Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 231 (всего у книги 343 страниц)

Глава 9

Я встал у операционного стола, держа руки в стерильной позиции.

Операционная сестра, Марина Сергеевна, женщина с тридцатилетним опытом, чьи движения были отточены до автоматизма, натягивала на меня стерильные перчатки. Резина с сухим щелчком плотно обхватила запястья.

Ритуал. Финальный этап психологической подготовки. Щелчок перчаток – это звуковой триггер, отсекающий внешний мир. С этого момента личность Ильи Разумовского отступала.

Оставалась только функция. Хирург. Эмоции были заблокированы. Сомнения – удалены. Существовало только операционное поле и задача.

– Скальпель, – произнес я, и мой голос прозвучал в тишине операционной ровно и четко. Я протянул правую руку.

Марина Сергеевна с привычным, выверенным движением вложила в мою ладонь холодную рукоять скальпеля номер двадцать два.

Знакомая тяжесть. Идеальный баланс. Продолжение руки.

– Обрабатываем операционное поле, – скомандовал я.

Сестра взяла зажим с тампоном и трижды, меняя тампоны, протерла кожу живота Обухова сначала раствором хлоргексидина, затем йодом. Движения были классическими – концентрическими кругами от центра к периферии.

– Стерильное белье.

Четыре зеленые простыни легли на пациента, ограничив операционное поле. Передо мной остался только прямоугольник желтоватой от йода кожи размером тридцать на двадцать сантиметров.

Мое поле битвы. Глубокий вдох. Выдох. Абсолютная концентрация.

Разрез по Кохеру. От мечевидного отростка вдоль реберной дуги. Длина – двадцать два сантиметра. Глубина – до апоневроза. Траектория рассчитана.

Лезвие коснулось кожи. Одно плавное, непрерывное, уверенное движение – от начала и до конца. Кожа послушно разошлась, обнажая желтоватую подкожную клетчатку. По краям идеально ровной раны выступили мелкие капельки крови.

– Электрокоагуляция мелких сосудов, – отдал я следующую команду.

Киселев взял коагулятор. Его рука была тверда. Вчерашняя паника исчезла, сменившись профессиональной сосредоточенностью. Он был снова в строю. Это было хорошо. Он будет полезен.

С тихим шипением он начал прижигать кровоточащие точки.

– Ранорасширитель Госсе.

Металлические зубья ранорасширителя Госсе встали на место, и края раны разошлись на пятнадцать сантиметров. Путь к брюшной полости был открыт. Теперь нужно было пройти через мышечный каркас.

Наружная косая, внутренняя косая, поперечная мышца живота. Слой за слоем, как луковица. Максимально атравматично. Тупое разделение волокон, а не пересечение. Меньше повреждений – быстрее реабилитация.

– Тупое разделение тканей, – сказал я, беря в руки длинный зажим Бильрота.

Я аккуратно, слой за слоем, раздвигал мышечные волокна, стараясь не повредить их. Вот показалась тонкая, блестящая пленка – брюшина.

– Вскрываем брюшину.

Я подхватил ее двумя анатомическими пинцетами, приподнял, формируя конус, и сделал маленький надрез скальпелем. Воздух с характерным свистом ворвался в брюшную полость. Мы были внутри.

Перед нами открылась печень. И вид ее заставил напрячься даже меня.

Черт. Картина была хуже, чем я ожидал по данным КТ.

Орган был увеличен почти в полтора раза, его поверхность была не гладкой и блестящей, а неровной, бугристой.

Цвет – нездоровый, синюшно-багровый, вместо нормального красно-коричневого.

Я осторожно коснулся ее края пальцем в перчатке. Консистенция была плотной. Это не просто гепатит. Это тотальный токсический фиброз. Орган был на грани отказа. Хрупкий, как промокший картон. Любое неосторожное движение – и он просто расползется в руках.

– Токсический гепатит, – констатировал Киселев, его голос прозвучал мрачно. – Тяжелый.

– Продукты жизнедеятельности паразитов, – кивнул я. – Они отравляли его организм месяцами.

– Фу, какая гадость! – донесся мысленный комментарий Фырка. – Как будто ее в чернилах вымачивали! И воняет!

Он был прав. От печени исходил слабый, но отчетливый сладковато-приторный запах аммиака – верный признак нарушения белкового обмена и тяжелой печеночной недостаточности.

– Начинаем мобилизацию правой доли, – скомандовал я, отбрасывая лишние мысли. – Игнат Семенович, поддерживайте печень снизу. Аккуратно, она очень хрупкая.

Мобилизация печени – это была ювелирная работа.

Нужно было методично пересечь связки, которые держали массивный орган на месте, выделить все сосуды и протоки, при этом не повредив ни один из них.

– Круглая связка печени, – я указал на плотный тяж, идущий от пупка к нижней поверхности печени.

Киселев подвел под нее зажимы. Я пересек ее, он лигировал культи прочной нитью викрила три-ноль.

– Серповидная связка.

Та же самая процедура. Пересечь, лигировать.

Каждое движение было выверено. Здесь не было места для ошибок. Один неверно наложенный зажим – и мы получили бы неконтролируемое кровотечение еще до того, как добрались бы до основной проблемы.

Теперь самое сложное. Отделить гепатодуоденальную связку. Это были ворота в печень, где плотным пучком проходили все основные магистрали: печеночная артерия, воротная вена и общий желчный проток.

– Осторожнее, – сухо предупредил Киселев. – Ткани здесь отечные, рыхлые.

Я взял в руки диссектор и начал аккуратно, тупо разделять ткани вокруг связки, пытаясь визуализировать артерию.

И тут… началось.

Кровь.

Она появилась не из конкретного, поврежденного сосуда. Она начала сочиться отовсюду. Вся поверхность отечных тканей, к которым я прикасался, начала кровоточить диффузно, как губка, из которой выжимают красную краску.

– Черт! – выругался Киселев. – Он течет! Вся поверхность!

За минуту в рану натекло около двухсот миллилитров темной венозной крови. Отсос, который держала сестра, не успевал ее убирать, громко хлюпая и захлебываясь.

Это не хирургическое кровотечение из конкретного сосуда. Это – коагулопатия. Нарушение свертываемости крови.

Продукты жизнедеятельности паразитов и токсины из некротического очага полностью истощили его факторы свертывания. Печень больше не справлялась с их синтезом. Мы оперировали пациента с приобретенной гемофилией. Это усложняло задачу на порядок.

– Давление падает! – встревоженно крикнул Артем от наркозного аппарата. – Было сто двадцать, сейчас девяносто на шестьдесят!

– Тампонада! – скомандовал я, хватая со столика пачку больших стерильных салфеток.

Мы начали быстро и плотно тампонировать всю кровоточащую поверхность, но это было все равно что пытаться осушить болото губкой. Белые салфетки мгновенно становились багровыми.

– Электрокоагуляция! – крикнул Киселев, хватая свой инструмент.

Он начал лихорадочно прижигать самые крупные кровоточащие точки, но эффект был минимальным. На месте одной прижженной точки тут же начинали сочиться три новых.

Проблема гемостаза. Локальные методы были бесполезны. Нужно было действовать системно. Антикоагулянты.

Паразиты выделяли вещества, блокирующие каскад свертывания. Умные твари, эволюционировали, чтобы кровь хозяина не превратилась в тромб вокруг них. Но сейчас это убьет его прямо на столе.

– Артем! – я резко повернулся к анестезиологу. – Свежезамороженная плазма, две дозы по двести пятьдесят миллилитров, струйно! И транексамовая кислота, один грамм внутривенно, медленно!

– Но это же… – начал было Киселев.

– Нам нужны факторы свертывания и ингибитор фибринолиза, немедленно! – я прервал его, не давая начать бессмысленный спор. – У него острая коагулопатия потребления на фоне паразитарной интоксикации!

Картина была один в один как при тяжелейшем ДВС-синдроме. Принцип тот же – влить извне то, что организм перестал вырабатывать. Восполнить дефицит факторов свертывания.

– И несите аргоноплазменный коагулятор! – добавил я, обращаясь к операционной сестре.

– Но… мы же им почти не пользуемся… – растерянно пробормотал Киселев. – Я не умею…

– Я умею, – спокойно ответил я.

Сестра, не дожидаясь дальнейших указаний, выкатила из угла операционной внушительный аппарат на колесиках – АПК-3000, новейшую модель, произведенную во Владимире по имперской лицензии.

В больницах Мурома такая техника была огромной редкостью.

Я сам включил аппарат. Знакомое гудение наполнило операционную. Выставил на панели нужные параметры: мощность – сорок ватт, поток аргона – четыре литра в минуту. Взял в руки легкий, похожий на пистолет, манипулятор.

– Смотрите. Сейчас вылетит птичка, – сказал я Киселеву.

Я поднес наконечник манипулятора на расстояние пяти миллиметров от кровоточащей поверхности печени. Нажал на педаль.

С тихим шипением из наконечника ударила струя ионизированного аргона, окутав ткани голубоватым, потусторонним свечением. Белки на поверхности крови и тканей мгновенно коагулировались, образуя тонкую, прочную, эластичную пленку.

Методично, сектор за сектором, я начал «закрашивать» всю кровоточащую поверхность. Это было похоже на работу художника-реставратора. Пять минут непрерывной, сосредоточенной работы.

– Отсос, – скомандовал я.

Сестра убрала остатки жидкой крови. Под ними была идеально сухая поверхность, покрытая тонкой белесой пленкой коагулированного белка. Кровотечения не было.

– Невероятно… – выдохнул Киселев, глядя на это чудо. – Я читал про эту методику в журнале «Хирургия Империи», но вживую…

– Давление стабилизировалось, – тут же доложил Артем. – Сто десять на семьдесят. Плазма пошла.

– Во дает мой двуногий! Из лазерного пистолета их! Пиу-пиу! – с восторгом пропищал Фырк. – Показал старику, как надо работать!

Первый кризис был преодолен. Мы выиграли время. Но это была лишь битва за плацдарм. Основное сражение было еще впереди.

Прошло два часа с момента первого разреза – два часа непрерывной, изматывающей борьбы с кровотечением и тщательной подготовки плацдарма.

Теперь печеночная артерия была полностью выделена из окружающих тканей. Передо мной, на дне раны, лежал тонкий, пульсирующий в такт сердцу сосуд диаметром не более четырех миллиметров.

Его стенки были синюшными, напряженными и бугристыми. Внутри сидел наш враг. Момент истины.

Вся предыдущая работа – диагностика, остановка кровотечения – была лишь прелюдией. Основное действие начиналось сейчас.

Одно неверное движение – и мы получим либо неконтролируемое кровотечение, либо необратимый тромбоз. Право на ошибку отсутствовало.

– Подкатываем микроскоп, – скомандовал я.

Операционная сестра и Артем подкатили к столу массивный операционный микроскоп – гордость ЛОР-отделения, выпрошенный нами на время операции.

Я склонился к окулярам. Настроил межзрачковое расстояние – шестьдесят восемь миллиметров. Сфокусировался.

При двадцатикратном увеличении стенка сосуда предстала передо мной, как поверхность чужой, враждебной планеты – каждая неровность, каждая извилина была видна в мельчайших деталях.

– Сосудистые турникеты, проксимальнее и дистальнее, – отдал я следующую команду.

Турникеты пережмут артерию до и после зоны интереса. Это даст нам «сухое» операционное поле, но запустит таймер.

Киселев, работая теперь как безупречный ассистент, аккуратно подвел под артерию тонкие резиновые полоски и мягко затянул их, пережимая кровоток. Пульсация сосуда прекратилась.

– Засекаем время, – сказал я, не отрываясь от окуляров. – У нас максимум двадцать минут тепловой ишемии печени.

– Время пошло, – ровным голосом подтвердил Артем.

– Артем, снижай давление до восьмидесяти систолического. Управляемая гипотония, – скомандовал я.

– Начинаю инфузию нитропруссида натрия. Титрую по эффекту, – тут же отозвал реаниматолог.

Пока Артем возился с капельницей, я протянул руку.

– Микроскальпель.

Сестра вложила мне в пальцы ювелирный инструмент с лезвием размером всего в три миллиметра. Разрез должен быть идеальным. Продольный, по передней стенке. Длина – ровно восемь миллиметров. Недостаточная длина не позволит извлечь паразита. Избыточная – ослабит стенку и критически затруднит ушивание.

Под микроскопом я навел кончик лезвия на синюшную стенку артерии. Глубокий вдох. Задержка дыхания. Плавное, контролируемое движение.

Стенка артерии послушно разошлась. Из просвета показалась темная, почти черная, густая кровь – застойная, лишенная кислорода. И там, в глубине, медленно извиваясь в этой темной крови, был…

Он!

Паразит. Около сантиметра отвратительной, плоской, листовидной плоти, покрытой блестящей слизью. На его брюшной стороне я отчетливо видел две мощные присоски, которыми он цеплялся за внутреннюю стенку сосуда.

– Фу, мерзость какая! – с отвращением пискнул Фырк, который устроился на моем плече и тоже заглядывал в окуляр. – Как большая, слизкая пиявка!

– Микропинцет Дебейки, – произнес я, протягивая руку.

Марина Сергеевна подала мне длинный, двадцатисантиметровый инструмент с тонкими, как иглы, браншами, специально созданными, чтобы держать, но не повреждать нежные ткани сосудов.

Главное – не раздавить его.

Если его тело будет повреждено, в кровоток попадет огромное количество антигенов, что вызовет анафилактический шок, который мы уже не купируем.

Захват должен быть мягким, но твердым. Взять его за головной конец, чуть ниже ротовой присоски.

Я осторожно ввел кончики пинцета в разрез.

На мониторе, куда выводилось изображение с микроскопа, все затаив дыхание следили за медленным танцем двух тонких стальных лепестков. Миллиметр за миллиметром я приближался к извивающемуся телу.

Еще чуть-чуть…

Но как только холодные кончики пинцета коснулись его слизистого тела, существо отреагировало с невероятной скоростью. Оно резко сократилось, как сжатая пружина, и метнулось вглубь артерии, в сторону ворот печени, мгновенно скрывшись из виду.

– Черт! – не сдержался я. – Он уходит!

– Что происходит? – встревоженно спросил Киселев, который видел на мониторе лишь то, как кончик моего пинцета ткнулся в пустоту.

– Он реагирует на металл! Чувствует прикосновение!

Он разумен. Или, по крайней мере, обладает сложнейшими рефлексами. Он воспринимает инструмент как угрозу.

Вторая попытка.

Я попробовал зайти с другой стороны, подцепить его за хвостовой конец, пока он снова медленно выползал к разрезу. Бесполезно.

Паразит был покрыт толстым слоем плотной слизи, скользкий как кусок мыла. Пинцет просто соскальзывал. И при каждом новом прикосновении он снова уходил все глубже в сосуд.

– Пять минут ишемии прошло, – ровным голосом напомнил Артем.

Время уходило. Механический захват был неэффективен. Еще пара таких неудачных попыток – и придется прерваться, восстановить кровоток, дав ему время закрепиться еще глубже. Нужно было менять тактику. Кардинально.

– Двуногий! – запрыгал на моем плече Фырк. – Он же как угорь! Ты его так снаружи никогда не поймаешь!

Снаружи не поймаешь… Значит… Мысль была безумной, невозможной, противоречащей всем канонам хирургии. Но она была единственной.

Глава 10

Если нельзя захватить его снаружи, нужно заставить его двигаться изнутри. Выгнать. Как зверя из норы. Но чем? У меня нет инструментов, которые могли бы проникнуть в артерию за ним.

Но у меня есть инструмент, который может проникнуть куда угодно.

– Фырк, – мысленно позвал я. – Мне нужна твоя помощь. Срочно.

– Какая еще помощь? Я же сказал, он скользкий!

– Ты полезешь внутрь артерии.

– ЧТО⁈ – его мысленный вопль был оглушительным. – Ты спятил⁈ В эту слизь⁈ К этой мерзкой твари⁈ Ни за что!

Слушай внимательно, – мой мысленный голос был холодным, как сталь. – Ты нематериальный, можешь пройти сквозь стенку сосуда. Твоя задача – загнать паразита прямо в мой пинцет. Как пастух загоняет упрямую овцу в загон.

Фырк на секунду замолчал, осмысливая план.

– Это же… это же гениально! – наконец выдал он. – Операция «Загонщик»! Я буду твоим секретным, нематериальным хирургическим инструментом!

– Именно. Я сейчас введу пинцет в разрез и раскрою бранши максимально широко. Создам ловушку. Твоя задача – ударить паразита сзади, заставить его двигаться вперед, ко мне.

– Понял! Ныряю!

Для всех присутствующих в операционной я просто замер на несколько секунд, держа раскрытый пинцет внутри артерии.

– Разумовский, что ты делаешь? – нетерпеливо спросил Киселев. – Время идет!

– Жду подходящего момента, – спокойно ответил я.

Но внутри артерии в этот момент разворачивалась невидимая битва. Фырк без труда просочился сквозь стенку сосуда. Внутри было темно, тесно и склизко. Впереди, в глубине протока, извивалась темная тень врага.

– Ну, держись, червяк! – Фырк собрал свою энергию и ударил.

Он не коснулся его. Он создал за ним мощную энергетическую волну – концентрированное ощущение угрозы, страха, отторжения. Паразит дернулся.

Его примитивный инстинкт самосохранения сработал безупречно – он рванул вперед, прочь от невидимой опасности.

Прямо в мои раскрытые бранши.

Я почувствовал легкий, но отчетливый тактильный толчок, который передался от кончиков пинцета по металлу к моим пальцам.

– Есть контакт, – произнес я вслух.

Мои пальцы плавно, но твердо сжались, закрывая атравматичные бранши пинцета. Захват был произведен.

Паразит отчаянно забился, извиваясь всем своим скользким телом, пытаясь вырваться, но я держал его крепко, чувствуя его отвратительную, упругую силу.

– Начинаю экстракцию!

Миллиметр за миллиметром я начал вытягивать его из разреза в артерии.

Под двадцатикратным увеличением микроскопа это выглядело как рождение инопланетного монстра. Сначала из темной крови показалась уплощенная голова с мощной ротовой присоской, затем – широкое, листовидное тело, покрытое переливающейся слизью.

Сантиметр… три… пять…

– Боже мой, – потрясенно прошептал Киселев, следя за изображением на мониторе. – Он огромный!

Десять сантиметров… двенадцать… пятнадцать… Наконец, его хвостовой конец показался из разреза. Одним быстрым, но аккуратным движением я извлек его полностью и перебросил в металлический лоток с физраствором, который тут же подставила сестра.

Тварь отчаянно билась в лотке, сворачиваясь в тугой клубок и снова разворачиваясь. Пятнадцать сантиметров живого кошмара, который несколько месяцев убивал полковника изнутри.

– Как… – Киселев не мог оторвать взгляд от извивающегося монстра. – Как ты это сделал? Он же сам, он буквально прыгнул тебе в пинцет!

– Хирургическая интуиция, – я пожал плечами. – Иногда нужно просто выждать подходящий момент.

И иметь невидимого помощника. Фырк вынырнул из артерии и материализовался у меня на плече, брезгливо отряхиваясь.

– Фу! Больше никогда! Там такая гадость! Но мы его сделали!

– Десять минут ишемии, – напомнил Артем.

– Ревизия просвета, – скомандовал я, снова склоняясь к окулярам.

Я взял тончайший сосудистый зонд и осторожно ввел его в разрез артерии, проверяя, не осталось ли внутри яиц или более мелких особей.

– Чисто, – констатировал я через минуту. – Начинаем ушивание.

Два с половиной часа от начала операции. Паразит был извлечен, но это была лишь самая зрелищная часть дела. Теперь предстояло самое сложное – ушить восьмимиллиметровый продольный разрез на артерии диаметром в четыре миллиметра.

Это как зашить дырку в соломинке для коктейля, не сузив при этом ее просвет. С той лишь разницей, что эта «соломинка» была сделана из поврежденной, неэластичной живой ткани, и от качества каждого стежка зависела жизнь человека.

– Пролен семь-ноль, двойная игла, – я протянул руку, не отрывая взгляда от окуляров микроскопа.

Марина Сергеевна подала мне иглодержатель, в котором была зажата нить, на глаз – тоньше человеческого волоса.

Ее официальный диаметр – ноль целых семь десятых миллиметра. На обоих концах сияли крошечные атравматические иглы, изогнутые на три восьмых окружности, каждая длиной не более четырех миллиметров.

– Увеличение на максимум, – попросил я.

Я повернул ручку фокусировки. Сорокакратное увеличение.

Стенка артерии превратилась в детализированный ландшафт – была видна структура каждого коллагенового волокна, каждая клетка эндотелия на внутренней поверхности.

– Пятнадцать минут ишемии, – напомнил Артем. – Осталось максимум пять.

Восемь швов за пять минут. Меньше сорока секунд на один шов. Это включало вкол, выкол, протягивание нити и завязывание трех узлов.

Без права на ошибку, без права на переделку. Первый шов. Я подхватил иглу микропинцетом.

Прокол стенки снаружи внутрь, на расстоянии в один миллиметр от края разреза. Игла прошла через наружную адвентицию, мышечную медию и остановилась в долях миллиметра перед внутренней выстилкой, чтобы не повредить ее.

Легкий, выверенный поворот запястья – игла вышла в просвет сосуда. Я подхватил ее кончик, вывел через противоположный край изнутри наружу. Завязал первый узел – три оборота, плавная затяжка.

– Красиво, – прошептал Киселев, который, забыв о своей роли, с восхищением наблюдал за процессом в ассистентский окуляр микроскопа.

Второй шов. Третий. Четвертый. Я работал как автомат, полностью отключившись от внешнего мира.

За стеклом смотровой комнаты я краем глаза заметил движение. Журавлев подался вперед, практически прижавшись лбом к стеклу, пытаясь рассмотреть детали на мониторе.

Смотри, Журавлев. Смотри внимательно, как работает «неопытный» целитель третьего класса. Запоминай. Такого ты больше нигде не увидишь.

Пятый шов. Шестой.

– Ювелирная работа! – восхищенно пискнул Фырк. – Как Левша блоху подковывает!

Седьмой шов. Осталось два.

Я почувствовал, как мышцы предплечья начинают уставать. Сорок минут непрерывной работы под микроскопом давали о себе знать.

Появился микротремор – едва заметное дрожание, невидимое невооруженному глазу, но под сорокакратным увеличением кончик моего иглодержателя вибрировал, как крыло бабочки.

Спокойно. Дыхание ровное. Пульс под контроль.

Я использовал технику из прошлой жизни. Уперся локтем в специальную подставку на операционном столе, зафиксировал запястье, оставив подвижными только пальцы. Дрожь ушла.

Восьмой, последний шов.

Я аккуратно протянул нить и начал затягивать узел. Не слишком сильно, чтобы не прорезать ослабленную ткань. Не слишком слабо, чтобы обеспечить полную герметичность…

И в этот момент случилась катастрофа.

В момент финальной, самой плавной затяжки, истонченная, поврежденная паразитом и воспалением ткань не выдержала.

Нить, тонкая, но невероятно прочная, прорезала край стенки. На моих глазах, под чудовищным увеличением, по линии шва, прямо от последнего узелка, побежала трещина.

РАЗРЫВ

Алая артериальная кровь, даже при сниженном давлении, ударила тугим, пульсирующим фонтаном прямо мне в лицевой щиток. Теплые, липкие капли потекли по пластику.

– КРОВОТЕЧЕНИЕ! – заорал Артем. – Давление падает! Семьдесят на сорок!

– Зажимай! Быстрее зажим! – Киселев в панике бросился к ране с зажимом Сатинского в руке.

Зажим раздавит и так поврежденную стенку. Это конец. Нужно другое решение. Прямое пальцевое прижатие. Немедленно.

– СТОП! – рявкнул я. Мой голос, усиленный акустикой операционной, прозвучал как выстрел и заставил всех замереть. – НЕ ТРОГАТЬ!

Я молниеносно прижал разрыв подушечкой указательного пальца левой руки. Фонтан крови мгновенно иссяк.

Пульсация артерии теперь отдавалась прямо в мой палец. Я был пробкой в этой пробоине.

– Тихо, – сказал я уже спокойнее. – Всем тихо и слушать только меня.

Паника убивает пациентов быстрее, чем кровотечение. Первоочередная задача – восстановить управление командой. Дать каждому четкую, выполнимую задачу.

– Игнат Семенович, отсос в правую руку. Убирай кровь, мне нужен идеальный обзор. Артем, давление на минимум – шестьдесят систолическое. Держи на этой грани, но ни миллиметром ниже.

– Но это может вызвать ишемию мозга!

– Делай! Марина Сергеевна, заплатка из аутовены, которую мы заготовили. Срочно!

– Какого размера?

– Пять на три миллиметра. И пролен восемь-ноль, четыре нити на отдельных иглах.

Простой шов уже не сработает. Ткань не держит.

Нужна реконструкция, укрепление всей зоны с помощью аутовенозной пластики. Сложнее, дольше, но это единственный надежный вариант.

Пока сестра готовила заплатку, я, не отрывая взгляда от раны, аккуратно перехватил разрыв большим пальцем той же левой руки, освобождая указательный и средний для манипуляций.

– Семнадцать минут ишемии, – голос Артема дрожал.

– Знаю. Работаем быстро.

Марина Сергеевна подала мне на кончике пинцета крошечный, почти невесомый овальный лоскут вены.

А теперь самое сложное. Пришить заплатку одной рукой, в то время как другая рука прижимает артерию.

– Игнат Семенович, – я посмотрел на Киселева. – Сейчас вы будете моей второй рукой. Делайте в точности то, что я скажу.

– Готов, – он сглотнул, но в его глазах появилась былая сосредоточенность.

– Держите заплатку микропинцетом. Позиция – точно над разрывом, ориентация продольная.

Он выполнил. Его рука, на удивление, не дрожала.

– Теперь прокалывайте иглой край заплатки. Я проведу иглу через стенку артерии.

Началась работа, похожая на танец двух скорпионов. Киселев держал заплатку. Я, изловчившись, одним движением пальцев левой руки подхватывал иглу, проводил ее через стенку артерии и выводил наружу.

Он перехватывал иглу и под моим контролем завязывал узел.

Первый фиксирующий шов. Второй. Заплатка легла на место.

– Теперь я уберу палец, – предупредил я. – Игнат Семенович, готовьте отсос.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, начал ослаблять давление большого пальца. Кровь просочилась по краям заплатки, но уже не фонтаном, а ленивой струйкой.

– Быстро заканчиваем!

Теперь, работая двумя руками, я наложил оставшиеся швы с невероятной скоростью. Непрерывный обвивной шов – стежок за стежком, я герметично пришивал заплатку к стенке артерии.

Последний стежок. Затяжка. Узел.

– Девятнадцать минут тридцать секунд, – выдохнул Артем. – Еще чуть-чуть, и начались бы необратимые повреждения…

– Снимаем турникеты. Восстанавливаем кровоток, – скомандовал я.

Это был момент истины. Киселев медленно ослабил сначала дистальный, потом проксимальный турникет.

Артерия наполнилась алой, пульсирующей кровью. Венозная заплатка натянулась, но выдержала. Швы держали. Подтекания не было.

– Держит, – констатировал я. – Кризис преодолен.

В операционной повисла оглушительная тишина. Все, затаив дыхание, смотрели на маленькое чудо – пульсирующую артерию с аккуратной белесой заплаткой.

Киселев первым нарушил молчание. Его голос был полон шока и благоговения.

– Это было… Я никогда не видел, чтобы кто-то шил артерию одной рукой. Это… это невозможно.

– Возможно, если нет другого выбора, – я устало откинулся от окуляров микроскопа.

– Ты герой! Ты супергерой! – восторженно завопил в моей голове Фырк. – Ты заткнул дырку пальцем и зашил ее одной левой.

Прошло почти четыре часа с момента первого разреза. Самое опасное было позади. Теперь оставалась «рутина».

«Рутина» в кавычках, разумеется. Холедохотомия на фоне токсического гепатита и остаточной коагулопатии – это сама по себе операция повышенной сложности.

– Переходим к санации желчных путей, – объявил я. Атмосфера в операционной разрядилась, напряжение спало. – Игнат Семенович, выделите общий желчный проток.

Это был жест доверия. Я возвращал Киселеву его роль хирурга.

Он молча кивнул и аккуратно выделил из окружающих тканей холедох – трубку диаметром около восьми миллиметров, по которой желчь течет из печени в двенадцатиперстную кишку. При пальпации под пальцами ощущались мелкие, плотные неровности – скопления паразитов внутри.

– Холедохотомия, – скомандовал я. – Продольный разрез, десять миллиметров.

Киселев взял скальпель номер одиннадцать с тонким, заостренным кончиком и сделал аккуратный разрез по передней стенке протока.

И оттуда полезли они. Десятки, сотни мелких, плоских, похожих на огуречные семечки описторхов. Извивающийся, шевелящийся клубок омерзительной паразитической жизни хлынул в рану вместе с густой, темной желчью.

– Господи, – молоденькая операционная сестра отшатнулась. – Сколько же их там!

– Штук восемьдесят, может, сто, – прикинул я на глаз. – Целая колония.

– Детский сад паразитов! – присвистнул Фырк. – Ясли для червяков!

– Промывание, – скомандовал я. – Литр теплого физраствора с бетадином.

Я взял большой, 200-миллилитровый шприц Жане, подсоединил к нему тонкий катетер и ввел его в проток. Мощная струя антисептического раствора под давлением начала вымывать паразитов. Они вылетали из разреза потоком жидкости, падая в подставленный лоток.

– Еще литр.

Я промывал снова и снова, пока из протока не пошла абсолютно чистая, прозрачно-янтарная жидкость без малейшей примеси паразитов.

– Холедохоскопия для контроля, – попросил я.

Сестра подала мне тонкий, гибкий эндоскоп диаметром всего три миллиметра. Я ввел его в разрез, осматривая проток изнутри. На мониторе появилась картинка: розовая, но во многих местах изъязвленная от присосок паразитов слизистая. Но она была чистой.

– Санация завершена. Ушиваем холедохотомию.

Нить викрила четыре-ноль. Непрерывный шов. Герметичность проверил, введя в проток физраствор – ни капли не просочилось.

– Устанавливаем дренаж по Керу, – решил я. – На всякий случай.

Дренаж – это моя страховка. Если внутри остались единичные, незамеченные особи или яйца, они выйдут с током желчи наружу, а не попадут в кишку, что предотвратит рецидив.

Т-образная трубка легла на место.

– Дренирование брюшной полости.

Две широкие силиконовые трубки – одну я подвел к ложу печени, другую установил в малый таз. Для оттока любого раневого отделяемого.

– Начинаем ушивание раны, – объявил я финальный этап.

Это была методичная, почти медитативная работа.

Послойное восстановление анатомии. Брюшина – непрерывный шов викрилом.

Мышцы – отдельные узловые швы, чтобы не нарушить их кровоснабжение. Апоневроз, каркас передней брюшной стенки, – особенно тщательно, прочной, нерассасывающейся нитью, П-образными швами.

– Внутрикожный косметический шов, – сказал я сестре, когда мы дошли до кожи.

Он – полковник. Человек, который ценит порядок и эстетику. Стандартный узловой шов оставит грубый, уродливый рубец-«гусеницу». Внутрикожный косметический шов – это дань уважения пациенту. Хирургия не только спасение жизни, но и качество этой жизни после.

Я взял тонкую нить монокрила три-ноль. Стежок за стежком, я сшивал края кожи изнутри. Снаружи оставалась лишь тонкая, идеально ровная линия. Когда шов будет снят, останется едва заметный, тонкий рубец.

– Асептическая повязка.

Час пятьдесят минут дня. Прошло пять часов и пятьдесят минут с начала операции.

– Последний шов, – объявил я, завязывая финальный узел и обрезая нить.

Я отступил от стола.

Руки мелко дрожали от колоссальной усталости. Спина, напряженная почти шесть часов, казалась каменной. Но в голове была звенящая пустота и глубокое удовлетворение. Мы справились.

Артем начал выводить пациента из наркоза.

– Прекращаю подачу севофлурана. Ввожу антидот миорелаксантов.

Через пять минут на мониторе появились первые самостоятельные вдохи. Еще через пять полковник Обухов открыл глаза.

– Операция завершена успешно, – сказал я ему, склонившись над его лицом. – Паразиты удалены. Все чисто.