Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

– Это опасно, – хмуро заметил Танака. – Могут трактовать как республиканский или даже коммунистический символ.

– Пусть трактуют, – покачал головой Катаяма. – Именно поэтому. Это вызов. Тихий вызов. Те, кто услышит в этом названии зов к спасению Родины, – с нами. Остальные не поймут и пройдут мимо.

Так родилась «Акаи Кику» – «Красная Хризантема». И ее основатели, выпив сакэ за успех своего чрезвычайно опасного предприятия, перешли от общих слов к составлению плана действий.

Первым его пунктом стала вербовка по цепочке. Каждый участник должен был знать не более двух других. Танака, используя связи в Кэмпэйтай, выявит офицеров, проявляющих «нездоровый пессимизм» или несогласие с политикой. Катаяма, пользуясь авторитетом ветерана, будет вести с ними доверительные беседы «о судьбе нации».

Второй пункт включал сбор информации и компромата. Группа не собиралась планировать теракты. Их оружием должны быть факты, включающие скрытые отчеты о потерях, данные о коррупции в интендантской службе, экономические расчеты профессора Като. Нужно было подготовить сведения для того дня, когда можно будет предъявить их высшим чинам и, возможно, самому Императору, как доказательство измены ему милитаристской кликой.

Третий – создание «параллельного штаба», сотрудники которого анализировали бы, как можно будет быстро вывести Японию из войны на приемлемых условиях, сохранив лицо и избежав оккупации. Их идеал – не капитуляция, а «почетный мир» и внутренняя реформа.

Согласно четвертому пункту, нужно поддерживать связь с внешним миром. Это была самая тонкая и смертельно опасная часть плана. Через доверенных курьеров и используя каналы, которые профессор Като поддерживал с левыми интеллектуалами, они наладят осторожный, зашифрованный контакт с советской разведкой в Токио. Не для того, чтобы стать шпионами, а для передачи сигнала: «В Японии есть силы, выступающие за мир. В критический момент с ними можно будет иметь дело».

Профессор Като закончил рисовать на бумаге символическую эмблему – стилизованную хризантему, один лепесток которой был окрашен в кроваво-красный.

– Наш девиз, – прошептал он. – «Во имя истинной Японии, которую мы потеряли и которую должны вернуть». Не против Императора. Во имя Императора, которого они ослепили.

Генерал-лейтенант Катаяма впервые за вечер позволил себе нечто, отдаленно напоминающее улыбку.

– Хорошо. «Красная Хризантема». Мы будем расти в тени, как корни старого дерева. И когда буря сломает ствол, именно корни дадут жизнь новому ростку.

Танака вышел из чайного дома первым, растворившись в ночной толпе. Его ждал отчет в Кэмпэйтай, где он должен был написать, что «подозрительная активность в Асакусе не подтвердилась».

Он нес в себе двойное бремя – агента, завербованного Москвой, и основателя подпольной ячейки, цель которой – спасти его страну от нее самой. Провал означал для него не просто смерть, а мучительную казнь предателя высшей степени.

Однако, глядя на огни неоновых вывесок, воспевающих победы на континенте, Юсио Танака впервые за долгое время чувствовал не безысходность, а странное, леденящее спокойствие.

Он перестал быть просто винтиком в машине. Он стал ее скрытым, тихим противоядием. «Красная Хризантема» начала свой опасный путь в самое сердце милитаристской империи.

Киев, штаб КОВО

Поезд прибыл на вокзал глубокой ночью. Никаких торжественных встреч. На перроне меня ждал только дежурный адъютант штаба округа и машина. Пронизывающий январский ветер с Днепра встретил жестче, чем финские морозы.

Александра Диевну с девочками сразу же отвезли на заранее подобранную квартиру в Доме командиров в Липках. Я же, не заезжая, отправился прямо в штаб Киевского Особого военного округа на Крещатик.

Штаб округа располагался в массивном, солидном здании, до революции принадлежавшем какому-то страховому обществу. В ночи его громада выглядела мрачной и неприступной.

Часовые у входа, завидев знаки различия комкора, лицо которого наверняка видели на фотографиях в газетах, взяли «на караул». Мой кабинет на втором этаже оказался огромным, с высокими потолками и темным дубовым паркетом.

За массивным письменным столом мог бы разместиться весь штаб полка. На стене висела гигантская карта округа, от старой границы до новой, врезавшейся в территорию Западной Украины и Бессарабии.

На карте – сотни флажков, условных знаков, линий. Это была не абстракция. Это была моя новая армия. Вернее, три армии, отдельная механизированная группа, авиация, укрепрайоны – гигантский, необъятный организм, за состояние которого я теперь отвечал.

Меня встретил временно исполняющий обязанности начальника штаба – комкор Николай Федорович Ватутин, разумеется заранее извещенный о моем приезде телеграммой из Москвы, кратко доложил обстановку:

– Георгий Константинович, основные силы округа находятся в местах постоянной дислокации. Части, участвовавшие в освободительном походе в Западную Украину, вернулись в районы постоянной дислокации и занимаются боевой учебой. Главные проблемы заключаются в некомплекте личного состава по новым штатам, особенно младших командиров. Также имеется серьезная нехватка автотранспорта и тягачей. Туго идет освоение новой техники, например, танки «КВ» только начали поступать. – Он выдержал паузу. – Крайне неблагоприятная обстановка в приграничных областях. Польские националисты, бывшие петлюровцы. Войска вынуждены нести гарнизонную службу, отрываясь от боевой подготовки.

Я слушал, стоя у карты. Коснулся кончиками пальцев района Львова, затем – выступа у Владимир-Волынского и изгиб границы у Дубно. Здесь через полтора года ударит главный танковый клин группы немецких армий «Юг». Им нужны эти дороги и этот плацдарм.

А у нас здесь – гарнизонная служба и некомплект тягачей. Разумеется, вслух я этого не произнес. Поэтому и Ватутин молчал. Не зная того, что было известно мне, он как профессионал видел слабые места растянутой, еще не обустроенной границы.

Комкор Николай Дмитриевич Яковлев, командующий артиллерией округа, оказался не просто артиллеристом, но и тонким знатоком промышленных возможностей. На его столе лежали чертежи 76-мм дивизионной пушки ЗИС-3, хотя официально ее еще не было, и докладная записка о недостатках 45-мм противотанковой пушки.

– Пробиваемость недостаточная уже сейчас, Георгий Константинович, – мрачно констатировал он. – Нужна новая система. Есть разработки Грабина – 57-миллиметровка. Подходящая пробиваемость, но ее не хотят принимать. Дескать, дорого, да и цель, мол, для нее найдется не всегда.

– Примут, – сказал я. – Будет и цель, Николай Дмитриевич. Найдется. Ускорьте все испытания. И доложите мне лично о любых помехах.

Командующий ВВС округа, летчик-истребитель с орденом Ленина за Испанию, был полон энергии, но и полон тревоги.

– Полки летают на «И-15», «И-16», «СБ», Георгий Константинович, – сказал он. – Новые машины у наших конструкторов и производственников только в планах. А немцы, по данным разведки, уже вовсю перевооружаются на «Мессершмитты» нового типа. И у них отработано взаимодействие с танками. Нам нужно не просто больше самолетов. Нужна новая тактика. Нужны радиостанции в каждый истребитель! А их нет.

В его словах звучала та же тревога, что и не давала покоя мне. Мы отставали. И отставание это было не количественным, а качественным. В общем все как и везде. Работы предстояло много. Невпроворот.

Раздался звонок. Дежурный по связи, взял трубку.

– Вас, товарищ командующий! – произнес он, протягивая ее мне.

Не успел звонивший произнести и пары слов, как я уже понял, о чем будет речь.

Глава 3

– Командующий Киевским Особым Военным округом комкор Жуков у аппарата, – произнес я формальное начало разговора.

– Здравствуй, Георгий Константинович, Берия у аппарата.

– Здравствуйте, Лаврентий Павлович!

– Как добрались, как устроились?

– Спасибо! Все благополучно. Семья обживается в квартире, а я на службе… В пути встретил старого знакомого…

– Любопытно, – откликнулся наркомвнудел. – А я его знаю?

– Наверняка. Он служит по вашему ведомству. И летом даже приезжал меня инспектировать.

– А-а, вот ты о ком… Ну можешь насчет него не беспокоится. Он там нужен для нашего общего дела.

– Я так и думал. Даже пригласил его посетить вместе со мною одну воинскую часть.

– Это правильно. Ну, если возникнет нужда, звони, Георгий Константинович.

– Обязательно, Лаврентий Павлович.

Положив трубку, я повернулся к сослуживцам.

– Можете быть свободны, товарищи командиры, – сказал я.

Они попрощались и разошлись. Я тоже отбыл домой, в Липки, где Александра Диевна и девочки действительно обживались на новом месте. Интендантская служба расстаралась. В доме была не только мебель, но и продукты.

Вечером, когда дочки уснули, а супруга принялась рукодельничать, я сел за письменный стол и начал быстро писать. Не отчеты в Москву. Свой, личный план. План усиления войск округа. Я разбил его на пункты, как диспозицию к бою:

' Кадры

Требовать от академий и училищ ускоренные выпуски.

Ввести в каждой части институт «взводных школ» для выдвижения способных красноармейцев.

Лично утверждать назначения на должности командиров полков и выше.

Боевая подготовка

Сломать шаблон «показательных учений». Учить тому, что будет на войне: марш-броскам в полной выкладке, рытью окопов в мерзлом грунте, ночным атакам, взаимодействию пехоты с танками и артиллерией на реальной местности, а не на полигоне.

Особый упор – противотанковой подготовке. Каждый боец должен знать слабые места танка и уметь бороться с ним гранатой и бутылкой с зажигательной смесью. Создать в каждой дивизии учебные роты истребителей танков.

Техника и снабжение

Затребовать у Москвы, через голову всех инстанций, приоритетный статус для округа по поставкам новых тягачей («Коминтерн», «Ворошиловец»), радиостанций (РБ), грузовиков и пр.

Создать при штабе округа техническую комиссию для сбора и анализа всех недостатков новой техники («Т-34», «КВ»), когда она начнет поступать на вооружение, и выработки срочных мер по их устранению силами заводов и ПРБ самих войск.

Инициировать программу строительства полевых аэродромов и складов ГСМ в непосредственной близости от новой границы.

Разведка и контрразведка

Потребовать от Разведупра Генштаба и 5-го управления НКВД всей информации по дислокации и переброскам немецких войск в генерал-губернаторстве (Польша).

Усилить агентурную разведку на сопредельной территории.

Навести порядок в особых отделах округа. Убрать карьеристов и паникеров.

Оборонительное строительство

Лично инспектировать строительство УРов (укрепрайонов) на новой границе. Добиться, чтобы они строились не вплотную к границе, а в глубине, на выгодных рубежах, с развитой системой траншей, ДОТов и противотанковых препятствий.

Проверить состояние старых УРов на старой границе. Часть артиллерии с них можно снять для усиления новых районов.'

Этот план я не стал держать в ящике стола. Он не был предназначен для посторонних глаз. Поэтому пришлось спрятать его в несгораемый шкаф. Скорее всего мне его еще дополнять и дополнять.

На следующий день я провел первое большое совещание с командованием округа. Нужно было поставить задачи по подготовке входящих в КОВО войск к использованию в летней кампании по присоединению Бессарабии.

Правда, вслух сказать о том, что вверенные мне части будут направлены именно в Бессарабию, я не мог. Вполне возможно, что об этом не думают пока еще даже в Кремле. Так что пришлось говорить об общих угрозах.

– Товарищи, мы готовимся не к параду, – начал я. – Мы готовимся к тяжелой, кровопролитной войне с сильнейшей армией Европы. У нас есть год. Максимум – полтора. Каждый день должен быть использован. Я буду требовать от вас не красивых отчетов, а реальных результатов. Кто не справится – уйдет. Кто будет врать о готовности – ответит по всей строгости. Наша задача – сделать Киевский Особый военный округ не просто самым большим, а самым боеготовым. Чтобы, когда грянет гром, мы не отступали, а громили врага на его территории.

В зале стояла гробовая тишина. Они слышали такие речи на партсобраниях, но из уст нового командующего, эти слова должны были звучать не как агитация, а как руководство к действию. Вечером того же дня ко мне в кабинет вошел Ватутин с папкой в руках.

– Георгий Константинович, из Москвы. Шифровка. Лично вам.

Я развернул листок. Текст был коротким:

«Командующему КОВО Жукову. Ваш анализ ситуации принят к сведению. Предоставляем вам право свободного действия в рамках округа. Отчитывайтесь о результатах раз в месяц напрямую. Не подведите. Т.»

Подпись «Т.» означала Тимошенко. Значит, мои первые, осторожные доклады о проблемах дошли и были восприняты. Право свободного действия. Это была огромная власть и огромная ответственность.

Я подошел к окну. Заснеженный Крещатик утопал в сумерках. Где-то там, за тысячу километров к западу, в ставке фюрера пристально следили за нашими победами на Халхин-Голе и в Финляндии.

Плана операции «Барбаросса» покуда не существовало, но фрицы начнут его разрабатывать, как только летом нынешнего, 1940 года, наши войска войдут в Бессарабию, но не только поэтому. Гитлеру просто некуда больше двигаться, только – на Восток.

Посему и мне ничего не остается, кроме как начать гонку со временем. Гитлеровские войска должны встретить Красную Армию не в момент перевооружения и идеологической неразберихи, а в состоянии полной боевой готовности.

Поэтому, получив карт-бланш от высшего командования, я чувствовал себя не победителем, взявшим крепость, а сапером, вступившим на минное поле, где каждая ошибка, каждая заминка будет стоить тысяч жизней.

Однако отступать было некуда. Теперь я был здесь. И я должен был успеть все. Не важно, благодаря общей уверенности, что РККА «малой кровью, могучим ударом» опрокинет и разгромит врага, или вопреки ей.

* * *

Учения 1-й моторизованной пулеметно-стрелковой бригады стали не только проверкой ее боеготовности, но и спектаклем, разыгранным для одного зрителя. Зрителем был майор госбезопасности Суслов, который по-прежнему расхаживал в штатском.

Для бригады же – это была тяжелая, потогонная работа с реальными марш-бросками, отработкой взаимодействия с приданным артдивизионом и контратаками свежесформированного танкового полка, на треть состоявшего из тяжелых машин «Т-28».

Я водил майора ГБ по грязным от растаявшего снега траншеям, показывал разбитые, едва тянувшие старые тягачи «Коминтерн», подводил к уставшим до зевоты связистам, возившимся с хлипкой полевой телефонной линией.

Я не жаловался, понимая, что Суслов приставлен ко мне именно для того, чтобы посмотреть, как я справляюсь. А пока что справлялся я так себе. Не от неумения, а от общей неподготовленности.

Я словно констатировал: «Видите, товарищ майор государственной безопасности в чем дело. Данная конкретная бригада готова драться насмерть, но чтобы драться и побеждать, ей нужны хорошие тягачи, хорошие радиостанции, хорошие пулеметы, орудия и танки».

Он молча кивал, делая пометки в маленьком, изящном блокноте с кожаным ремешком. Его лицо оставалось непроницаемым. Он фиксировал все. И яростную атаку пехоты, и застрявший в грязи грузовик со снарядами.

И даже мое жесткое, и что греха таить, перекошенное от крика лицо, когда я отчитывал командира артдивизиона, который замешкался с развертыванием вверенного ему соединения.

Казалось, мы достигли какого-то зыбкого, но профессионального понимания. Майор ГБ видел масштаб задачи, а я отметил, что он – не просто соглядатай, но и аналитик. И слова Берии о том, что Суслов здесь для нашего общего дела, вроде, стали получать подтверждение.

Все рухнуло на третий день, под вечер, когда мы возвращались на моей «эмке» в Киев. На окраине Житомира, у полуразрушенного сахарного завода, нас остановил патруль. Не армейский.

Это были внутренние войска НКВД по охране тыла. Командир, старший сержант, предъявив документы, вежливо, но неумолимо попросил меня и Суслова проследовать за ним в здание заводоуправления.

– В чем дело? – жестко спросил я, не выходя из машины.

– Приказ по линии особого отдела, товарищ комкор. Прошу не затруднять исполнение.

Суслов, сидевший рядом, явно напрягся. Быстро вышел, окинул взглядом бойцов, их командира.

– Ваш начальник? Где он? – отрывисто спросил Суслов у старлея, показав ему свои документы.

– Ждет вас внутри, товарищ майор государственной безопасности.

Мы вошли в пустое, запыленное помещение бывшего кабинета директора. За столом сидел незнакомый старший майор НКВД. Рядом с ним – капитан с портфелем. На столе лежал… мой планшет. А я-то думал, что забыл его в своем кабинете, в Киеве.

– Гражданин Жуков, – старший майор даже не кивнул. – Вы задержаны. Вам предъявляется обвинение в государственной измене, шпионаже в пользу иностранной разведки и подготовке военного заговора.

Это прозвучало настолько чудовищно и нелепо, что на секунду я онемел. Что он несет?.. Изменник? Шпион? После Халхин-Гола и Выборга?.. Да нет, причем тут это?.. Явно же это все дешевый спектакль.

– Это чушь! На каком основании? – спросил я.

– Основания, – старший майор госбезопасности ткнул пальцем в мой планшет, который капитан уже раскрыл, – здесь. Ваши личные записи, сделанные в поезде. Схемы дислокации войск округа, критические заметки о состоянии частей, оценки командного состава. И… – он достал из портфеля фотографию, – этот человек. Вы его знаете?

На фото был Зворыкин. Снимок был нечеткий, явно сделанный скрытой камерой, на нем я в гражданском пальто жму Зворыкину руку возле подъезда гостиницы «Москва» прошлой осенью. Хм, ловушка, которую, видать, готовили давно.

Планшет… его мог взять только один человек, имевший доступ к моему купе. Я медленно повернул голову к Суслову. Он стоял молча, его обычно насмешливый рот был сжат в тонкую ниточку, но смотрел майор не на меня, а – на старшего по званию.

– Товарищ старший майор государственной безопасности, – начал Суслов, – это… ошибка. Арест комкора Жукова не мог быть санкционирован. Я должен связаться с Управлением.

– Это вы ошибаетесь, Суслов, – парировал тот. – И вообще, не лезьте не в свое дело. Ваша задача выполнена, товарищ майор госбезопасности. Благодарю за содействие в изобличении врага. Теперь вы свободны.

Вот оно. Не Суслов следил за мной по приказу Берии. За мною следили другие. А майора использовали как приманку, как легальное прикрытие для внедрения в мое окружение. Теперь же, когда «компромат» собран, его отстраняют.

А меня берут с потрохами, используя и его отчетность, и подброшенные улики. Это могла быть не интрига Маленкова. Это могла быть чистка внутри самого НКВД, внутриведомственная схватка, в которой я могу стать разменной монетой.

И Берия, мой покровитель, либо ничего не знал, либо… пожертвовал мною в более крупной игре. Майор сделал шаг вперед, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на ярость профессионала, которого обвели вокруг пальца и использовали в грязном деле.

– Я требую немедленную связь с Москвой!

Старший майор ГБ лишь усмехнулся.

– Связь будет. Позже. А пока – не мешайте.

Он кивнул капитану. Тот и еще двое крепких оперативников двинулись ко мне. Я отступил к стене, инстинктивно оценивая расстояние. ТТ они у меня не отобрали пока, но… Сопротивление могло повлечь расстрел на месте.

Арест это та же смерть, но после пыток и позорного суда. Выбора не было. И в этот момент снаружи, со стороны дороги, раздался рев моторов, похоже – авиационных. Затем, когда они смолкли, раздались резкие окрики на улице, звук автоматной очередь, звон разбитого стекла.

Дверь в кабинет с треском распахнулась. На пороге появился человек в кожаном реглане и танкистском шлеме. За его спиной показались рослые фигуры красноармейцев в форме войск НКВД.

Человек снял шлем, и я узнал его. Это был Грибник, которого, вроде, должны были отправить в отдаленный гарнизон на укрепление местных кадров, но он был здесь. Его спокойный взгляд скользнул по мне, по лицу разъяренного Суслова, остановился на остолбеневшем старшем майоре.

– Все, товарищи, – сказал Грибник тихо, но отчетливо. – Прием окончен. Товарищ комкор Жуков и майор госбезопасности Суслов могут быть свободны, а ваши полномочия здесь – исчерпаны. На основании постановления Особого совещания при НКВД СССР, подписанного товарищем Берией, вы оба, – он кивнул на старшего майора и капитана, – арестованы за превышение служебных полномочий, фальсификацию доказательств и попытку государственного переворота.

В комнате повисла тишина, которую нарушил только облегченный выдох Суслова. Старший майор побледнел, потянулся было к кобуре, но тут же замер. Потому что стволы ППД в руках людей Грибника были уже наведены на него и его сотрудников.

Признаться, я не верил в ту минуту ни собственным глазам, ни ушам. Слишком уж театральным было появление Грибника.

– Георгий Константинович, вы спокойно можете возвращаться в Киев, – сказал он. – А мы здесь разберемся с этим… недоразумением… Бойцы, этих двоих перевести на первый этаж. Остальных обезоружить и изъять документы.

Старших по званию тоже обезоружили и увели. Я мельком увидел, как Грибник, уже не улыбаясь, что-то тихо и быстро проговорил Суслову. Майор выслушал, кивнул. Потом они вдвоем вышли из бывшего директорского кабинета.

Мне стало ясно, что старшему майору и капитану вполне может предстоять не допрос, а «тихая ликвидация» с последующим оформлением как «погибших при задержании особо опасных преступников». В зависимости от полученных Грибником инструкций.

Понятно, что старший майор и капитан государственной безопасности, не смотря на свои немалые в структуре НКВД чины, вовсе не главные фигуры в этой партии. Они – пешки.

А настоящий противник, тот, кто санкционировал эту дерзкую попытку убрать меня руками конкурентов Берии, все еще оставался в тени. Вот только где? В Москве? А может – в Берлине? Как бы там ни было, его очередная атака провалилась.

Хочешь не хочешь, а придется готовиться к следующей, помня, что и противник будет это делать. Пока я, под охраной людей Грибника, садился в машину, которая должна была увезти меня прочь от руин завода, один вопрос гвоздем засел в моем мозгу.

Неужели кто-то в верхах настолько плотно связан с вражескими спецслужбами и так напуган моим назначением в Киев и моими планами, что решился на столь отчаянный и рискованный шаг – физически устранить меня, невзирая на последствия?

Охрана передвигалась на аэросанях с пулеметами на турелях. Именно рев авиационных моторов я услышал, когда стоял под прицелом стволов капитана ГБ и его подручных. А вот мои охранники из отряда Грибника оказались не просто военнослужащими внутренних войск НКВД.

Как выяснилось позже, это были бойцы Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД, подчиняющейся лично Берии. И работа их была сделана чисто и быстро.

Машина, в сопровождении аэросаней, рванула с места, взметнув снежную пыль, по проселку, петляя между сонными хуторами. Я спросил командира, сидевшего рядом:

– Куда мы направляемся?

– На запасной командный пункт округа, товарищ комкор. По приказу. Там безопасно и есть связь.

Безопасно. Слово, которое в этот день звучало как насмешка. Через три часа я был в подвальном помещении с толстыми стенами, где уже гудели аппараты связи. Грибник появился ближе к ночи.

– Как вы здесь очутились? – спросил я. – Я имею в виду, на Украине.

– Был направлен товарищем Берией, который выделил для этого свою Особую мотострелковую… Сидели в засаде двое суток, – коротко пояснил он, снимая шлем. – Знали, что попробуют вас взять по дороге из района учений. Не знали только, кто и как.

Он сел напротив, достал папиросы, предложил. Я взял, спросил:

– А Суслов?

– Чист. И в ярости. Его действительно использовали втемную. Его бывший начальник в Киевском УНКВД, некто Баранов, оказался «двойным агентом». Формально – наш, на деле вел свою игру, вероятно. Он ежовский выдвиженец. Старший майор из Житомира – его человек. Они хотели вас убрать, а вину свалить на Суслова и, через него, на Берию. Мол, его доверенный майор спровоцировал героя-комкора на измену, а когда тот отказался, попытался его убить. Красиво, грязно и наверняка бы сработало… год назад.

Я затянулся, пытаясь осмыслить. Не Маленков, не высокопоставленные военные. Провинциальные чекисты, наследники ежовщины, решившие сыграть в большую политику? Звучало неправдоподобно.

– Самодеятельность? Без крыши в Москве? Не верю.

– И я не верю, – сухо согласился Грибник. – Баранов это только пешка. Кто-то сверху дал им добро, гарантию безнаказанности и, возможно, доступ к информации. Старший майор брякнул что-то про «операцию 'Верфь». Такое название я впервые слышу. Это явно уровень не областного УНКВД.

– Кто же все это устроил? – спросил я прямо.

Грибник долго смотрел на тлеющую папиросу.

– Есть версия. Но она… страшноватая. И пока нет доказательств, только логика… Вы стали слишком опасны. Не только, как военачальник, но и как символ. Вы победили японцев и финнов, вас назначили в ключевой округ. Вы это живое доказательство того, что армию можно реформировать и она будет побеждать. Для кого-то в верхах это смертельная угроза. Потому что если ваши методы начнут работать, то вся система подготовки, все распределение ресурсов, все принципы кадровой политики – окажутся неверными. Если не сказать, преступными. Десятки высокопоставленных лиц окажутся под угрозой. Вы не просто командарм. Вы для них живой укор.

Он помолчал, затягиваясь папиросой. Продолжил:

– А теперь добавьте сюда ваши контакты с Зворыкиным, которые стали известны немцам и уж тем более известны тем вашим недоброжелателям, что засели наверху. Добавьте интерес к вам со стороны Абвера, чему служит доказательством агент «Егоров». И получите идеальную мишень. Внутренние враги могли решить, что лучше ликвидировать Жукова как «шпиона» и «заговорщика», пока его звезда не взошла слишком высоко, чем признать, что он прав, а они – нет. Это был бы идеальный способ. И угрозу устранить, и самим остаться чистыми, и даже усилить свои позиции, разоблачив «изменника».

С ним было трудно поспорить. Он вскрывал логику людей, которые создавали внутри государства собственную вотчину. И охраняя ее, пожирали лучших людей страны, чтобы доказать собственную незаменимость и непогрешимость.

– А наркомвнудел в курсе этой вашей… версии?

– Лаврентий Павлович подозревает нечто подобное. Он дал команду действовать жестко, но не может бить наобум, без железных доказательств вины. Противник слишком высоко сидит. Возможно, в самом Политбюро, – Грибник произнес это почти шепотом. – Ваша задача, Георгий Константинович, жить и работать дальше. Каждый ваш успех в Киеве, каждый подготовленный рубеж, каждая обученная дивизия – это лучшая защита для вас и вашего дела. Они попытаются еще. Другими методами. Через доносы, саботаж в тылу, «несчастные случаи» на учениях. Будьте готовы. Я остаюсь в вашем распоряжении, как начальник особого оперативного отдела, но действующий вне обычной структуры госбезопасности. Однако мои возможности тоже небезграничны.

Он ушел, оставив меня наедине с тяжелыми думами. Это была не война с внешним врагом, где все ясно. Это была война в тумане, где удар мог прийти с любой стороны, даже в спину от того, кто сегодня жал тебе руку.

Утром, по закрытой линии, пришла шифровка из Москвы, за подписью Берии: «Инцидент исчерпан. Виновные наказаны. Работайте спокойно. Остальное – это моя забота».

И еще одна, лично от Сталина, через секретариат: «Тов. Жуков. Доложите о состоянии подготовки новой линии обороны к 1 марта».

Они знали обо всем. И Берия, и Сталин. И их телеграммы обрисовывали ситуацию красноречивее пространных постановлений. Наркомвнудел – защищает того, кого считает своим человеком в РККА. А Хозяин… Хозяин – ждет результатов, ему неважно, какой ценой они достигнуты.

Я вышел на крыльцо монастыря. Рассвет только занимался. Где-то там, на западе, за сотни километров, немецкие дивизии готовились к войне. А здесь, в тылу, другая армия – армия бюрократов, карьеристов и тайных врагов – тоже готовилась к своему наступлению.

Я сел в поданную машину. Ну что ж, жизнь идет своим чередом. Я выскользнул из очередной, расставленной врагами, ловушки, а сколько их еще будет… Вот! Накликал… В ближайшем к дороге перелеске замелькали вспышки и раздался сухой треск, словно ломали хворост. Я расстегнул клапан кобуры.