Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 223 (всего у книги 343 страниц)

Я зацепился за эту деталь, которую Фролов упомянул вскользь. Низкое давление… Вот это уже интересно. Гипотония при такой клинике – это нетипично. Либо кровопотеря, которую не видно, либо… что-то системное.

– Низкое давление? – спросил я, подходя к монитору пациента. – А что с пульсом?

– Пульс? – Фролов на мгновение растерялся, словно это была неважная деталь. – Частый, сто двадцать ударов в минуту. Нитевидный. Но это же… компенсаторная реакция на боль, наверное…

– Пульс сто двадцать при давлении девяносто… Что делали? – уточнил я.

– Влили литр физраствора, – ответил Фролов. – Давление едва поднялось до ста на семьдесят, а через полчаса опять упало. Как будто жидкость просто в никуда уходит, в третье пространство.

Гиповолемия при отсутствии видимой потери жидкости.

Значит, проблема не в объеме, а в тонусе сосудов, который нечем поддерживать. Или… в чем-то еще. Загадка становится все интереснее.

– Что-то еще необычное? – я остановился посреди коридора, заставив Фролова тоже остановиться. – Подумай. Что не вписывается в общую картину? Деталь, которую все проигнорировали, списав на погрешность?

Фролов задумался, напряженно потер подбородок.

– Да есть одна странность… Все списали на дегидратацию после рвоты, но мне показалось нелогичным. В биохимии крови – калий высокий. Пять и восемь миллимоль на литр. При норме до пяти. Не критично, но…

– Но на фоне рвоты он должен терять калий, а не накапливать его, – я перебил его, заканчивая его мысль.

– Именно! – в голосе Фролова прозвучало облегчение от того, что его сомнения разделили. – При рвоте обычно развивается гипокалиемия! А тут наоборот. Я сказал об этом дежурному мастеру, а он отмахнулся, мол, «почки встают».

Весь мир вокруг – гулкие звуки больницы, фигура Фролова, тусклый свет ламп – исчез.

Низкое давление, рефрактерное к инфузии. Высокий калий, который должен быть низким. Острый живот без хирургической патологии. Неукротимая рвота. Выраженная тахикардия. Слабость, потеря веса в анамнезе…

Я мысленно, как на доске, выстроил всю цепочку симптомов.

Черт возьми. Это же…

– Эй, двуногий, ты чего застыл, как соляной столб? – Фырк, почувствовав мое резкое изменение состояния, запрыгал на плече. – Увидел призрака?

Не призрака. Кое-что похуже. Диагноз, который здесь, в этой больнице, ему никто и никогда не поставит. Потому что о нем почти никто не знает.

Это не хирургия, не терапия в чистом виде. Это эндокринология. А они пытаются лечить его топором.

– Максим, – я резко повернулся к Фролову. – Его осматривали полностью? Кожу, слизистые, все?

– Ну да, дежурный хирург смотрел. Стандартный осмотр. Бледность кожных покровов, язык обложен белым налетом, живот вздут. Обычная картина для «острого живота».

– А десны? Слизистую рта внимательно смотрели?

– Десны? – Фролов удивился. – При чем тут десны? У него же не стоматологическая проблема!

– Просто ответь – смотрели или нет?

– Нет, конечно. Зачем при остром животе десны разглядывать?

Затем, что иногда диагноз написан не в животе, а во рту. И тот, кто ищет только там, где болит, никогда его не найдет.

– Быстрее веди меня к нему! – я практически побежал. – И по дороге скажи – он что-нибудь странное говорил? Может, жаловался на необычные симптомы, не связанные с животом?

– Да вроде нет… – Фролов догнал меня, задыхаясь. – Медсестра говорила, что он постоянно просит соленого. Соленые огурцы, селедку, даже рассол из-под огурцов просил принести. Но мы решили, что это при рвоте нормально – организм теряет соли, вот и требует…

Нет, Максим, это не нормально. Это патогномоничный симптом, описанный еще в девятнадцатом веке.

Тяга к соленому на фоне гиперкалиемии и потери натрия. Это последний гвоздь в крышку гроба всех остальных диагнозов. Пазл сложился.

Я был абсолютно спокоен.

У меня есть все. Клиника, биохимия, анамнез. Теперь осталось только одно – найти визуальное подтверждение, которое я смогу предъявить всем этим скептикам. И я знаю, где его искать.

Я посмотрел на Фролова.

– Максим, сейчас ты увидишь то, чего, возможно, больше никогда не увидишь за всю свою практику. Смотри внимательно.

– Вот эта палата, – Фролов открыл дверь. – Он там. Хирурги уже второй консилиум собирают, спорят – резать или наблюдать. Может, ты что-то увидишь.

Я вошел в палату.

На функциональной кровати лежал мужчина средних лет. Дорогой шелковый халат поверх больничной пижамы – явно принесли из дома. Лицо осунувшееся, глаза запали, но самое главное – кожа.

Она была не просто бледной, а имела странный, землистый, почти бронзовый оттенок. Первый признак есть. Гиперпигментация.

Хирурги искали покраснение и воспаление, признаки раздражения брюшины, а нужно было искать потемнение кожи. Но одного этого мало. Нужно больше доказательств, которые я смогу предъявить.

– Добрый день, Кирилл Степанович, – я подошел к кровати. – Я лекарь Разумовский. Хочу вас осмотреть, если позволите.

– Осматривайте, – простонал он. – Мне уже все равно. Только боль эту уберите. Живот как будто разрывается.

– Сейчас посмотрим. Откройте рот, пожалуйста.

Он послушно открыл рот. Фролов за моей спиной удивленно хмыкнул – он ожидал, что я начну щупать живот. Я достал из кармана маленький диагностический фонарик, посветил внутрь.

И увидел то, что искал.

На слизистой оболочке щек и на деснах, особенно в месте их перехода в губу, виднелись темные, аспидно-синие пятна. Меланиновая пигментация слизистых. Патогномоничный симптом, который невозможно спутать ни с чем другим.

Диагноз не просто вероятен, он практически очевиден. Но для Шаповалова и остальных скептиков нужно еще пару подтверждений из анамнеза.

– Скажите, а соленого вам в последнее время сильно хочется? – спросил я, убирая фонарик.

– Ужасно хочется! – он неожиданно оживился. – Прямо убил бы за соленый огурец! Или селедку! Медсестры говорят – нельзя уже столько есть, а я готов за рассол душу продать!

– Понятно. А слабость давно беспокоит?

– Месяца три уже. Навалилась как-то сразу. Думал – переработался. Бизнес, стресс, все дела. К лекарям некогда было ходить.

– А вес теряли?

– Килограмм десять за последние два месяца. Но я даже радовался – думал, это хорошо. Пивной живот уменьшился.

Все. Картина полная.

Гиперпигментация кожи и слизистых, тяга к соленому, астения, потеря веса.

– Максим, мне нужен уровень кортизола и АКТГ. Срочно! Это – наше доказательство. Отнеси в лабораторию с пометкой CITO. Скажешь, что от этого зависит жизнь. Пациент умирает.

Глава 18

Мои слова не возымели эффекта. Ну или он был слишком сильным. Фролов стоял посреди палаты, хлопая глазами как сова на солнце. Его рот открывался и закрывался, но слова не выходили.

У него в голове точно не сходятся дебет с кредитом. Он все-таки хирург. Для него острый живот – это скальпель, дренаж, ушивание. А я ему говорю про какие-то анализы.

– Фырк, ныряй в пациента. Смотри надпочечники, – мысленно скомандовал я.

– Да, капитан, – тут же отозвался фамильяр, пулей устремляясь внутрь пациента.

– У него не острый живот, – пояснил я для Фролова. Терпеливо, как учитель нерадивому ученику. – У него острая надпочечниковая недостаточность. Аддисонический криз.

– Что за диагноз такой? – наконец выдавил Суслик. – Я даже названия такого не слышал! Это что, новая болезнь?

Не новая. Совсем не новая.

Магия, с ее способностью быстро снимать симптомы, стала панацеей. Зачем изучать биохимию гормонов, если можно влить в пациента «Искру»? Поэтому редкие, тихие эндокринные заболевания остались в тени. Темным лесом для целителей.

– Это редчайшее заболевание надпочечников, – начал я объяснять, но тут же махнул рукой. – Некогда рассказывать! Максим, быстро беги в лабораторию! Нужны срочные анализы!

– Какие анализы? – Фролов инстинктивно достал блокнот, готовый записывать. – Повтори еще раз, пожалуйста.

– Кортизол сыворотки крови, АКТГ, электролиты – натрий и калий обязательно! – я диктовал четко, как по пунктам. – И скажи лаборантам – это CITO! Экстренно! От этого зависит жизнь!

Фролов кивнул и помчался к двери, но я его остановил:

– Максим!

Стоп! Черт, чуть не забыл!

АКТГ. Пептидный гормон, очень нестабильный. В обычной пробирке он разрушится за десять минут, и мы получим ложно низкий результат. Нужна специальная среда.

– И возьми в лаборатории пробирку с ЭДТА для АКТГ! Обязательно на льду! Обычная не подойдет, ферменты его сожрут!

– Понял! – крикнул он уже из коридора.

Его шаги затихли вдали. Я остался один с пациентом, который стонал и корчился от боли.

Теперь ждать.

Самое мучительное в нашей работе. Ты знаешь диагноз, ты знаешь, как лечить, но тебе нужны бумажки с цифрами, чтобы убедить остальных. А пациент в это время горит. И каждая минута ожидания – это еще один шаг в пропасть.

Я взял его за руку. Кожа была холодной и липкой.

– Потерпите, Кирилл Степанович, – сказал я тихо. – Я знаю, что с вами. Скоро станет легче. Обещаю.

Я смотрел на стонущего Бельского.

Уверен в диагнозе на девяносто девять процентов. Все симптомы, от цвета кожи до тяги к соленому, просто кричат об Аддисоне. Но этот один процент… этот один процент – может стать не просто статистическая погрешность, а пропастью, в которую может упасть пациент, если я ошибаюсь.

Посмотрим, что скажет Фырк.

Если я сейчас начну вливать в него гормоны, а у него на самом деле скрытая перфорация, я просто ускорю развитие сепсиса и убью его.

А еще этот один процент – это глухая стена, о которую разобьются все мои аргументы перед Журавлевым. Мне нужны цифры. Пока он здесь нужно действовать максимально осторожно, когда ситуация это позволяет.

Неопровержимые, выжженные на бумаге лабораторные доказательства. Но пока Фролов бегает за пробирками… нужно всё подготовить. Времени нет.

Фырк выскочил из пациента.

– Двуногий, ты уверен в диагнозе? Может это все-таки аппендицит? Он тоже какой-то надутый. Или та самая перфорация? Гильдийцы тебя съедят, если ошибешься! С потрохами!

– Не ошибусь, – мысленно сказал я. – Ты видел его надпочечники? Сморщенные, атрофированные, почти мертвые?

– Да, все так. Видел. Но мало ли! Вдруг у него и Аддисон, и аппендицит? Двойной джекпот несчастья! Такое бывает!

Теоретически возможно.

В медицине возможно все. Сочетанная патология. Но вероятность – один к миллиону. А вероятность того, что он умрет от шока в ближайшие полчаса, если я ничего не сделаю – почти сто процентов.

У меня нет времени на сомнения. Каждая минута промедления приближает его к точке невозврата.

Фарк подтвердил диагноз. Я принял решение. К черту протоколы. Иногда нужно просто доверять своему опыту и спасать жизнь. В палату забежал Фролов с пробирками. Видок у него был все ещё испуганный. Мы молча кивнули друг другу. И я оставил его одного брать анализы.

А сам вышел из палаты и быстрым шагом направился в процедурную нашего отделения. По дороге столкнулся с дежурной медсестрой Татьяной Павловной, опытной, спокойной женщиной лет пятидесяти, видавшей на своем веку все.

– Татьяна Павловна, мне срочно нужен стерильный набор для катетеризации подключичной вены!

Она удивленно подняла брови.

– Подмастерье Разумовский, но это же процедура для реаниматологов. Может, позвать кого-то? Нестерова, например. Сегодня как раз дежурит.

Нестеров сейчас в операционной, помогает на экстренной лапаротомии. Я видел его, когда шел сюда.

Пока его вызовут, пока он освободится… пациент может умереть от шока. Придется делать самому. И придется продавить Татьяну Павловну.

– Некогда ждать, – мой голос был холодным и властным. – Пациент в гиповолемическом шоке. Ему нужна массивная инфузия прямо сейчас. Давайте набор.

Она несколько секунд смотрела на меня, взвешивая риски. Потом, видимо, решила, что риск неповиновения мне страшнее риска нарушения протокола. Все-таки определенная репутация в больнице у меня уже была.

Она молча открыла шкаф и достала запечатанный пакет.

– Вам помочь?

– Да, пожалуйста. И еще – подготовьте систему с физраствором и пятипроцентной глюкозой. Литр того, литр другого. Будем вливать струйно.

Она не спросила, зачем глюкоза при нормальном сахаре.

Умная женщина. Она поняла, что я делаю. Глюкоза не только источник энергии для истощенного организма. В критическом состоянии она помогает загнать калий обратно в клетки, снижая его уровень в крови.

Я не могу ввести гормоны, но я могу начать бороться с главным убийцей при Аддисоническом кризе – гиперкалиемией. Попытка выиграть время.

Взяв набор, я направился обратно в палату Бельского. Татьяна Павловна, с двумя литровыми пакетами растворов, последовала за мной. Я не отступил. Я просто сменил тактику.

Вернулся в палату. Бельский лежал на спине, его дыхание было поверхностным и частым. Кожа покрыта холодным, липким потом. Картина декомпенсированного шока. Еще немного – и начнется агония, а за ней – остановка сердца.

– Кирилл Степанович, – обратился я к пациенту, мой голос был спокойным и уверенным. – Сейчас я поставлю вам центральный катетер в вену на шее. Это может быть неприятно, но необходимо для вашего спасения.

– Делайте… что хотите… – прохрипел он. – Только… помогите…

Татьяна Павловна уже развернула стерильный стол, раскладывая инструменты. Я быстро обработал руки, надел стерильные перчатки.

Подключичный доступ по Сельдингеру.

Сотни, если не тысячи раз делал это в прошлой жизни. Но там были УЗИ-навигация, рентген-контроль после установки. А здесь – только анатомические ориентиры и опыт. Чистая, олдскульная хирургия.

Право на ошибку – ноль.

Фырк забрался на спинку кровати, с любопытством наблюдая за моими приготовлениями.

– Эй, осторожнее там со своей иголкой! – пропищал он мысленно. – Там же рядом легкое! Проткнешь – будет пневмоторакс! И тогда точно конец!

– Знаю, – мысленно ответил я. – Поэтому и выбрал правую сторону – купол плевры здесь ниже. Меньше риск.

Я пропальпировал ключицу, нашел точку – граница средней и внутренней трети. Вот она, ямка. Обработал кожу антисептиком. Местная анестезия – два процента лидокаина. Сначала «лимонная корочка», потом игла глубже.

– Глубокий вдох и задержите дыхание! – скомандовал я пациенту.

Я ввел иглу под углом тридцать градусов к коже, направляя ее кончик точно к яремной вырезке. Медленно тянул поршень шприца на себя, создавая вакуум…

Почувствовал характерный «провал».

Есть! Темная венозная кровь густой струей хлынула в шприц. Попал с первой попытки.

Теперь главное – не потерять доступ.

По игле провел гибкий металлический проводник. Извлек иглу. По проводнику – сам катетер. Все четко, без единого лишнего движения. Как сотни раз до этого.

Я зафиксировал катетер к коже, подключил систему.

– Готово! – выдохнул я. – Татьяна Павловна, открывайте зажим. Сначала глюкоза, потом физраствор.

Татьяна Павловна, которая все это время молча ассистировала, смотрела на меня с нескрываемым восхищением.

– Подмастерье Разумовский… вы это делаете как Мастер-реаниматолог со стажем!

Со стажем в двадцать лет из прошлой жизни. Но ей этого знать необязательно.

– Повезло попасть с первого раза, – кивнув, ответил я.

Я смотрел, как прозрачная жидкость капает в вену, восполняя потерю жидкости и корректируя электролитный баланс. Я выиграл для пациента еще немного драгоценного времени.

Теперь все зависело от Фролова и лаборатории.

Через десять минут в палату влетел запыхавшийся Фролов. Волосы взъерошены, на лбу испарина. Он явно бежал, а не шел.

– Я все сделал! – выпалил он с порога. – Кровь взял в правильные пробирки, на льду, в лабораторию отнес, сказал что CITO! Жизнь и смерть! Обещали сделать в первую очередь! Через пятнадцать минут будут результаты!

Пятнадцать минут… Это целая вечность, когда пациент на грани. Но это лучше, чем ничего. Суслик справился.

– Отлично! – я повернулся к нему, не давая ему передышки. – А теперь беги в больничную аптеку. Мне нужен гидрокортизон, сто миллиграммов, в форме для внутривенного введения!

– Гидрокортизон? – Фролов нахмурился, в его голосе смешались шок и недоверие. – Но, Илья, это же гормон! При «остром животе», при подозрении на перитонит, гормоны категорически противопоказаны! Они смажут всю клиническую картину и подавят иммунный ответ!

Я вздохнул.

Опять объяснять. Времени мало, но придется. Он должен понять. Не просто слепо выполнить приказ, а понять, почему он это делает. Это важно для его обучения.

Я подошел к нему и посмотрел прямо в глаза. Мой голос был твердым, но не злым.

– Максим, послушай меня. У него НЕ «острый живот». Я же уже говорил. Забудь все, что тебе говорили хирурги. Его организм не вырабатывает жизненно важный гормон – кортизол. Без него его сосуды не держат тонус, сердце не может нормально сокращаться. Он умирает от шока. Этот гормон – единственное, что может его спасти. Беги!

Фролов смотрел на меня несколько секунд, в его глазах боролись сомнение и зарождающееся доверие. Доверие победило. Он молча кивнул и снова исчез за дверью.

Молодец, Суслик. Не стал спорить. Доверяет. В нашей работе такое доверие на вес золота. Он вырастет в хорошего лекаря.

– А что если аптека закрыта? – пропищал у меня в голове Фырк. – Воскресенье же! Выходной!

– Дежурная аптека при больнице работает круглосуточно, – мысленно ответил я, не отрывая взгляда от монитора. Давление по-прежнему было опасно низким. – Специально для экстренных случаев. Главное, чтобы препарат был в наличии.

Следующие пять минут тянулись как вечность. Я стоял у кровати, следил за показателями. Растворы капали, но это было лишь «латание дыр» в тонущем корабле.

И вот снова распахнулась дверь. Фролов. В руке он держал уже набранный в шприц препарат.

– Медсестра в аптеке помогла набрать! – с гордостью пояснил он. – Сказала, чтобы время не терять!

Я с уважением посмотрел на него

Умница. Соображает. Не просто выполнил приказ, а сделал больше. Понял всю срочность ситуации.

Я взял у него шприц.

– Отлично, Максим. Но у нас и Татьяна Павловна могла набрать. Ладно. Теперь смотри. Сейчас ты увидишь, как работает настоящая заместительная терапия.

Я поднес кончик иглы к порту центрального катетера. Я взял шприц, проверил маркировку – гидрокортизон, сто миллиграммов, все правильно. Присоединил к свободному порту центрального катетера.

Сто миллиграммов. Для здорового человека – почти токсичная доза. А для него живая вода. Единственный шанс.

– Сейчас будет интересно, – сказал я Фролову, который застыл рядом, боясь дышать. – Смотри внимательно на пациента и на монитор. Такое вживую редко увидишь.

Я не рисовался. Действительно хотел, чтобы он это увидел и запомнил на всю жизнь. Такой наглядный урок стоит сотен часов в аудитории.

Я начал медленно, очень медленно вводить препарат. Один миллилитр, два, три… И началось то, что в медицине называют «драматическим улучшением на игле».

Сначала изменилось дыхание.Частое и поверхностное, оно стало более редким и глубоким. Бельский сделал первый полноценный, глубокий вдох за последние несколько часов.

Затем начал меняться цвет кожи – землистая серость стала уходить, сменяясь сначала мертвенной бледностью, а потом – проступающим здоровым розоватым оттенком.

Пациент перестал стонать, мышцы живота, до этого напряженные, как доска, расслабились. Его тело на кровати обмякло, теряя мучительное напряжение.

– Смотри, – я кивнул Фролову на монитор. – Давление пошло вверх – сто на шестьдесят. Пульс снижается – сто десять… сто… девяносто пять…

Через три минуты он открыл глаза. И это был уже совершенно другой взгляд – осмысленный, ясный, не мутный, как раньше.

– Мне… мне лучше, – удивленно сказал он, его голос был слабым, но уже не хриплым. – Боль… уходит. Как это возможно?

Фролов стоял с открытым ртом. Его глаза были круглыми как блюдца. Он только что видел, как человек, который несколько минут назад умирал у него на глазах, возвращается к жизни.

– Это… это как магия, – прошептал он благоговейно.

– Это не магия, Максим, – спокойно ответил я, продолжая наблюдать за пациентом. – Это биохимия. Мы просто вернули организму то, чего ему катастрофически не хватало. Кортизол – гормон жизни. Без него человек умирает.

Умирающий человек за три минуты возвращается к жизни от одного укола. Я помню свое первое дежурство в эндокринологии в прошлой жизни. Я тоже думал, что это чудо, когда впервые увидел эффект гормонов при Аддисоническом кризе.

– Вот это фокус! – довольно хихикнул в моей голове Фырк. – Лучше любого циркового! Еще чуть-чуть – и пациент запляшет джигу на кровати!

– Можно… воды? – попросил Бельский.

– Конечно, – кивнул я Татьяне Павловне, которая все это время молча и с благоговением наблюдала за происходящим.

Она принесла стакан, помогла пациенту приподняться и пить маленькими глотками.

Все. Кризис купирован.

Мы вытащили его с того света. Теперь можно спокойно дождаться анализов, чтобы подтвердить диагноз на бумаге, и начинать плановую терапию.

Я снова оказался прав. И это одновременно и радовало, и немного напрягало.

Именно в этот момент дверь палаты открылась, и вошел Мастер-целитель Шаповалов.

Он окинул взглядом палату – Бельский сидит на кровати и пьет воду, Фролов стоит рядом как громом пораженный, Татьяна Павловна убирает использованные материалы.

– Разумовский, – начал он своим властным, начальственным тоном. – Что здесь происходит? Мне доложили, что вы самовольно выполнили катетеризацию центральной вены и назначили пациенту гормональную терапию без консилиума и подтвержденного диагноза! Ты забыл что в больнице Журавлев?

Вот и начинается.

Административная машина заработала. Сейчас будут выяснять, кто дал право, почему не согласовал, где протокол. И он прав. Журавлева не волнует, что пациент жив. Их волнует, чтобы все бумажки были в порядке.

Шаповалов боится, что я действую без подстраховки. И правильно делает. Но тут случилось его спасение – в палату вбежала запыхавшаяся лаборантка с бланком анализов в руке.

– Подмастерье Разумовский! Срочные анализы на Бельского готовы! Как вы и просили, CITO!

Я взял бланк, быстро пробежал глазами цифры. И улыбнулся.

– Игорь Степанович, – я протянул бланк Шаповапову. – Произошло то, что и должно было произойти. Я купировал аддисонический криз. А это – его документальное подтверждение.

Шаповалов взял бланк, недоверчиво прищурился, читая:

– Кортизол сыворотки – та-да-да… при норме. ага… АКТГ – угу…. Натрий – сто восемнадцать, Калий пять и восемь, – его брови поползли на лоб. – Подожди! Кортизол… ноль целых три десятых? – переспросил он, и в его голосе прозвучал шок. – Это же практически полное отсутствие!

Какой молодец, все понял. Он блестящий лекарь. Он видит эти цифры и понимает, что перед ним. И что я снова оказался прав.

– Именно. Картина первичной надпочечниковой недостаточности. АКТГ высокий, пытается растолкать надпочечники, а они не отвечают. Можете поздравить ординатора Фролова – он сегодня участвовал в спасении человека с редчайшим диагнозом.

Фролов покраснел от смущения и гордости одновременно.

– Я просто… я просто выполнял указания Ильи…

Шаповалов перевел взгляд с бланка на меня, и в его глазах было нечто большее, чем просто удивление.

Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом на пациента, который, избавившись от боли, уже с интересом оглядывался по сторонам и робко просил что-нибудь поесть. Снова на меня.

– Разумовский, – наконец произнес он. – Пойдем со мной. Есть разговор. Серьезный.

О, этот тон я знаю.

Это не предвещает ничего хорошего.

– Максим, – я повернулся к Фролову. – Проследи за пациентом. Давление каждые пятнадцать минут, следи за диурезом. Если что – сразу зови.

– Есть! – Суслик выпрямился как солдат, гордый возложенной на него ответственностью.

Мы вышли в коридор. Шаповалов молча пошел к своему кабинету, я последовал за ним.

Фырк устроился поудобнее на моем плече.

– Интересно, хвалить будет или ругать?