – влез Захребетник. – Кому понадобилось добывать магический заряд, если можно было зарядить пистолет обычной пулей?»

«Разберёмся», – буркнул я.

И приступил к опросу свидетелей. Для его проведения Алибасов, почесав в затылке, предложил мне воспользоваться гримёркой покойного Левашова. Ему‑то она всё равно уже не понадобится.

В гримёрке было тесно. Большую её часть занимали зеркало, туалетный столик, заваленный коробочками и уставленный флаконами, и кресло. В кресло уселся я. Для допрашиваемых, сменяющих друг друга, принесли табурет.

– Я представляю Онегина на этой сцене уже четвёртый сезон, – рассказал мне «Онегин» – актёр по фамилии Бомбардов. – Да перед этим сколько спектаклей было, в театре Волкова в Ярославле! Я могу спеть любую сцену из «Онегина», хоть будучи разбуженным среди ночи, хоть в пьяному бреду. Я и вообразить не мог, что подобный конфуз может произойти во время этой постановки.

– Конфузом вы называете убийство? – уточнил я.

Бомбардов покраснел как рак.

– Простите, не так выразился. Убиенному Сергею Яковлевичу я, разумеется, сочувствую от всей души, страшная трагедия. Но поймите: для актёра важнее всего спектакль! А спектакль был сорван. Я даже не спел финальной арии.

– Угу. Верно ли я понимаю, что этот факт беспокоит вас больше, чем тот, что убийцей Сергея Яковлевича являетесь вы?

Бомбардов побледнел.

– Я? Убийцей⁈

– Ну а кто же? Пистолет был в вашей руке, выстрел произвели вы. И несколько сотен человек тому свидетели.

Бомбардов схватился за голову.

– Но я вовсе не собирался убивать Левашова, клянусь! Я вообще до последней минуты думал, что на сцену выйдет Совинов!

– То есть вы не знали о подмене?

– Помилуйте. Откуда? – Бомбардов криво усмехнулся. – Совинов – наша главная звезда, все его действия окутаны тайной. Даже к его гримёрке никого не подпускают, у двери всегда лакей дежурит. О том, что Ленского сегодня поёт Левашов, я узнал лишь на сцене, когда услышал голос.

– А где вы научились стрелять? Выстрел был чрезвычайно меток.

Я надеялся смутить Бомбардова этим вопросом, но он горделиво подбоченился.

– О, стрельба – моё хобби! Люблю, знаете ли, иной раз выпустить пар.

– И для того чтобы его выпустить, вы целились Левашову в сердце?

– Бог с вами! – Бомбардов вскочил с табурета и замахал руками. – Я всего лишь старался сыграть свою роль максимально убедительно.

– Кто‑нибудь в театре знает о вашем увлечении стрельбой?

– Конечно! Все знают.

«Вот тебе и ответ на вопрос, почему заряд был магическим, – мысленно обратился к Захребетнику я. – Бомбардов – опытный стрелок, и все об этом знают. Если бы пистолет был заряжен обычной пулей, Бомбардов мог почувствовать, что он потяжелел».

«Да ну! От единственной пули потяжелел? Сколько там этой разницы?»

«Тем не менее. Тот, кто зарядил пистолет, хотел избежать любого риска».

«Усложняешь, Миша. – Захребетник зевнул. – Как по мне, всё ясно как день. Бомбардов пристрелил Левашова, а теперь ваньку валяет».

«Если так, то валяет очень убедительно».

«Ну, на то он и актёр!»

«А для чего ему убивать Левашова?»

«Тоже ясно. Избавился от конкурента».

«Да какой же ему Левашов конкурент? Бомбардов – баритон, Левашов – тенор. Они физически не могут петь одни и те же партии».

«Значит, дело в женщине! – уверенно объявил Захребетник. – Шерше ля фам, как говорится. Убийство на почве ревности. Ты только посмотри на этого Бомбардова, каков павлин. Он собирался увести у Левашова жену или любовницу, точно тебе говорю».

«Да погоди ты с женщиной! – отмахнулся я. – Пока непонятно даже, Левашова планировали убить или Совинова».

Захребетник недовольно засопел, а я продолжил допрос.

– Где хранятся пистолеты?

Бомбардов развёл руками.

– Представления не имею. Мне нужно лишь, чтобы реквизит подавали вовремя, а всё остальное меня не касается. Спросите Филиппа Филиппыча.

Я вызвал Алибасова.

Этот начал с того, что принялся убеждать меня не заводить дело о мошенничестве.

– Вы только вообразите, какой грандиозный скандал возникнет! Как эту историю раздуют газетчики! – Алибасов умоляюще прижал руки к груди. – А Леонид Витальевич – натура артистическая, тонкая. У него от такого нервического потрясения не то что голос может пропасть, а как бы удар не хватил. Умоляю, будьте снисходительны!

– Для начала давайте разберёмся с убийством, – отмёл притязания хитромудрого администратора я. – Покажите мне, где хранились пистолеты.

Алибасов с готовностью вскочил.

Увидев помещение для хранения реквизита, я присвистнул. Автомобильный салон Ильина запросто мог бы арендовать здесь площадь. Вот только если в автосалоне царил безупречный порядок, то охарактеризовать хранилище реквизита можно было единственно верным выражением «чёрт ногу сломит».

У стен стояли фанерные декорации с изображениями дворцов, лесов, городских улиц, деревенских изб, пустынь и морских просторов. На открытых стеллажах громоздились отрезы тканей, книги, светильники, посуда, подушки и пледы, напольные вазы, корзины, восковые фрукты, бумажные цветы, музыкальные инструменты и всевозможное оружие: от копий с каменными наконечниками до нарезных винтовок.

– Как вы здесь вообще ориентируетесь? – изумлённо спросил у Алибасова я.

Тот беспечно махнул рукой.

– Кому положено, ориентируются, не сомневайтесь. Реквизит для каждой постановки готовят заранее и переносят ближе к сцене, чтобы всё, что понадобится, было под рукой.

– То есть пистолеты лежали где‑то рядом со сценой?

– Ну, конечно!

– Так что же вы сразу не сказали?

– Вы не спрашивали, – обиделся Алибасов. – Вы попросили меня показать, где хранились пистолеты. Я показал.

– Ясно. А лежали‑то они где?

Алибасов отвёл меня к сцене.

– Вот здесь обычно находится всё, что нужно. Среди прочего реквизита лежал ящик с пистолетами.

– Проходной двор, – проворчал я.

Задача усложнялась чем дальше, тем больше. Улучить момент, когда рядом никого не будет, взять из ящика пистолет, зарядить его и положить обратно теоретически мог кто угодно.