Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 111 (всего у книги 343 страниц)

Глава 20

Кривцов сидел за столом, перебирая бумаги. Операция с Мюллером была завершена, сеть Скорцени разгромлена, агент Шульц работал под контролем, но все это было завершением предыдущей фазы тайной войны с Абвером и СД.

Следующая фаза, которая, наверняка, растянется на долгие годы, предполагает противостояние с западными разведками. Собственно, оно уже началось. Вчера Берия вызвал его к себе и дал новое задание, сформулированное письменно.

Майор госбезопасности взял протянутый листок, прочитал: «Использовать з/к В. Канариса в операции по дезинформации западных разведок относительно производства ракет в Пенемюнде. Обеспечить контроль и координацию». Гриф «Совершенно секретно».

Спрятав листок в папку, Кривцов начал обдумывать задание. Бывший глава Абвера давно уже сотрудничал с советской разведкой, хотя все еще сидел на Лубянке. Родственники его удрали в США, но ему об этом пока не сообщили.

Нарком государственной безопасности разрешил пообещать бывшему адмиралу облегчение условий, если он все сделает как надо. Надежда на бывшего большого немецкого начальника у майора госбезопасности была.

Судя по тому, как засуетились западные разведки, информация об испытании атомной бомбы в СССР просочилась за бугор, а значит, польза от абверовца какая никакая имелась. Кривцов поднялся, взял папку, направился к выходу.

– На Лубянку, – бросил он шоферу.

Через час контрразведчик вошел в камеру Канариса. Адмирал сидел за столом, быстро водя карандашом по бумаге. Увидев человека, доставившего его в Москву, бывший глава Абвера поднялся, и поздоровался по-русски:

– Добрый день, гражданин майор государственной безопасности.

– Здравствуйте, господин адмирал, – сказал Кривцов, садясь напротив. – Как поживаете?

– Учитывая мое положение, неплохо, – отозвался тот. – Вот, взялся за мемуары, но вы, наверное, не для этого меня посетили.

– Вы угадали, господин адмирал. У меня есть для вас предложение.

– Предложение? – переспросил бывший глава Абвера. – Вы хотите, чтобы я снова написал письмо?

– Не совсем, – проговорил майор госбезопасности. – На этот раз у вас будет шанс покинуть эти стены и посетить Германию.

– Вот как, – не поверил своим ушам отставной адмирал. – Вы отправите меня на мою родину?

– Да, но не просто так.

– Я готов сделать все, что от меня потребуется.

– Вы человек опытный, поэтому я не стану ходить вокруг да около, – продолжал Кривцов. – Скажу сразу, вам предстоит провести кампанию по распространению дезинформации стратегической важности. Так как вести ее отсюда вам будет затруднительно, мы готовы перевезти вас в Пенемюнде.

– Насколько я помню, в этой приморской деревушке фон Браун вел работы по созданию боевых ракет большой дальности.

– Совершенно верно, – сказал Кривцов. – Теперь это будет ваша резиденция.

Бывший глава Абвера долго молчал, глядя в стену.

– Что-нибудь слышно о моей семье? – спросил он.

– Не стану от вас больше скрывать, господин адмирал, все члены вашей семьи живы, но они сумели бежать в Соединенные Штаты.

Канарис тяжело вздохнул, потом сказал.

– Куда вы меня ни за что не отпустите.

– Не могу обещать вам это, – сказал контрразведчик. – Через три дня вы вылетаете в Пенемюнде, но сначала мы должны с вами разработать легенду. И не здесь. Вы переезжаете на конспиративную квартиру.

Пенемюнде, Ракетный центр. 5 декабря 1941 года.

Я прошел вдоль ангара, осматривая ряды станков и конвейеров. Глушко следовал за мной, что-то помечая в блокноте. Грибник держался чуть позади, но я чувствовал его взгляд – он тоже оценивал обстановку, только с другой стороны.

– Что по режиму? – спросил я у здешнего коменданта, остановившись у стеллажа с каким-то оборудованием.

– Все меры приняты, товарищ Маршал, – заговорил тот. – По периметру – усиленная охрана. Доступ только по спецпропускам. Въезд и выезд не только работников, но и жителей Пенемюнде осуществляется строго по спискам. Все местные, кто работает на объекте, прошли проверку.

– А немецкие специалисты?

– Фон Браун и его группа сейчас находятся в отдельном жилом блоке. Под охраной, само собой, но условия для работы и жизни им созданы нормальные. Квартиры, питание, возможность работать не только в бюро и цехах, но и на дому. Первый отдел, конечно, все проверяет, но и доверие тоже присутствует. Все-таки они ценные кадры, а не заключенные.

– Товарищ Глушко, – сказал я, повернувшись к нему, – как быстро вы сможете наладить здесь серийный выпуск «Р-1М»?

– Как только с головного предприятия доставят чертежи и спецификации, – принялся отвечать тот, – и если вовремя поступит металл и другие материалы, то не ранее чем через месяц. То, что нам обещали из центра, пока не поступило.

– Спецэшелон из Москвы будет здесь через три дня, – сказал я, – но не следует терять ни минуты. Делайте из того, что уже есть.

– Есть, товарищ командующий.

– Немецкие товарищи занимаются восстановлением авиационных заводов Мессершмита, Фокке-Вульфа и других, – ответил я. – Я уже отдал распоряжения по передаче в их распоряжение военнопленных, имевших отношение к авиационной промышленности. Им обещано освобождение за труд.

– Своевременное решение, товарищ Маршал Советского Союза, – тут же подлизался новый технический директор Советского Ракетного центра.

– И вот еще, товарищ комендант, – добавил я, обращаясь уже к Тригорину. – Обеспечьте технику безопасности, санитарные условия, медицину. Спецодежда, трехразовое питание, душ и прочие удобства. Местных привлекать осторожно, только тех, кто готов работать и не будет болтать лишнего.

– Будет сделано, товарищ командующий.

Мы вышли из ангара. Снег валил хлопьями, ветер с моря был холодным и колючим, но в окнах конструкторского бюро светились окна, там шла работа по подгонке технической документации так и не состоявшейся ракеты «Aggregat» к требованием «Р-1М».

– Товарищ Грибник, – сказал я, когда мы отошли в сторону, – союзники все равно узнают о восстановлении центра. Это вопрос времени. Британцы уже пытались прощупать почву по дипломатическим каналам, и, разумеется, продолжат.

– Я работаю над этим, товарищ Маршал. Будем использовать Скорцени, а впоследствии и Канариса для подготовки дезинформации. Они распространят те сведения, которые нам нужны. А здесь, в Пенемюнде, на виду будут только работы по немецким ракетам, а не по нашим «Р-1М».

– Я верю в вас, – сказал я, – но прошу быть осторожным с этими нацистами. Они могут сколько угодно притворяться раскаявшимися шлюхами, но сущность их останется прежней.

Москва, гостиница «Националь», вестибюль. 7 декабря 1941 года.

Королевский астроном спустился вниз, собираясь выйти на вечернюю прогулку. В вестибюле было людно. Здесь толклись и зарубежные корреспонденты, и заезжие артисты, и несколько профессоров, участвующих в конференции.

Спенсер-Джонс уже взял пальто у портье, когда заметил человека, стоящего у колонны с газетой в руках. Человек был высок, сухопар, с сединой на висках. Он не смотрел на астронома, но тот узнал его мгновенно.

Сердце британского джентльмена, который не терял самообладания даже на скачках, ухнуло куда-то вниз, и на секунду покрытый коврами пол ушел из-под его ног. Человек с газетой был ни кто иной, как адмирал Вильгельм Канарис.

Что делает он здесь, в вестибюле московской гостиницы? Ведь ходили слухи, что русские похитили его еще до окончания боевых действий! Адмирал поднял глаза, будто заметив его случайно. Сложил газету, сделал шаг навстречу.

– Профессор Спенсер-Джонс? – спросил он по-немецки. – Какая неожиданная встреча. Вы не узнаете меня? Мы пересекались в Цюрихе в тридцать седьмом.

Королевский астроном побледнел, но взял себя в руки. Прикоснулся к шляпе.

– Адмирал, – сказал он тихо, – я не знал, что вы в Москве.

– Как видите, – с улыбкой откликнулся бывший адмирал. – У вас есть несколько минут, профессор?.. Если вы не против, я бы угостил вас кофе. Здесь, внизу, есть буфет.

– Я был бы рад, – выдавил из себя британец.

Они спустились в буфет, прошли к столику в углу. Канарис заказал два кофе, когда официант отошел, наклонился немного вперед, почти вплотную приблизив свои губы к уху Спенсера-Джонса.

– Русские не настолько глупы, чтобы не ставить прослушку в гостинице, где живут иностранцы, следовательно, осторожность не помешает.

– Зачем вы здесь? – шепотом спросил Спенсер-Джонс.

– Я здесь, чтобы передать вам важное сообщение, – сказал бывший глава Абвера. – Вы думаете, что ваша миссия в Москве – тайна. Это не так. Русские знают о вас все. Им известно, что вы приехали собирать информацию об атомных разработках. И что делаете вы это в интересах британской разведки.

Королевский астроном молчал, пытаясь сохранить лицо, хотя ужас положения, в котором он оказался дошел до него мгновенно. Собственно, мысленно он проигрывал подобные ситуации не раз, но не ожидал, что услышит этот от Канариса.

– Хочу предложить вам сделку, Гарольд, – продолжал тот. – Теперь я работаю на советскую контрразведку. И предлагаю вам сделать то же самое. Если вы согласитесь сотрудничать, то останетесь на свободе и сможете вернуться в Англию. Если нет – вас отправят считать звезды куда-нибудь в Заполярье. Навсегда.

– Вы не можете со мною так поступить, – прошептал Спенсер-Джонс.

– Могу, – ответил немец. – Точно также, как и сообщить вашим кураторам, что лично завербовал вас в тридцать седьмом. Полагаете, секретной службе его величества будет приятно узнать, что королевский астроном Гарольд Джонс поставлял информацию нацистской Германии? Даю вам время подумать до завтра, если решите работать на нас, скажите своему гиду, что хотите посетить Планетарий. Он поймет.

Лондон, здание Секретной разведывательной службы на Даунинг-стрит 8 декабря 1941 года.

Туман над Темзой не рассеивался уже третьи сутки. Серый и липкий, он окутывал набережные, проникал в щели старых зданий, делая лондонские улицы похожими на декорации к фильму ужасов.

В кабинете начальника «МИ-6» было тепло, но Мензис сидел неподвижно, перечитывая шифровку, только что полученную от резидента в Стокгольме. Текст был, мягко говоря тревожным:

«Советские инженеры и техника направляются в Пенемюнде. Восстанавливается Ракетный центр. Точные цели неизвестны, но объем работ значительный. Рекомендую усилить агентурную сеть в регионе».

Мензис отложил бумагу, поднялся и подошел к карте Европы, висевшей на стене. Уставился на точку на балтийском побережье, которая обозначала немецкое местечко Пенемюнде.

– Что они там строят? – тихо спросил он, обращаясь скорее к себе, чем к присутствующим в кабинете сотрудникам.

– Может быть, копируют немецкие разработки, – ответил один из его заместителей, полковник Стюарт. – Фон Браун и его группа исчезли с горизонта. Возможно, они уже у русских.

– Если они у русских, это меняет все, – сказал глава британской разведки. – Пенемюнде – не просто лаборатория, это возможность строить боевые дальнобойные ракеты прямо у нас под носом. Если русские наладят там серийное производство своих ракет, они смогут держать под прицелом всю Западную Европу, а самое главное – Соединенное королевство.

– Что вы предлагаете, сэр?

– Мы должны получить информацию любой ценой, – ответил Мезис. – Немедленно. Свяжитесь с резидентом в Стокгольме. Пусть через старые каналы Абвера выйдет на тех, кто работал в Пенемюнде. И перехватите любые данные о перемещении советских специалистов.

Он вернулся к столу и взял другой листок – это был доклад о Гарольде Спенсер-Джонсе.

– А что с королевским астрономом?

– Он все еще в Москве. Конференция затянулась.

– Если «Звездочет» еще не раскрыт, то есть шанс, что мы получим действительно важную информацию. – ответил глава «Ми-6». – Пусть Спенсер-Джонс продолжает работу. И коли русские контролируют его, они будут передавать нам то, что хотят. Мы должны понять, что именно.

Берлин, Дворец Советов (бывшая Рейхсканцелярия). 9 декабря 1941 года.

В зале было шумно. Я сидел в первом ряду, слева от трибуны. Справа разместились представители советской военной администрации, за моей спиной, вернее, моей охраны, сидели немецкие делегаты от земель, профсоюзов, и разных антифашистских организаций.

Газетчики насчитали потом около тысячи человек. Ровно в десять утра Вильгельм Пик поднялся на трибуну. Немецкий народный совет, избранный пару недель назад, должен был сегодня превратиться во Временную народную палату.

И это превращение начиналось прямо на глазах изумленной публики. Рождалось новое немецкое государство, какого еще не бывало в истории и которое, я надеюсь, никогда больше не станет врагом моей Родины.

– Товарищи! – начал Пик. – Сегодня, девятого декабря тысяча девятьсот сорок первого года, мы провозглашаем создание Германской Демократической Республики.

Он умолк, потому что зал взорвался аплодисментами, как пишут в газетах, плавно переходящими в овацию. Глава немецких коммунистов смог заговорить только тогда, когда присутствующие отбили ладони.

– Наша республика будет строиться на принципах демократии, социальной справедливости и мира. Мы не забыли уроков прошлого. Мы не допустим, чтобы Германия снова стала угрозой для Европы, Советского Союза и всего мира.

Это было не просто рождение нового государства. В прошлой версии истории, ГДР создавалась в качестве ответа на образование ФРГ, как «первое государство рабочих и крестьян на немецкой земле».

Теперь все было иначе. Не было никакой ФРГ. Не было раздела Германии на зоны оккупации, появился шанс на то, что у Советского Союза будет мощнейший союзник в Западной Европе, своего рода, выставочная витрина социализма.

– Мы принимаем конституцию, которая гарантирует права трудящихся, свободу слова, собраний и совести, – продолжал Вильгельм Пик. – Высшим органом власти становится Народная палата, которая будет стоять из четырехсот депутатов, избираемых на четыре года путем всеобщих выборов.

Тишину снова обрушили аплодисменты. Я ознакомился с конституцией, о которой он говорил. Она была основана на Веймарской конституции, той самой, которую Гитлер отменил в 1933-м, хотя именно благодаря ей и пришел к власти.

– Я, Вильгельм Пик, избираюсь президентом республики, – продолжал главный немецкий коммунист, – А мой товарищ Отто Гротеволь становится председателем Совета министров.

Гротеволь поднялся, поклонился. Ему предстояло сформировать правительство, в которое войдут представители всех партий «Национального фронта» – восемь мест у коммунистов, четыре у Христианско-демократического союза, три у Либерально-демократической партии.

– А теперь я хотел бы передать слово представителю Союза Советских Социалистических Республик, государства, освободившего нас и всю Европу от гитлеровской тирании, трижды Герою Советского Союза, Маршалу, товарищу Жукову.

Снова шквал аплодисментов. Я поднялся, хотя мое выступление запланировано не было. Охрана, конечно, напряглась, но я не мог не оправдать ожиданий публики, поэтому подошел к трибуне, взял микрофон.

– Товарищи, – сказал я, а мой штатный переводчик Мицкевич принялся переводить. – Как сказал вождь советского народа и всех прогрессивных сил планеты, товарищ Сталин, Германская Демократическая Республика – это не просто новое государство. Это – новая страница в истории Европы. Страница, которая пишется без нацизма, войны и ненависти. Добавлю от себя, что Красная армия выполнила свой долг. Теперь ваш долг – строить мирную жизнь.

Я посмотрел в зал. Лица немцев были разными – кто-то плакал, кто-то улыбался, кто-то смотрел с недоверием. Да, среди них было немало социал-демократов, но те тоже пострадали от фашизма и пока были на нашей стороне.

– Желаю вам успеха, товарищи! – закончил я. – Советский народ всегда будет рядом со своими немецкими братьями. Помогать во всем, но работать нам придется вместе.

Я сошел с трибуны, под эти самые овации. Потом выступали представители других партий, а также профсоюзов, молодежных и детских организаций. Все говорили примерно одно и тоже. Когда церемония закончилась, ко мне подошел Гротеволь.

Он был социал-демократом, скорее попутчиком, нежели соратником коммунистов, но этот человек прошел через концлагерь и не сломался. Это вызывало уважение. Правда, сейчас нам нужно было говорить о деле.

– Товарищ маршал, – сказал он, когда мы отошли в сторону, – я хочу поблагодарить вас за поддержку. Без вас мы бы не смогли провести это заседание.

– Не стоит благодарностей, – выслушав перевод, ответил я. – Теперь у вас есть правительство, президент, конституция. Что вам нужно еще?

Гротеволь вздохнул и посмотрел на меня с некоторой неуверенностью.

– Я хотел бы обсудить несколько вопросов, которые беспокоят нас. Во-первых, передача власти. Советская военная администрация все еще контролирует ключевые структуры. Мы понимаем, что вы не можете сразу передать дела, но нам нужно понимать сроки.

– Десятого декабря мы передадим административные функции вашему правительству, – сказал я. – Это решено. Останется только Советская контрольная комиссия, которая будет наблюдать за выполнением условий капитуляции и ОКС, но это не вмешательство, а контроль.

– А что насчет экономики? – спросил он. – Многие заводы разрушены, безработица растет, население нуждается в продовольствии.

– Мы вывезли часть оборудования, но часть осталась. Восстанавливайте. Что касается продовольствия, то мы будем поставлять его до весны. Потом вы должны обеспечивать себя сами. А для этого нам нужно наладить производство.

– Мы понимаем, – кивнул Гротеволь, – но ни у кого из нас нет опыта управления промышленностью в таких масштабах. Нам нужны специалисты и кредиты.

– Специалисты у вас есть. Немецкие инженеры и рабочие никуда не делись. А кредиты вы обсудите с представителями Госбанка и наркомфина отдельно. Одно вы должны понимать, что Германия должна заплатить репарации. Это условие капитуляции. Мы не будем требовать неподъемных сумм, но вы обязаны участвовать в восстановлении того, что разрушили.

Он помолчал, видимо, переваривая сказанное. Потом сказал:

– И последнее. Нам нужно решить вопрос с бывшими нацистами. Их тысячи. Мы не можем изловить всех, но и оставлять их на свободе нельзя.

– Денацификация необходима, – сказал я. – Мы уже начали фильтрацию. Те, кто совершал преступления, будут осуждены трибуналом в Москве. Не причастные к преступлениям смогут участвовать в восстановлении. Вы должны понимать, товарищ Гротеволь, что это не месть, а лишь утверждение справедливости.

Вождь немецких социал-демократов кивнул.

– Я понимаю, товарищ Маршал, – сказал он. – Мы формируем свою службу безопасности, Ministerium für Staatssicherheit, но нам нужна ваша помощь – в поиске тех, кто скрывается.

– Поможем, – сказал я. – Я распоряжусь, чтобы вам передали часть архивов гестапо и СД, имеющиеся в распоряжении нашего особого оперативного отдела. Там есть все списки, но ваше штази должно учиться работать самостоятельно. Мы не можем делать за вас все.

Он помолчал и посмотрел на меня с признательностью, смешанной с решимостью.

– Я передам ваши слова товарищу Цайссеру, товарищ Маршал. Мы сделаем все возможное, чтобы построить новую Германию, в которой никогда больше не будет фашизма.

– Я верю вам, товарищ Гротеволь, – сказал я, – но помните, что времени на раскачку нет. Западные союзники будут пытаться помешать и нам и вам. Будьте готовы к этому.

Он пожал мне руку, сказал:

– Спасибо за поддержку и за совет.

Он отошел, и я смотрел ему вслед. Разговор получился прямым, без лишней дипломатии. Это было правильно. Война закончилась, но борьба за мир только начиналась. И в этой борьбе у нас не было права на ошибку. И только я подумал об этом, как раздался истошный крик:

– Verraeter!*

* предатель (нем.)

Глава 21

Крик перекрыл все иные звуки в зале, где по окончанию церемонии люди стали собираться кучками и толковать о своем. Я повернул голову. Из задних рядов, где сидели делегаты от земель, вскочил человек в поношенном пальто. Он выглядел как фанатик.

– Verraeter! – заорал он опять, указывая пальцем на трибуну, где в президиуме все еще оставался Вильгельм Пик. – Verraeter! Ihr habt Deutschland verraten!

Охрана уже двигалась к дебоширу, но я поднял руку, останавливая бойцов. Не хватало еще, чтобы этот инцидент превратился в скандал в первый же день существования республики. Я сам подошел к кричащему, не торопясь, спокойно.

– Кто вы такой? – произнес я по-немецки.

Рядом со мною уже был Грибник, готовый толи стрелять, толи брать смутьяна живьем.

– Я – немец! – закричал смутьян, а Мицкевич перевел. – Истинный сын Германии! А эти… эти предатели продали страну большевикам!

Пик уже, вместе с другими коммунистами, подошел к нам.

– Это Шульц, – невозмутимо объяснил президент свежеиспеченного государства. – Он сидел в тюрьме вместе со мной с тридцать третьего. Был коммунистом, но его сильно били в Гестапо.

Я посмотрел на Шульца. Тот дрожал, но не отступал. По лицу этого бедолаги было видно, что ему здорово досталось в нацистских застенках. Скорее всего психическое состояние бывшего коммуниста и узника оставляло желать лучшего.

– Ваше новое правительство, – сказал я больному, чтобы не волновать понапрасну, – это правительство антифашистов. В него входят и коммунистов и социал-демократы. Те, кто, как и вы, товарищ Шульц, сидел в концлагерях и тюрьмах за свою веру в лучшее будущее. Если вы хотите строить новую Германию – стройте. Если нет – уходите, но не мешайте другим.

Шульц посмотрел на меня, потом на Пика. Я видел, как в его глазах боролись ненависть, страх и откровенное безумие. Потом он махнул рукой, понурил голову, развернулся и пошел к выходу. Начальник особого оперативного отдела покосился на меня.

– Нужно показать его хорошему психиатру, – сказал я ему. – Похоже, люди Мюллера сломали бедолагу.

Грибник все понял и двинулся следом за Шульцем, я повернулся к Гротеволю и примкнувшему к нему Пику.

– Извините, товарищ Маршал, – сказал президент ГДР. – Я не ожидал такого.

– Ничего, бывает, – отмахнулся я. – Этому человеку надо помочь и по части восстановления здоровья и в решении бытовых проблем. Выясните, что и как, товарищи. Если надо, я готов оказать содействие.

Мы обменялись рукопожатиями и разошлись. Вернувшись в штаб, я вызвал к себе начальника ООО, и выслушав его доклад о том, как он лично проводил смутьяна в кабинет частнопрактикующего психиатра, сказал ему:

– И все-таки проверьте все связи этого крикуна, товарищ Грибник. Мало ли. Больной, не больной, но его вполне могли завербовать в Гестапо.

Москва. 10 декабря 1941 года.

Спенсер-Джонс сидел неподвижно, глядя в чашку с остывшим кофе. Вот уже второй день, как он дал согласие сотрудничать с советской разведкой, но до сих пор не хотел признаться самому себе, что главным аргументом было напоминание Канариса о 1937.

«Я лично завербовал вас в тридцать седьмом» – сказал тот и это было правдой. Тогда, в Цюрихе, королевский астроном согласился передавать информацию о несекретных британских научных разработках в обмен на доступ к немецким архивам.

Это была тайна, которую Спенсер-Джонс надеялся унести в могилу. Теперь же она могла стоить ему не только карьеры, но и жизни. Самое обидное, что сведения из немецких архивов, которые он так жаждал тогда получить, оказались безнадежно устаревшими.

Ночь, когда королевский астроном обдумывал предложение, а точнее ультиматум бывшего главы Абвера, была самой трудной в его жизни. Куда труднее, чем наблюдение за звездами в высокогорной обсерватории в мороз под тридцать градусов.

И все же решив согласиться, Гарольд почувствовал облегчение. И когда на следующее утро Сорокин зашел к нему, чтобы уточнить программу дня, королевский астроном, уже ни в чем не сомневаясь, произнес как мог непринужденно, словно речь и впрямь шла о пустяке:

– Иван Петрович, я слышал, что в Москве есть замечательный Планетарий. Вы не могли бы устроить мне экскурсию?

«Сотрудник Государственного астрономического института имени Штернберга», он же гид британского гостя, на мгновение задержал взгляд на лице королевского астронома, потом улыбнулся и кивнул:

– Конечно, профессор. Я все устрою.

Спустя два дня они вошли в фойе Московского планетария. «Гид» куда-то отошел, и Спенсер-Джонс в одиночку рассматривал маятник Фуко, который мерно раскачивался под высоким куполом, когда к нему подошел невысокий плотный мужчина в штатском.

– Профессор Спенсер-Джонс? – спросил он на чистом английском. – Я майор госбезопасности Кривцов. Нам нужно поговорить.

Они прошли в служебное помещение, где не было окон. Кривцов сел напротив астронома и разложил на столе несколько фотографий. На них были снимки каких-то лабораторий, чертежей и людей в белых халатах, собирающих что-то электронное.

– Канарис передал ваше согласие помогать нам, – сказал майор госбезопасности без всяких реверансов. – Мы ценим ваше решение. Теперь я хочу, чтобы вы взглянули на это.

Спенсер-Джонс наклонился, разглядывая фотографии. Они ни о чем ему не говорили. При всем своем живейшем интересе к звездному миру, королевский астроном ничего не смыслил в ракетной технике, поэтому не распознал на снимках Ракетный центр в Пенемюнде.

– Простите, мистер Кривцов, – пробормотал он, – но я не знаю, что это такое?

– Не важно, – откликнулся тот. – Главное, что британская разведка интересуется этим объектом. Мы хотим, чтобы вы передавали мистеру Мезису или любому из его заместителей, нужную нам информацию.

Спенсер-Джонс медленно кивнул.

– Что именно я должен буду передать?

– Детали вам сообщат позже. Сейчас я хочу довести до вашего вот что, мистер Спенсер-Джонс. Советский Союз располагает средствами, достаточными для того, чтобы пресечь любые военные провокации в отношении Оккупационных сил РККА в Германии и нашей страны.

Королевский астроном вытаращил глаза.

– Я могу это передать сэру Мензису? – спросил он.

– Можете, – последовал ответ. – Более того, незадолго до своего возвращения в Лондон, вы получите подтверждающие материалы.

Кривцов убрал фотографии в портфель, поднялся.

– Следуйте всем рекомендациям товарища Сорокина, – сказал майор госбезопасности, – но о том, что услышали во время нашего разговора, не сообщайте никому.

Он вышел, оставив дверь открытой. Спенсер-Джонс остался один. Он смотрел на пустой стол, на котором еще недавно лежали фотографии. Через несколько минут в дверях показался Иван Петрович Сорокин.

– А вот вы где, профессор! – как ни в чем не бывало, воскликнул он. – Идемте, экскурсия начинается.

– Иду, Иван Петрович.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 12 декабря 1941 года.

Я сидел за столом, разбирая ежедневную почту. Писем было много – от родных, от сослуживцев, от незнакомых людей, которые хотели выразить благодарность или попросить о помощи. Большинство я просматривал бегло, откладывая в сторону. Для коменданта.

Однако одно письмо привлекло мое внимание. Конверт был плотный, с маркой Франции и обратным адресом в Париже. Фамилия отправителя – Деникин. Это было, как минимум, любопытно. Я вскрыл конверт, развернул лист.

Почерк автора послания был старомодным, аккуратным, с наклоном вправо. Сразу видно, что писал человек, ведущий переписку с множеством корреспондентов и в тоже время, умеющий внятно изложить мысль, которую собирается донести до того, кто это будет читать.

'Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову.

Глубокоуважаемый Георгий Константинович!..'

Я усмехнулся. «Глубокоуважаемый». От человека, который воевал против моей страны, который называл большевиков «сатанинским отродьем» и молился о крахе Советской власти. Интересно, чего он хочет теперь?

«Я знаю, что в 1916 году Вы служили в царской армии и Вам не хуже меня ведомо, что из себя представляла война, ныне именуемая Первой мировой. Я не буду скрывать, что много лет я находился по другую сторону баррикад и считал большевизм гибельным для России. Однако время и горький опыт научили меня, что роковые ошибки были допущены не только со стороны моих тогдашних противников. Теперь мои заблуждения остались в прошлом. Нападение немцев на Россию и блестящий разгром их, в котором есть Ваша личная заслуга, научили меня любить Родину заново. Если я могу быть ей полезен, то буду рад служить; ежели нет, то готов понести заслуженную кару. Г-л Русской армии А. И. Деникин»

Я отложил письмо, закурил. Все-таки это был ТОТ Деникин. Генерал-лейтенант, бывший командующий Вооруженными силами Юга России, один из лидеров Белого движения. Он воевал против нас и того общества, которое мы строили.

Наступал на Москву, отступал к Новороссийску, эвакуировался в Константинополь, потом жил в Европе. И не просто жил, а продолжал бороться с тем самым «сатанинским отродьем». И ведь как боролся! Готов был к союзу с врагами своего отечества.

И вот теперь, когда СССР разгромил гитлеровскую Германию и устанавливал новый миропорядок, ярый враг советской власти вдруг передумал? Пишет что, признает ошибки, просит позволить ему служить России.

На моем месте Жуков, который не знал будущего, наверное, отнесся бы к этому письму с подозрением. Кто знает, не провокация ли это? Для меня же это было письмо человека, осознавшего, что ничего он с большевиками сделать не сможет.

Впрочем, как бы то ни было, Деникин, пусть и раскаивающийся, но все равно враг, который воевал против моей Родины. Покаяние – это его личное дело. У меня нет права прощать его от имени миллионов людей, которые пострадали в Гражданскую войну.

Я взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и принялся быстро писать.

'Господину Деникину.

Письмо Ваше получил. Помню, что служил в царской армии, но и тогда это была служба Родине, а не царю. В 1916, как и в 1941 я воевал с немцами. В 1917-м – с теми, кто пытался развалить нашу страну. Вы воевали с нами. Это не забывается. Вы пишете о признании ошибок. Это хорошо, но слова – это одно, а дела – другое. Вы не можете вернуть назад тех, кто погиб по Вашей вине. Вы не можете исправить того, что сделали. Если Вы действительно хотите, чтобы я сообщил о Вашем желании служить России товарищу Сталину, то должны выдвинуть конкретные предложения. Маршал Советского Союза Г. Жуков'.

Я перечитал письмо, подписал и передал Трофимову.

– Отправьте это письмо по адресу в Париже.

– Есть, товарищ Маршал.

Москва, гостиница «Националь», номер королевского астронома. 13 декабря 1941 года

Спенсер-Джонс сидел в кресле у окна, глядя на редкие огни ночной Москвы. Он еще не привык к тому, что его жизнь изменилась за один день, и что вместо того, чтобы думать о своей главной работе, сидит и ждет инструкций от советской разведки.

В дверь негромко постучали. Королевский астроном поднялся, открыл, думая, что это его бойкий спутник, гид, а заодно и сотрудник советской госбезопасности Сорокин, но на пороге стоял Канарис, в пальто и шляпе, с небольшим портфелем в руке.