Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 171 (всего у книги 343 страниц)

Глава 12

Игра началась.

Я отогнал от себя все мысли о политике, о магистрах и хитрых планах Журавлева. Сейчас передо мной был только один человек. Пациент. Медицинская загадка, которую мне предстояло разгадать. И вся эта комиссия за спиной превратилась в размытый фон.

Первым делом – история болезни. Я подошел к столику, где лежала пухлая папка, и открыл ее. Заключения предыдущих консилиумов полные магических терминов. Но суть была одна.

Около полугода назад Екатерина Волосенкова, сама будучи одаренным целителем, ассистировала на сложнейшем ритуале по извлечению темного артефакта. В какой-то момент ритуал пошел не по плану, и произошел мощный, неконтролируемый магический откат. Вся обратная волна энергии ударила по ней.

Диагноз, подтвержденный десятком Магистров, был однозначен: «глубокая кома вследствие тотального магического выгорания коры головного мозга». Их приборы и магические сканеры показывали полную «тишину» и практически тотальное отсутствие «Искры» в ее мозгу, что они и интерпретировали как необратимую смерть тканей. Приговор.

Я закрыл папку. Что ж, легенда ясна. Теперь посмотрим, что происходит на самом деле.

Подошел к кровати. Сначала – протокол. Я быстро осмотрел ее, проверил рефлексы, реакцию зрачков на свет. Как я и ожидал – почти нулевая реакция. По всем внешним признакам – классический «овощ», глубокая кома. Безнадежный случай, который скинули на меня, чтобы формально закрыть вопрос. Но что-то здесь было не так. Какая-то деталь ускользала от взгляда, что-то не укладывалось в эту идеальную картину безнадежности.

Я выпрямился и повернулся к комиссии.

– Господа, – мой голос прозвучал спокойно и уверенно. – Изучение истории болезни и поверхностный осмотр я провел. Но чтобы поставить окончательный диагноз в таком сложном случае, мне понадобится гораздо больше времени, чем было отведено моим коллегам.

Демидов тут же нахмурился.

– Разумовский, правила для всех одинаковы. У вас есть тридцать минут, как и у всех остальных.

– За тридцать минут в такой ситуации можно только констатировать смерть мозга и расписаться в собственном бессилии, – парировал я. – У меня к вам встречный вопрос. Какова цель этого экзамена? Убедиться, что я знаю базовые протоколы, или все-таки попытаться спасти пациента? Вы хотите получить быстрый ответ для галочки или реальный диагноз?

В кабинете повисла тишина. Демидов смотрел на меня с нескрываемым раздражением. Я видел, что он уже готов был вышвырнуть меня с экзамена за такую наглость. Но тут вмешался Журавлев.

– Павел Андреевич, подождите, – он поднял свою массивную руку. – Адепт прав. Этот случай не стандартный. И правила здесь могут быть… гибкими.

Он посмотрел на меня своим тяжелым, изучающим взглядом.

– Хорошо, Разумовский. Мы дадим вам время. Мы с Магистром Демидовым и остальными вернемся… скажем, через три часа. Остальные члены комиссии примут экзамены у других адептов. Этого вам хватит?

– Попробую уложиться.

– Вот и славно, – он кивнул. – Не будем терять времени и мешать гению творить.

Комиссия, перешептываясь, покинула палату, оставив меня наедине с пациенткой и писком аппаратуры. Я подождал, пока шаги в коридоре затихнут, и глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

Что ж, Илья Разумовский, вот он, твой настоящий экзамен.

Я снова подошел к кровати. Взял ее тонкое, холодное запястье, проверяя пульс, и одновременно с этим положил вторую руку ей на лоб.

– Ну что ж, Фырк, тебя здесь нет, так что придется работать без подсказок, – мысленно обратился я к своему отсутствующему фамильяру. – Сейчас мы посмотрим, что тут у нас на самом деле…

Я закрыл глаза, активируя свой «Сонар», и погрузился в ее состояние. Я ожидал, что мой дар подтвердит тишину и пустоту мертвого мозга. Но то, что я увидел, заставило меня содрогнуться.

Ее мозг был не тихим. Он шумел. Это было похоже на помехи в радиоэфире, на хаотичный, злой белый шум, который заполнял все ее сознание. Я видел не гармоничную работу нейронов, а настоящую бурю, вихрь неупорядоченной, агрессивной энергии. Мозг был не мертв, он кричал.

Вот оно! Моя первая, самая логичная гипотеза: это не выгорание. Это сильнейший, непрекращающийся эпилептический статус судорожного типа. Мозг буквально горит в беспрерывных припадках, которые не проявляются внешне. Это и объясняет кому. Отлично. Теперь нужно это подтвердить.

Я оглядел палату. Как я и надеялся, в углу стоял портативный электроэнцефалограф. То, что нужно. Я быстро подкатил его к кровати, достал шапочку с электродами и аккуратно натянул ей на голову. Подключил провода, запустил программу.

И уставился на экран, не веря своим глазам.

Линия не была идеально прямой, как при смерти мозга, но она была близка к этому – глубоко подавленная, почти отсутствующая активность.

Картина, типичная для необратимого вегетативного состояния. Ее мозг был не мертв, но и не жил в полном смысле этого слова.

Я оказался в тупике. Мой «Сонар», мой самый верный и точный инструмент, кричал о том, что в мозгу бушует пожар. А самый точный в мире прибор показывал, что там – выжженная пустыня.

Кому верить? Себе или машине? Что-то здесь было фундаментально не так.

* * *

Вероника сидела на жесткой банкетке в коридоре реанимации, тупо глядя на закрытую дверь. За ней, в стерильном мире проводов и пищащих аппаратов, боролся за жизнь ее отец. А она… она просто сидела, чувствуя себя абсолютно пустой.

Где был тот стержень, который всегда помогал ей держаться? Тот холодный профессионализм фельдшера, который видел и не такое? Он испарился.

Сначала медленно умирала мама. Теперь – отец. И она осталась совсем одна. Если бы не Илья, с его спокойной, уверенной силой, она бы совсем расклеилась, превратилась в такую же размазню, как и те плачущие родственники, которых раньше мысленно презирала.

Внезапно из-за двери донесся истошный, непрерывный писк аппаратуры. Тревога. Вероника подскочила в тот же миг, когда дверь распахнулась и из нее выскочила перепуганная медсестра.

– Он умирает! Срочно лекаря!

Она влетела в палату следом за ней. Картина была критической. Отец на кровати выгнулся, его лицо стало синюшным, а монитор над головой показывал хаотичную, смертельную пляску кривой ЭКГ.

В палату ворвался дежурный лекарь – молоденький, зеленый ординатор, глаза которого были круглыми от ужаса.

– Дефибриллятор! – крикнул он невпопад.

– Какой дефибриллятор, у него не фибрилляция! – рявкнула Вероника, отталкивая его от кровати. Вся ее сентиментальность испарилась, уступив место холодной ярости фельдшера скорой. – Давление какое⁈

– Упало… шестьдесят на тридцать… – пролепетал он.

– Адреналин, быстро! Один кубик! Растворы вливать струйно! Обе системы на максимум!

Медсестры, кажется, больше доверяя ее уверенному тону, чем панике ординатора, бросились выполнять команды. Вероника видела, что этого мало. Тело отца просто не могло больше бороться.

– Что стоишь⁈ – повернулась она к лекарю. – Вливай в него «Искру», живо! У меня одной сил не хватит! Ты лечи, а я помогу!

Он опомнился и, подскочив к кровати, приложил ладони к груди отца. Она сделала то же самое. Поток его целительной магии был слабым, но вместе с ее, он возымел эффект. Писк монитора из непрерывного визга превратился в частую, но хотя бы ритмичную трель. Давление на тонометре робко поползло вверх, стабилизировавшись на критически низких, но уже не смертельных цифрах.

Вероника позволила себе на секунду выдохнуть. Они его удержали. Но она была опытным фельдшером. Она видела, что они не вылечили его, а лишь оттянули неизбежное. Это была не победа, а лишь временная передышка.

Она быстро, отточенными движениями, провела пальпацию живота отца. Он был твердым, как доска, и даже через бессознательное состояние он слабо застонал от боли. Лихорадка… твердый живот… септический шок… Причина была в какой-то стремительной, убийственной инфекции. Но какой? Откуда?

Она посмотрела на растерянного ординатора, который продолжал вливать «Искру», и поняла, что долго так не протянуть.

– Есть кто-нибудь из старших? – резко спросила она его. – Более опытные? Мастера-Целители? Целители первого класса? Хоть кто-нибудь⁈

– Н-нет… – он испуганно помотал головой, не отрывая рук от пациента. – Все на экстренных пациентах. Новая вспышка «стекляшки», тяжелые поступают один за другим. Я один тут воюю.

Вероника поняла, что этот воин ей не поможет. Он был таким же, как она – исполнителем, способным четко действовать по протоколу, но не более. А здесь нужен был не протокол. Здесь нужен был мозг.

Опыт и гениальная интуиция диагноста, способного в этом хаосе симптомов увидеть единственную верную причину.

Ответ был очевиден. В этом мире она знала только одного такого человека.

Она выхватила телефон, молясь, чтобы он ответил, набрала номер Ильи и включила громкую связь, не отнимая руки с «Искрой» от горячего лба отца.

– Я на экзамене, – услышали все его напряженный, короткий ответ. – Очень сложный случай.

– Илья, папе резко хуже! – выкрикнула Вероника в трубку. – Давление рухнуло, он не реагирует, температура под сорок…

– … озноб, живот стал как доска, – перебил ее спокойный и быстрый голос из телефона, который, казалось, видел все насквозь. – Вы уже ввели ему адреналин и сейчас держите его на «Искре» вместе с лекарем, чтобы сердце не остановилось. Верно?

Вероника замерла, не веря своим ушам. Ординатор и медсестры уставились на телефон с открытыми ртами.

– Да… – только и смогла выдохнуть она. – Откуда?..

– Вероника, слушай и делай. Сейчас же найди самый мощный антибиотик широкого спектра, какой у вас есть. Меронем. Максимальная доза. И вводи внутривенно. Немедленно.

– Но… назначения… никто же не разрешит…

– Я разрешаю, – в голосе Ильи прозвучал такой металл, что все сомнения отпали. – Делай. Это даст нам несколько часов. Ты справишься?

Вопрос отрезвил. Она посмотрела на отца, на перепуганного ординатора. Справится. Должна.

– Справлюсь, – твердо сказала она в трубку.

Связь прервалась. Она на мгновение замерла, пораженная его силой и уверенностью. А потом повернулась к растерянному лекарю.

– Так, ты. Слышал приказ? Мне нужен меронем. Максимальная дозировка. Живо! А вы, девочки, продолжайте вливать растворы! Поехали, работаем!

* * *

Я опустил телефон, и звуки больничной палаты во Владимире снова обрушились на меня.

Писк аппаратуры, тихое шипение кислорода… На несколько минут я полностью выпал из этой реальности, мысленно находясь в больнице с Вероникой, в той отчаянной борьбе за жизнь ее отца.

Это продлилось не больше минуты, но мне хватило. Мозг работал на тысячу процентов.

Я сделал все, что мог на расстоянии. Дал им несколько часов. Теперь оставалось только надеяться, что Вероника справится.

Сделал глубокий вдох, переключаясь на предыдущую задачу. И резко, словно по щелчку снова вернулся в дело.

Снова посмотрел на ровную, безжизненную линию на экране электроэнцефалографа. А затем на неподвижно лежащую девушку. Проклятье.

Здесь, в отличие от ситуации с отцом Вероники, все было гораздо запутаннее. Мой «Сонар» кричал о том, что в мозгу пациентки бушует пожар. А самый точный в этом мире прибор показывал выжженную пустыню.

Где-то здесь была фундаментальная ошибка. Либо мой дар окончательно сошел с ума от перенапряжения последних дней. Либо я смотрел на эту болезнь совершенно не под тем углом.

Эпилепсия отпадала. ЭЭГ была неоспорима. Значит, нужно было начинать все с самого начала.

Я отошел от аппарата и сел в кресло, стоявшее в углу. Если магия и интуиция завели меня в тупик, пора было включать чистую, холодную логику и анализ. Я взял в руки пухлую папку с ее историей болезни. Пришло время для настоящего, въедливого чтения.

Я начал листать страницы, одну за другой, сканируя текст. Детские болезни, прививки, редкие простуды… все это было неважно. Я искал аномалию. Нестыковку. Что-то, что выбивалось из общей благополучной картины, что-то, что могло стать тем самым ружьем, которое выстрелило сейчас.

Я листал и листал, чувствуя, как нарастает напряжение. Ничего. Абсолютно ничего.

И вот, когда я уже почти дошел до конца, до последних выписок перед той самой злополучной операцией… я нашел.

Одна-единственная строчка, написанная десять лет назад другим врачом, в другой больнице. «Плановая лапароскопическая операция по удалению доброкачественной тератомы правого яичника. Прошла без осложнений.»

Тератома.

Я замер. Слово впилось мне в мозг, и в голове щелкнуло, как будто замкнулся электрический контакт. Все разрозненные кусочки головоломки мгновенно сложились в единую, пугающую, но абсолютно логичную картину.

Тератома… Стоп. Тератома – это уникальная опухоль. Она может содержать в себе любые ткани, включая рудиментарную нервную ткань. Иммунная система, обнаружив эту «чужую» нервную ткань в яичнике, могла атаковать ее, выработав специфические антитела. Годами эти антитела дремали. А потом случился тот самый магический откат. Мощнейший стресс, удар по организму, который, скорее всего, временно ослабил гематоэнцефалический барьер – защитную стену между кровью и мозгом.

И антитела, эти натренированные убийцы, прорвались внутрь. Они нашли в мозгу такие же клетки, как в той давней опухоли, и начали атаковать их. NMDA-рецепторы. Ключевые рецепторы, отвечающие за высшую нервную деятельность. Это было оно!

В кармане снова завибрировал телефон. Да что ж такое-то? Что им всем неймется?

* * *

Семен Величко сидел в пустой ординаторской Муромской больницы и в десятый раз перечитывал заключение компьютерной томографии. Бессмысленный набор слов плясал у него перед глазами: «…признаки интерстициального заболевания легких… преимущественно в базальных отделах… нельзя исключить идиопатический фиброзирующий альвеолит…».

Что за ерунда? Какой еще альвеолит?

При чем здесь легкие, если у мужика банальная изжога, которая не поддается лечению? Он посмотрел на лист назначений, выписанный Ильей, потом снова на заключение КТ.

Пазл не сходился. Вообще.

Нужно было звонить Илье. Он же сам велел. Но как? Прервать человека посреди важнейшего экзамена и сказать: «Привет, Илья, извини, что отвлекаю, но я, без пяти минут целитель, не могу разобраться с банальным кашлем»? Стыдно-то как… Может, он сам сможет? Почитает справочники…

Он вспомнил спокойный, уверенный взгляд Ильи. И его приказ: «Как только придут результаты – сразу мне звони». Делать нечего. Он – солдат. А солдат должен выполнять приказ. Скрепя сердце, он набрал номер.

Илья ответил почти сразу, и Семен понял, что выдернул его из чего-то важного.

– Величко? Что у тебя? Я на экзамене. Говори быстро.

– Илья, я… я ничего не понимаю, – голос Семена дрогнул. – Тут заключение КТ по Зацепину пришло… У него… «признаки интерстициального заболевания легких по типу „матового стекла“…»

На том конце провода повисла тишина. Семен даже подумал, что связь прервалась. Он уже хотел перезвонить, но тут Илья заговорил снова, и это был уже совершенно другой голос. Спокойный, холодный, предельно сконцентрированный. Голос хирурга перед разрезом.

– Понятно. Значит, я был прав.

Семен растерянно моргал.

– В чем прав?

– Семен, слушай меня очень внимательно, – в голосе Ильи не было и тени раздражения, только лязг работающей мысли. – У нашего пациента не гастрит и не пневмония. У него системная склеродермия.

– Что⁈ – Величко чуть не выронил телефон. – Какая еще дерьмия⁈

– Аутоиммунное заболевание, Семен, – терпеливо, как студенту-двоечнику, объяснял Илья. – Оно поражает соединительную ткань по всему организму. Оно вызвало фиброз пищевода – вот тебе и изжога, на которую не действуют обычные лекарства. И оно же сейчас вызывает интерстициальный фиброз в легких – вот тебе и кашель, и «матовое стекло» на КТ, которое не было видно на простом рентгене. А твой коллега Фролов его пропустил на первом приеме, потому что не придал значения этому классическому сочетанию: «изжога плюс кашель». Все понял?

Величко молчал, потрясенный до глубины души. В его голове за несколько секунд выстроилась абсолютно ясная, гениальная в своей простоте картина. Как? Как он это делает?

– Срочно вызывай на консультацию ревматолога из областной, – продолжал командовать Илья. – И немедленно начинай ему пульс-терапию высокими дозами цитостатиков, пока фиброз в легких не стал необратимым! Действуй!

Связь прервалась. Семен медленно опустил трубку. Он несколько секунд смотрел в одну точку, осознавая произошедшее. Он, находясь здесь, с пациентом и всеми анализами на руках, не видел ничего. А Илья, за сотню километров, по телефону, по паре фраз поставил сложнейший диагноз, о котором Величко только в учебниках читал.

Удивительный человек.

Он вскочил со стула, чувствуя невероятный прилив энергии. Восхищение сменилось действием. Он бежал по коридору, уже на ходу набирая номер регистратуры, чтобы заказать срочную консультацию. С Зацепиным все было ясно. Теперь оставалась еще одна загадка. Зинаида Кирилловна.

* * *

Ох уж этот Пончик.

Ладно. Возвращаемся к Волосенковой.

Её мозг не мертв. Он просто отключен. Его рецепторы заблокированы собственными антителами. Сонар видит эту войну, эту безумную аутоиммунную атаку, отсюда и шум. А ЭЭГ показывает тишину, потому что рецепторы не работают, и мозг просто не может генерировать нормальные электрические импульсы. Все сходилось!

Это был не магический приговор. Это был Анти-NMDA-рецепторный энцефалит.

Теперь нужно было это доказать.

Я оглядел палату.

Как я и предполагал, в углу, в специальном шкафу, стояло базовое лабораторное оборудование, необходимое для экстренных анализов в ВИП-палате. Небольшая центрифуга, микроскоп, набор стекол и реагентов для простых окрасок. Этого было более чем достаточно.

Я быстро, отточенными движениями, взял у пациентки пробу венозной крови. Затем, найдя доступ к люмбальному катетеру, который ей установили при поступлении, набрал в шприц несколько миллилитров спинномозговой жидкости.

Отнес пробирки к центрифуге и запустил ее.

Через пять минут у меня на руках была сыворотка крови, очищенная от форменных элементов. Я приготовил несколько тонких мазков ее же ликвора на предметных стеклах – там было достаточно нервных клеток. Затем обработал стекла ее собственной сывороткой и добавил каплю флюоресцентного реагента. Теперь оставалось только ждать. И надеяться.

Через десять минут я подошел к микроскопу. Поставил первое стекло, настроил свет и фокус, прильнул к окулярам.

И увидел.

Глава 13

Вот оно. Не просто клетки. А клетки, окруженные зловещим, призрачным, зеленоватым свечением. Как будто на них набросилась стая микроскопических светлячков-пираний, облепив со всех сторон. Это и были они. Антитела. Прямое, неоспоримое, видимое глазу доказательство моей теории.

Я оторвался от микроскопа. В голове была абсолютная, звенящая ясность. В руках – неопровержимые улики. Я был готов встречать комиссию.

Дверь в палату открылась потому что уже подошел назначенный час. Вошла вся комиссия во главе с Журавлевым и Демидовым. Их лица выражали вежливое нетерпение.

– Ну что, адепт Разумовский? – с ухмылкой произнес Журавлев, усаживаясь в кресло. – Три часа прошли. Мы готовы выслушать ваше заключение, которое, я полагаю, не будет сильно отличаться от выводов предыдущих десяти консилиумов.

Я не стал отвечать сразу. Вместо этого я подошел к аппарату ЭЭГ, который все еще стоял у кровати пациентки, и взял в руки длинную распечатку с идеально ровной, безжизненной линией.

– Магистры, позвольте мне сначала продемонстрировать то, что видели и вы, и все целители до меня, – я развернул перед ними бумажную ленту. – Вот данные электроэнцефалографии. Активность коры головного мозга почти на нуле. Заключение ваших специалистов – «устойчивое вегетативное состояние» без шансов на восстановление. Верно?

В кабинете раздалось несколько согласных кивков. Это был факт, с которым никто не мог спорить.

– Верно, – кивнул Демидов. – К чему вы клоните, Разумовский?

– Я клоню к тому, что в этом деле есть одно фундаментальное противоречие, на которое, кажется, никто не обратил внимания, – я положил распечатку на стол. – Согласно вашим же записям в истории болезни, все остальные витальные показатели пациентки – работа сердца, дыхание, метаболизм – поддерживаются на удивление легко. Без критических срывов, без постоянной необходимости в магической стимуляции. Уже полгода. Но это нетипично для вегетативного состояния. В таких случаях организм, лишенный центрального управления, начинает рассыпаться в разы быстрее, несмотря на всю аппаратную поддержку.

Я обвел их взглядом. На лицах некоторых магистров появилось недоумение. Кажется, они начали понимать, к чему я веду.

– У меня возникло ощущение, что мы видим следствие, но упорно игнорируем истинную причину.

– Это очень смелая, но абсолютно бездоказательная теория, Разумовский, – скептически заметил Демидов. – Просто красивая гипотеза.

– Любая теория бездоказательна, пока не найдены факты, – парировал я. – Это несоответствие заставило меня искать дальше. Искать тот самый триггер, который мог бы лишь имитировать подобное состояние, но не быть им на самом деле. И я его нашел.

Я подошел к столу, где лежала пухлая папка с историей болезни, и открыл ее на нужной странице. Той самой, которую все до меня пролистывали, не придавая значения.

– Вот здесь, – я постучал пальцем по одной-единственной строчке. – Десять лет назад. Плановая операция по удалению доброкачественной тератомы яичника.

– И что? – нахмурился Демидов. – Мало ли у кого что удаляли. Какое это имеет отношение к делу?

– Самое прямое, Магистр. Тератома – уникальная опухоль. Она может содержать нервную ткань. И я предположил, что иммунная система пациентки, атаковав когда-то эту опухоль, выработала антитела, которые после магического удара, ослабившего ее защитные барьеры, смогли проникнуть в мозг и начали атаковать ее собственные NMDA-рецепторы. То, что мы видим – «вегетативное состояние». Это блокада мозга. Аутоиммунная агрессия.

– Фантастика, – фыркнул кто-то из комиссии. – У вас есть хоть какие-то доказательства, кроме этой старой записи и ваших бурных фантазий?

– Я предвидел такие возражения, магистры, – я подошел к микроскопу, который стоял в углу. – Поэтому я провел простой тест, чтобы подтвердить свою гипотезу.

Я жестом пригласил Журавлева.

– Магистр, прошу вас. Взгляните. Это базовое иммунофлюоресцентное исследование образца ликвора пациентки, обработанного ее же сывороткой.

Журавлев с нескрываемым скепсисом подошел к микроскопу и, нагнувшись, прильнул к окулярам. На мгновение он замер. Затем резко выпрямился, посмотрел на меня с выражением полного изумления, и снова приник к микроскопу, будто не веря своим глазам. Наконец, он молча, с абсолютно каменным лицом, отошел в сторону и едва заметно кивнул Демидову.

Демидов, заинтригованный такой реакцией, тоже подошел, посмотрел в окуляры. Его лицо стало таким же ошеломленным.

Я дал им несколько секунд, чтобы осознать увиденное, а затем произнес свой вердикт. Четко, спокойно, как приговор предыдущему диагнозу.

– Магистры. Как вы сами только что убедились, моя теория подтвердилась. Это не «пост-магическое выгорание коры головного мозга». Это острая, но излечимая форма аутоиммунного энцефалита. И самое главное… – я сделал паузу, обводя взглядом их потрясенные лица, – я знаю, как вернуть ее к жизни.

В палате повисла оглушительная тишина. Пятеро Магистров, цвет владимирской медицины, молча смотрели то на меня, то на изображение в микроскопе, то на неподвижную девушку на кровати. Их мир, такой понятный и упорядоченный еще пять минут назад, рухнул.

Первым дар речи обрел Демидов. Его лицо, до этого выражавшее лишь скуку и раздражение, теперь горело неподдельным научным восторгом.

– Анти-NMDA-рецепторный энцефалит… – он почти выдохнул это слово. – Конечно! Вот оно что! Значит… – он обернулся к Журавлеву, и его глаза заблестели, – значит, протокол должен быть следующим: немедленная пульс-терапия сверхвысокими дозами кортикостероидов для подавления аутоиммунной атаки! Экстренный курс плазмафереза для механической очистки крови от антител! А затем – поддерживающая терапия иммуноглобулинами! Вы же понимаете, Аркадий Платонович, что это значит⁈

Журавлев, казалось, его не слышал. Он смотрел на меня, и на его лице отражалась сложная борьба – шок, неверие, азарт и панический страх.

– Нет, – он медленно покачал головой. – Нет. Спешить мы пока не будем.

– Как это не будем⁈ – вспыхнул Демидов. – У нас есть диагноз! Есть протокол лечения! Нужно немедленно сообщить ее родителям. И, самое главное, Магистру Воронцову! Ее дядя должен знать, что появился шанс!

– Так, стоп, – Журавлев резко поднял руку. – Никому. Ничего. Не сообщать. Сначала мы начнем лечение. Очень осторожно. Посмотрим на динамику. А вот когда… и если… мы увидим результат, вот тогда и будем сообщать.

– Но ее дядя последние полгода сам не свой! Хорошие новости ему нужны как никогда. Вы же сами знаете его ситуацию! – не унимался Демидов.

Я смотрел на их спор и понимал, что пора вмешаться. Один горит желанием прославиться на научной сенсации, другой до смерти боится дать ложную надежду самому Воронцову. Который как я узнал, был вторым человеком в Гильдии Целителей Владимира. А о пациенте и ее родителях в этот момент они думали в последнюю очередь.

– Прошу прощения, магистры, – сказал я. – Но, возможно, Аркадий Платонович прав. Не стоит торопиться с новостями. Преждевременная надежда может ранить гораздо сильнее, чем ее полное отсутствие. Зачем давать ее родным, если мы еще даже не начали лечение и не знаем, как отреагирует ее организм?

Я, конечно, был почти на сто процентов уверен, что моя теория верна и лечение поможет. Но в медицине всегда есть место для «почти». Лучше сначала перестраховаться и получить первые результаты, а потом уже трубить о победе.

Журавлев посмотрел на меня с нескрываемым облегчением и благодарностью. Я дал ему тот аргумент, который был ему нужен. Он тут же подошел ко мне и крепко, почти по-отечески, пожал мне руку.

– Вы… вы проделали великолепную работу, адепт Разумовский. Просто великолепную, – его голос звучал искренне. – Я, пожалуй, подпишу ваше представление на ранг Подмастерья прямо сейчас. И, честно говоря, хотел бы дать вам в виде благодарности гораздо больше. Ваш сегодняшний анализ тянет на уровень Целителя, а не новичка. Но… таковы правила. Вы еще молоды, вам нужно нарабатывать опыт. Однако знайте, с этого дня ваше имя запомнили. И в Гильдии вас заметили.

Он повернулся к Демидову.

– Павел Андреевич, организуйте все, что нужно. Оформите экзаменационные листы, учтите все его баллы. А я лично займусь организацией лечения для пациентки Волосенковой. Прямо сейчас.

Демидов, поняв, что спор проигран, только кивнул.

– Хорошо. Разумовский, можете возвращаться в общую аудиторию и ждать официального объявления результатов.

Я вышел из палаты, чувствуя приятную усталость в голове. Мозг, поработавший на предельных оборотах, требовал короткой передышки. Это была усталость победителя, решившего сложнейшую головоломку. Настроение было превосходным.

Моя часть работы была сделана.

Я нашел причину, поставил диагноз и расписал подробный план лечения. Дальше дело было за местными.

Жизнь пациентки Волосенковой теперь была в руках Журавлева, который лично взялся курировать этот случай. И, несмотря на всю его бюрократическую сущность, я был уверен, что он не подведет.

Слишком высоки были ставки. Теперь оставалось только ждать, когда терапия подействует.

Не успел я сделать и пары шагов по коридору, как дорогу мне преградил один из членов комиссии. Солидный, представительный мужчина, поразительно похожий на нашего Пончика, в дорогом костюме, который сидел на нем идеально.

Он буквально сиял, его лицо выражало неподдельный восторг.

– Молодой человек! Подождите! – он шагнул ко мне и горячо, обеими руками, стиснул мою ладонь. – Разрешите представиться. Леопольд Константинович Величко. Я – дядя вашего коллеги, Семена Величко. И я… я просто в восхищении!

Я, если честно, немного опешил от такого напора.

– Илья Разумовский. Очень приятно.

– Взаимно, Илья! – он все еще не отпускал мою руку. – То, что вы сделали… это было великолепно! Просто блестяще! Вы не представляете, мы так долго бились над ее случаем, так переживали, но никто… никто и подумать не мог посмотреть дальше очевидного! А вы… вы докопались до самой сути! Вы просто бриллиант, а не целитель! Мой племянник Семен не зря так восторженно о вас отзывался!

– Я просто делал свою работу, Леопольд Константинович.

– Нет-нет! Вы совершили чудо! И послушайте моего совета, – он понизил голос, – слова Журавлева о том, что вас заметили в Гильдии, дорогого стоят. Вам теперь нужно держать планку, ни в коем случае ее не ронять. И я почти уверен, что магистр Воронцов лично захочет с вами встретиться. Он будет вам безмерно благодарен, не сомневайтесь. Он вас щедро отблагодарит.

Он еще раз крепко пожал мне руку и, сияя, быстрым шагом направился в сторону кабинета Журавлева. Видимо, обсуждать детали дальнейшего лечения.

Я вернулся в общий зал ожидания, где уже собрались почти все адепты. Судя по гулу и оживленным разговорам, все уже прошли свои испытания. Я нашел глазами Ольгу Перову и Михаила Киржакова, они сидели в углу и о чем-то спорили.

– О, Илья, вот и ты! – Киржаков, увидев меня, широко улыбнулся и хлопнул по сиденью рядом с собой. – А мы тебя уже потеряли! Что-то ты долго. Попался особо сложный случай на экзамене?

– Можно и так сказать, – я сел рядом. – Пришлось немного задержаться с пациенткой Волосенковой.

Киржаков, который как раз собирался что-то сказать, поперхнулся воздухом. Его глаза округлились до размера блюдец.

– Погоди… КОГО⁈ Тебе… тебе дали заниматься делом Волосенковой⁈ Да ты в своем уме⁈ Как они вообще могли подпустить к ней простого адепта⁈

– Похоже, у них закончились другие варианты, – я пожал плечами.

– Но это же… это же просто… – он не мог подобрать слов.

Тут в разговор вмешалась Ольга. Она перестала улыбаться и посмотрела на меня очень серьезно, с тем же выражением лица, с каким она смотрела на сложнейший вопрос Демидова. В ее глазах читался не просто шок, а острый аналитический интерес.

– Подожди, Илья, – сказала она медленно, почти по слогам, будто пыталась уложить это в голове. – Дело Волосенковой – это же «висяк» областного уровня. Официальный диагноз никак не могут поставить. Слухи ходят, что там приговор, с которым гильдийские чинуши не могут смириться. Что значит «занимался»? Ты проводил формальный осмотр для протокола?

– Мало того, что занимался, – сказал я, глядя на их ошарашенные лица. – Я еще и решил это дело.

Ольга подалась вперед, и в ее голосе зазвенели нотки настоящего азарта.