Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 177 (всего у книги 343 страниц)

Глава 21

Он протянул руку к тумбочке и взял оттуда книжку с кроссвордами и карандаш.

– Скажите, как правильно отказ писать? В свободной форме, или у вас тут бланки специальные есть?

– Михаил Вячеславович. Вы же понимаете, что без операции – это конец? Вопрос нескольких дней. Максимум – недели.

– Плевать, – он отвернулся к окну, не глядя на меня. Карандаш в его руки дрожал. – Все равно помру. Если не от язвы на столе, так от кровотечения в палате. Какая разница?

– Разница огромная, – я наклонился вперед. – При операции у вас есть почти стопроцентный шанс выжить и забыть об этой проблеме навсегда. Без нее – у вас нет ни одного шанса.

Кулагин горько усмехнулся.

– Шанс? Лекарь, вы знаете, сколько я видел на своем веку этих ваших «шансов»? У моего младшего брата тоже был шанс. Девяносто девять процентов успеха, так нам говорили. Простая операция, говорили. Обычный аппендицит. А он так и не проснулся после наркоза.

Вот оно в чем дело. Дело не во внуке, а в его страхе. Если дать ему повод зацепиться за что-нибудь, то он сбежит из больницы и уже сюда не вернется. Точнее вернется, но уже в другое отделение. Холодное такое.

– Да в морг он заедет! – как всегда был прямолинеен Фырк.

– Ты как всегда прав, мой пушистый друг, – сказал я мысленно.

Я откинулся на спинку стула, понимая, что простыми уговорами тут не поможешь. Нужно было дать ему выговориться.

– Когда это было? – спросил я.

– Пятнадцать лет назад, – его голос стал глухим. – Мне было двадцать три, ему – девятнадцать. Вся жизнь впереди. Только-только поступил в университет, с девушкой хорошей встречался… А потом – бац, и нет человека. «Редкое осложнение», так нам сказали. «Непредвиденная реакция на анестезию». А знаете, что самое страшное в этой истории, лекарь?

Я молча ждал.

– Это я привез его тогда в больницу. Это я настоял на немедленной операции. Он до последнего упирался, говорил, что не так уж сильно и болит, хотел до утра подождать. А я… я – хороший старший брат – испугался. Заставил его. Подписал все бумаги. И вот результат.

– Какой же упрямый дурак! – прозвучал у меня в голове возмущенный голос Фырка. – Пятнадцать лет себя грызет из-за того, в чем абсолютно не был виноват! Двуногие, вы такие нелогичные!

Я мысленно согласился с фамильяром, но вслух сказал другое:

– Михаил Вячеславович, вы тогда спасали жизнь своего брата. И вы сделали все абсолютно правильно. Аппендицит мог разорваться в любой момент. Промедление могло убить его.

– Могло. А поспешность – убила, – он покачал головой. – И теперь я сам должен лечь под нож? Нет уж. Спасибо. Лучше уж тихо, в своей постели.

Я смотрел на него. Страх и чувство вины въелись в него так глубоко, что никакие логические доводы до него уже не достучатся. Нужно было действовать иначе. Бить в самое сердце.

– А о внуке вы подумали? – тихо спросил я.

Кулагин вздрогнул.

– А что с ним?

– Он будет расти без деда. Вы сможете подержать его на руках сейчас, а что потом?

– Не смейте! – он резко повернулся ко мне, и в его глазах блеснула ярость. – Вы думаете, я не думаю об этом⁈ Думаете, мне легко⁈ Но какой будет толк, если я умру на столе, как мой брат⁈ Они потеряют меня в любом случае!

– А если не умрете?

Я протянул руку и легко коснулся его плеча. Одновременно я пустил по руке тонкую, почти неощутимую струйку своей «Искры». Не лечебную. Успокаивающую. Такую, что мягко снимает панические атаки и проясняет мысли.

Кулагин слегка расслабился. Стена агрессии, которую он выстроил вокруг себя, дала трещину.

– Послушайте меня, – я говорил спокойно, размеренно. – Я не буду вам врать. Любая операция – это риск. Статистику про «один процент» я вам приводить не буду, потому что когда речь идет о твоей жизни, статистика не имеет значения. Но я могу вам пообещать другое.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Оперировать вас будет лично Мастер-целитель Игорь Степанович Шаповалов. Это один из лучших хирургов во всей области, с колоссальным опытом именно на таких операциях. Вы будете в самых надежных руках, какие только можно найти.

А я прослежу, чтобы все прошло идеально. Потому что эта операция – моя первая в этом статусе. И я не позволю, чтобы что-то пошло не так. Это мой личный интерес.

– Я лично проконтролирую каждую мелочь, – продолжил я вслух. – Каждый ваш анализ до и после. Каждую нитку, каждый шов. Я буду рядом с вами от начала и до конца.

Кулагин долго молчал, глядя то на меня, то на разорванный бланк отказа в своих руках.

– Лекарь… а что, если я все-таки… умру?

– Не умрете, – твердо сказал я. Так, будто это был не прогноз, а неоспоримый факт. – Потому что у вашего внука должен быть дед. А у вашей дочери – отец. И я сделаю все, чтобы так и было.

Он медленно, очень медленно, скомкал бланк, а затем разорвал его на мелкие кусочки.

– Хорошо. Я… я согласен. Но если что…

– Ничего не будет, – я поднялся. – Операция завтра утром. А сегодня мы проведем полную подготовку. И, Михаил Вячеславович? Ваш брат, я уверен, гордился бы вами сегодня. Вы принимаете очень мужественное решение.

Я вышел из палаты Кулагина, чувствуя себя так, будто провел не короткий разговор, а сложную психологическую операцию. Убедить человека, травмированного прошлым, снова довериться лекарям – задача порой посложнее, чем удалить аппендицит. Но, кажется, у меня получилось.

Теперь нужно было сделать все, чтобы это доверие оправдать. Я мысленно начал прокручивать в голове план на остаток дня. Нужно было подготовиться самому.

Не успел я сделать и пары шагов, как из-за угла почти вылетел Семен Величко. Он явно разыскивал меня, и на его лице была написана решимость, смешанная с его обычной неуверенностью.

– Илья! Наконец-то я тебя нашел! Посмотришь, пожалуйста, анализы по Веревкину? Тому новому, с болями в животе. Они только что пришли из лаборатории.

Он протянул мне планшет. Я открыл файл и пробежал глазами по цифрам. Так, что у нас тут… Биохимия – почти норма, печеночные ферменты слегка повышены, но не критично. А вот уровень амилазы в крови… в четыре раза выше нормы. И липаза тоже.

Я удовлетворенно кивнул. Картина была ясна.

– Отлично, Семен, – я вернул ему планшет. – Как видишь, твоя первоначальная теория подтвердилась. Это не гастрит и не язва. Это хронический панкреатит в стадии обострения. Поэтому у него и были такие непонятные боли, которые не снимались обычными спазмолитиками. Ты отлично справился, что проконтролировал все анализы.

Величко буквально расцвел от похвалы.

– Правда? Спасибо! А я так переживал! А что теперь с ним делать?

– Ничего сложного. Голод, холод и покой, – я усмехнулся. – Назначай ему строгую диету, ферменты и обезболивающие. Через пару дней будет как новенький. Можешь готовить к выписке.

Величко активно закивал и собирался было уже идти, но я его остановил.

– А теперь, раз уж ты так вовремя подвернулся, у меня к тебе будет еще одно ответственное поручение, – я достал свой блокнот и начал быстро писать. – Слушай внимательно. Пациент Кулагин, третья палата, плановая операция завтра утром. Мне нужны его анализы, и срочно. Вот список: развернутая биохимия с акцентом на показатели печени, почек и электролиты. Полная коагулограмма, включая МНО, АЧТВ и фибриноген. И обязательно – группа крови и резус-фактор. Даже если они есть в истории, все перепроверить. Все должно быть готово к вечеру и лежать у меня на столе. Справишься?

Он старательно кивал, быстро конспектируя в свой планшет.

– Справлюсь! А… а можно я буду присутствовать на операции? Мне бы хотелось посмотреть, как у такого сложного пациента будет все проходить…

– Не можно, а нужно, – я похлопал его по плечу. – Наблюдай, учись. Тебе это будет полезно в будущем. Но сначала спроси у Шаповалова. Вдруг он против. И, Семен? Лично проследи, чтобы лаборанты не халтурили. Это очень важно.

– Есть! – он чуть ли не отдал мне честь и, сияя, умчался выполнять поручение.

– Вот это энтузиазм! – хихикнул у меня в голове Фырк. – Прямо комсомолец на стройке пятилетки! Ты его так натаскаешь, что он в Мастера-целители раньше тебя выбьется!

– А ты откуда про комсомол знаешь? – мысленно усмехнулся я. Но ответа, разумеется, не последовало. – Пусть учится, Толк из него действительно может выйти. Главное – побороть неуверенность.

– Кстати, о толковых специалистах, – Фырк вдруг стал серьезным. – Для завтрашней операции тебе понадобится анестезиолог. И я бы на твоем месте заранее поинтересовался, кто будет в бригаде.

– Я так и собирался. Только сначала дождемся распределения. Что за паника?

– Ну смотри, – фамильяр пожал своими невидимыми плечами. – Просто если это будет старый пень Кондратьев, то ты с ним намучаешься. Он работает по методам прошлого века, анестезию подбирает на глазок, и привык чуть что, поливать пациентов «Искрой», как из ведра. Очень рискованный тип.

Я направился к сестринскому посту, чтобы официально внести в журнал назначения для Кулагина. За стойкой, уткнувшись в какие-то бумаги, сидела Кристина. Выглядела она, прямо скажем, неважно – бледная, похудевшая, с темными кругами под глазами. Эта двойная игра явно выматывала ее.

– Привет, Кристина.

Она вздрогнула, как от удара, и медленно подняла на меня свои огромные, испуганные глаза.

– Привет, Илья.

Мы оба старательно делали вид, что между нами не было того напряженного разговора в кафе. Что я не знаю о преступных схемах ее дяди. Что она не дрожит от животного страха при каждой нашей встрече. Мы играли в коллег.

– Вот же актриса погорелого театра! – возмущенно прошипел у меня в голове Фырк. – Глазки строит, улыбается, будто ничего и не было! Шельма! А сама, небось, думает, как бы тебе яду в кофе подсыпать!

– Она боится, – мысленно одернул я его. – Это нормально. Не мешай.

– Мне нужно подготовить пациента Кулагина к завтрашней операции, – сказал я вслух ровным, профессиональным тоном. – Стандартная подготовка операционного поля сегодня вечером.

– Конечно, я все сделаю, – она сделала пометку в журнале. – Кстати… поздравляю с получением ранга Подмастерья. Я слышала, ты блестяще сдал экзамены во Владимире.

– Спасибо, – я позволил себе легкую улыбку. – Можно сказать, повезло с экзаменационным рейсом.

– Это не везение, – она попыталась улыбнуться в ответ, но вышло как-то криво и натянуто. – Это талант.

Неловкая пауза затягивалась. Нужно было переходить к делу.

– Кристина, мне нужно знать, кто завтра будет анестезиологом на операции у Кулагина. Можешь посмотреть в системе?

– Да, сейчас, – она с облегчением повернулась к компьютеру, и ее пальцы забегали по клавиатуре. – Так… операция Кулагина, резекция желудка, завтра в восемь ноль-ноль… Анестезиолог… да, уже назначен. Сейчас я тебе запишу.

Она взяла небольшой листок бумаги для заметок и аккуратно вывела на нем имя и фамилию. Затем, оторвав, протянула его мне. В момент, когда я забирал бумажку, наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Ее рука была ледяной, как у покойника.

– Спасибо. Хорошего тебе дня, Кристина.

– И тебе, – пробормотала она, снова уткнувшись в свои журналы.

Я отошел за угол коридора, чтобы нас не было видно, и развернул листок. Сверху, ее аккуратным каллиграфическим почерком, было выведено: «Воронов Артем Николаевич». А ниже, мелкими, почти неразборчивыми буквами, была сделана приписка: «С дядей пока никак. Прости. Я стараюсь».

Я усмехнулся и, сложив бумажку, убрал ее в карман.

– ХА! Я ЖЕ ГОВОРИЛ! – торжествующе завопил у меня в голове Фырк. – АРТЕМ ВОРОНОВ! ТЕМА! Это именно тот парень, о котором я тебе говорил! Вселенная на нашей стороне, двуногий! С ним ты сработаешься идеально!

– И чем же он так хорош, позволь спросить?

– Молодой, но башковитый! – с энтузиазмом вещал Фырк. – Не из тех старых пней, кто тупо льет препараты по протоколу и чуть что – заливает пациента «Искрой». Этот – думает. Анализирует. И, самое главное, он не боится нового. Он тебя поймет.

Что ж, посмотрим. По крайней мере, один адекватный человек в операционной бригаде, кроме меня и Шаповалова, – это уже неплохая новость. На моей первой официальной в этой жизни операции должно пройти все без сучка, без задоринки. И я подготовлюсь к этому максимально!

* * *

Кабинет Магистра третьего класса Аркадия Платоновича Журавлева больше напоминал музей, чем рабочее помещение. Тяжелые дубовые панели на стенах потемнели от времени, со строгих портретов предшественников в массивных золоченых рамах взирали суровые, не одобряющие суеты лица, а огромный стол из красного дерева, заваленный стопками бумаг, казалось, занимал половину всего пространства. Все здесь говорило о власти, традициях и незыблемости гильдейского порядка.

За столом, кроме самого Журавлева, расположились трое: Павел Андреевич Демидов, его заместитель по учебной части, Леопольд Константинович Величко, который теперь был не просителем, а полноправным участником совещания, и еще один пожилой гильдеец, Харитон Ростиславович Шубин

– Продолжим, господа, – Журавлев откинулся в своем массивном, скрипучем кресле, сцепив пальцы на животе. – Давайте перейдем к вопросу о кадрах. Леопольд Константинович, вы, кажется, хотели что-то сказать?

Величко прочистил горло.

– Да, Аркадий Платонович. Хотел бы вернуться к кандидатуре подмастерья Разумовского из Мурома. В прошлый раз нам не удалось детально обсудить его перспективы из-за… известных обстоятельств.

– А что тут обсуждать? – проворчал Харитон Ростиславович. – Выскочка. Классический. Нарушитель субординации. Я читал рапорт Демидова о его поведении на экзамене.

– «Выскочка», который, между прочим, на следующий же день поставил точный и окончательный диагноз барону Ульриху фон Штальбергу, – спокойно парировал Величко. – Вы вообще слышали подробности? Это была поразительная, блестящая диагностика! Редчайшее эндокринное заболевание, которое лучшие лекари Владимира не смогли определить в условиях элитной частной клиники!

– А нечего нашим аристократам по частным клиникам лечиться! – фыркнул старик. – В городские больницы пускай ходят, деньги Гильдии приносят, а не каким-то там сомнительным коммерсантам!

– Коллега, – Журавлев с укоризной покачал головой. – У всех лекарей, получивших лицензию Гильдии, одинаковое образование. Не стоит делить нашу медицину на «правильную» и «неправильную».

– Кроме того, – в разговор вмешался Демидов, – есть еще пара обстоятельств. После истории с Волосенковой, магистр Алексей Воронцов очень заинтересовался личностью Разумовского. Он прямо сказал, что хочет с ним встретиться, как только появится возможность.

Все за столом напряглись. Имя магистра Воронцова было не из тех, что упоминают между делом. Он был серьезной фигурой.

– И второе, – продолжил Демидов. – Барон фон Штальберг требует, чтобы операцию ему проводил именно Разумовский. И никто другой.

– Оперировал⁈ – искренне удивился Величко. – Но он же… он же только-только получил ранг Подмастерья!

– Вот именно, – Журавлев задумчиво постучал пальцами по полированной поверхности стола. – Вот именно. – Он обвел всех тяжелым взглядом. – Господа, я думаю, всем очевидно, что этот молодой человек становится слишком заметной фигурой в провинциальном Муроме. Нужно к нему присмотреться получше.

Он повернулся к Величко.

– Леопольд Константинович. Организуйте его вызов. Официальный повод – плановая операция барона фон Штальберга и последующая встреча с магистром Воронцовым. Ясно?

– Слушаюсь, Аркадий Платонович.

Сергей Карелин, Александр Лиманский
Лекарь Империи 4

Глава 1

Кабинет анестезиологов находился на третьем этаже, недалеко от операционного блока. Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. За столом, заваленным распечатками анализов и графиками, сидел молодой человек лет тридцати, худощавый, в очках с тонкой оправой, и что-то сосредоточенно изучал.

– Артем Николаевич Воронов?

Он поднял на меня свои умные, немного уставшие глаза. Он меня сразу узнал.

– Да. А вы, я полагаю, подмастерье Разумовский? Наслышан.

– Будем знакомы, – я протянул ему руку. – Решил зайти заранее, обсудить завтрашнюю анестезию для Кулагина.

Воронов с явным удивлением пожал мою руку и даже приподнял брови.

– Хирург. Пришел. Заранее. Обсуждать анестезию, – он усмехнулся. – Это что-то новенькое. Обычно вы, хирурги, влетаете за пять минут до операции с криком «усыпите его побыстрее», а дальше хоть трава не расти.

– У меня немного другой подход, – я сел на стул напротив него. – К тому же, это моя первая большая операция в качестве первого ассистента в этой больнице. Хочу, чтобы все прошло идеально.

– Похвально, – он снял очки и начал протирать их платочком. – Ладно, раз уж вы здесь, давайте посмотрим… Кулагин, Кулагин… Ага, вот он. Пятьдесят лет, хроническая язва двенадцатиперстной кишки, осложненная пенетрацией в поджелудочную железу… Хм.

– Что «хм»? – я напрягся.

– Да вот, смотрю на его старые анализы… – Артем нахмурился, снова надевая очки. – Что-то тут… странное. Не могу пока понять, что именно. Но что-то мне здесь не нравится.

Я придвинулся ближе.

– Покажите.

Он развернул ко мне свой планшет.

– Вот, смотрите. Биохимия, на первый взгляд, в пределах референсных значений. Но… видите эти показатели? АЛТ и АСТ – на самой верхней границе нормы. Билирубин тоже. По отдельности – вроде бы ничего страшного. Но все вместе…

– Печень, – я кивнул, соглашаясь. – Возможно, небольшое медикаментозное поражение на фоне обезболивающих. Он что-то еще принимает?

– В карте только стандартные НПВС, – Артем снова нахмурился. – Но тут еще вот что. Тромбоциты. Сто восемьдесят тысяч. Вроде бы норма. Но для крепкого, здорового, работающего мужика его возраста – маловато. На самой нижней границе. А МНО слегка повышено.

Я внимательно вгляделся в цифры. Парень был абсолютно прав. По отдельности ни один из этих показателей не вызывал бы тревоги, любой другой лекарь просто пропустил бы их. Но общая картина действительно была какой-то… смазанной. Настораживающей.

– Спасибо, что обратили на это внимание, Артем, – я сказал это совершенно искренне. – Я уже попросил сделать ему сегодня же расширенную коагулограмму. Нужно проверить все факторы свертываемости. И… во время операции, будьте, пожалуйста, особенно внимательны к кровопотере. Если что-то пойдет не так…

– Я понял, – он серьезно кивнул. – Буду начеку. И, знаете, Илья, – он впервые назвал меня по имени. – Мне нравится ваш подход. Обычно хирурги смотрят на нас, анестезиологов, как на обслугу.

Я встал, чтобы уходить.

– Просто хочу, чтобы все прошло гладко. Увидимся завтра в операционной. И, Артем? Я рад, что буду работать именно с вами.

Выходя из его кабинета, я почувствовал огромное облегчение. Мне повезло. Парень не просто знал свое дело. Он думал. Если бы мне на эту операцию назначили старикашку, который работает по накатанной, я бы задолбал Шаповалова. Я бы добился замены, пусть даже ценой конфликта. Рисковать пациентом из-за чужой некомпетентности я не собирался.

– Видишь, двуногий? – самодовольно прокомментировал у меня в голове Фырк. – А ты еще сомневался! Я же говорил, что Артем – самый правильный парень! С ним можно работать! Я плохого не посоветую!

Я вышел из отделения, на ходу прокручивая в голове план на вечер: еще раз досконально изучить историю болезни Кулагина, проверить все анализы, которые принесет Семен, мысленно проиграть каждый этап завтрашней операции…

И тут зазвонил телефон. На экране высветилось имя «Слава». Черт, я же совсем забыл про его «серьезное дело».

– Алло, Илья? Ты где сейчас? – раздался в трубке его взволнованный голос.

– Выхожу из больницы. А что?

– А я тут, в больнице еще! В ординаторской терапии сижу, отчеты проклятые дописываю. Только что вот закончил. Подожди меня у центрального входа, я сейчас спущусь! Пойдем вместе!

– Хорошо, жду, – я вздохнул. Ладно, разговор так разговор.

Я ждал его в просторном холле. Через пять минут Слава буквально вылетел из лифта, на ходу запихивая в сумку какие-то бумаги.

– Илья! Спасибо, что подождал! – он подбежал ко мне, пытаясь отдышаться.

– Без проблем. Так что ты хотел? Что за срочность?

Мы вышли на улицу. Слава замялся, явно не зная, с чего начать.

– Ну… в общем… я тут подумал… – он нервно поправил воротник своей куртки. – Я тут смотрю, как ты работаешь. Как диагнозы ставишь, как с пациентами… И в хирургии нашей… да и вообще…

– Слава, давай ближе к делу. У меня завтра сложная операция, голова и так кругом идет.

– Я хочу в хирургию! – выпалил он. – Терапия – это не мое. Это какое-то болото. Таблетки, капельницы, бесконечные анализы… А хирургия – это действие! Это реальная помощь! Это результат, который ты видишь своими глазами! Ты… ты не мог бы замолвить за меня словечко Шаповалову? Ну, чтобы он меня к вам перевел?

Я остановился и внимательно на него посмотрел. Глаза у него горели, он весь аж подобрался. Было видно, что это не сиюминутный порыв, а выстраданное решение.

В моем прошлом мире такой «финт» был бы невозможен. Терапевт и хирург – это две разные, почти не пересекающиеся вселенные, требующие отдельной многолетней ординатуры.

Физически невозможно было просто «перевестись».

Но здесь система была устроена иначе.

Ранг Подмастерья – это скорее «целитель широкого профиля». Ты, конечно, числишься за каким-то отделением, но по-настоящему узким специалистом, хирургом или терапевтом, ты становишься только на уровне Целителя третьего класса, сдав соответствующий экзамен.

А до этого момента… до этого момента у тебя есть право выбирать. И все, что нужно было Славе – это получить согласие Шаповалова, чтобы тот взял его «под свое крыло» для наработки нужного опыта.

– Ты уверен? – я спросил это совершенно серьезно. – Хирургия – это не только «действие» и «результат», как в кино. Это бессонные ночи, многочасовые операции, когда от усталости спина отваливается, и огромная, просто колоссальная ответственность за каждое твое движение.

– Уверен! – он решительно кивнул. – На все сто! Я готов учиться, пахать, дежурить, что угодно! Просто дай мне шанс попасть к вам!

Я задумался. С одной стороны, Слава был парнем неплохим. Старательным, неглупым, исполнительным. Но с другой… хватит ли у него того, что нужно настоящему хирургу? Хладнокровия в критической ситуации, твердости руки, способности мгновенно принимать решения, от которых зависит чужая жизнь?

– Так, двуногий, – встрял в мои размышления Фырк. – А почему бы, собственно, и нет? Хомяков у твоего Шаповалова и так перекомплект. Одним больше, одним меньше – велика ли разница? Зато у тебя среди них будет свой, проверенный, абсолютно лояльный человек. Очень даже практично.

А ведь он был прав.

– Хорошо, – сказал я вслух. – Я поговорю с Шаповаловым. Но ничего тебе не обещаю, ты должен понимать. У него свой взгляд на кадровую политику. И, Слава? Если он, каким-то чудом, согласится тебя взять… не подведи меня. Хирургия ошибок не прощает.

Он чуть ли не подпрыгнул от радости. Его лицо просияло.

– Я не подведу! Клянусь! Спасибо, Илья! Ты не представляешь!.. Я твой должник навеки!

Домой я добрался уже в густых сумерках. Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми волнами – день выдался на удивление насыщенным. А ведь завтра – операция. Моя первая настоящая операция в этом мире.

Телефон тихо пиликнул. Сообщение от Вероники.

«Приехала! Дико соскучилась! Может, встретимся? У меня есть бутылочка хорошего вина и отличное настроение». И подмигивающий смайлик.

Я усмехнулся. В любой другой день я бы, не раздумывая ни секунды, сорвался и поехал к ней. Но не сегодня.

«Прости, красавица, – быстро напечатал я в ответ. – Завтра очень важная и сложная операция, нужно как следует выспаться и подготовиться. Давай отложим до завтрашнего вечера?»

Ответ пришел почти мгновенно.

«Ну вот! А я так надеялась… Ладно, понимаю. Тогда удачи тебе завтра! Покажи им всем, как надо работать!»

Я убрал телефон и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Завтра действительно решится многое. Не только судьба моего пациента Кулагина, но и моя собственная репутация как хирурга в этой больнице. Одно дело – ставить сложные диагнозы. И совсем другое – подтвердить свой класс руками, у операционного стола.

– Не психуй, двуногий, – раздался у меня в голове утешающий голос Фырка. – Все будет идеально! Ведь завтра будет не просто твоя первая операция. Это будет наша с тобой первая операция! Я буду сидеть у тебя на плече и подсказывать, где какой сосуд проходит! Я буду твоими глазами внутри пациента!

Я открыл глаза и серьезно посмотрел на него.

– Так, стоп, – сказал я. – Если ты действительно хочешь присутствовать в операционной, то слушай сюда очень внимательно.

Фырк тут же затих.

– Правило номер один, – я поднял указательный палец. – Ты полностью и беспрекословно молчишь. Никаких ехидных комментариев, никакой болтовни, никаких советов, пока я сам тебя не спрошу. Ты для меня – не советник, а живой диагностический инструмент. Понял?

– Понял, – пробурчал он обиженно.

– Правило номер два, и это самое главное, – я посмотрел еще строже. – Операционная – это не цирк. Там на кону стоит человеческая жизнь. Одна твоя неуместная шутка, один отвлекающий комментарий в моей голове – и я могу дрогнуть рукой. Могу совершить непоправимую ошибку. Если ты хоть на секунду поставишь под угрозу жизнь пациента, я… я не знаю, что я с тобой сделаю, Фырк, но тебе это очень, очень не понравится. Ты осознаешь всю меру ответственности?

Он молчал несколько секунд.

– Осознаю, двуногий, – его голос прозвучал на удивление серьезно. – Не подведу.

– Вот и отлично.

Я встал и пошел в спальню. Что ж. Иметь при себе УЗИ-сканер, который в режиме реального времени видит каждый сосуд, каждую спайку, каждую аномалию… Это было очень неплохое подспорье для первой операции. Очень неплохое.

Операционное утро встретило меня тревожной, почти звенящей тишиной. Я проснулся за час до будильника и больше заснуть уже не смог. Лежал, глядя в потолок, и мысленно, шаг за шагом, прокручивал в голове предстоящую операцию.

В больнице я был ровно в семь. Первым делом – к Кулагину. Он не спал, сидел на кровати, одетый в больничную рубаху, и смотрел в окно на просыпающийся город.

– Как себя чувствуете, Михаил Вячеславович?

– Как человек, который добровольно идет на казнь, – он криво усмехнулся. – Но я готов, лекарь. Делайте, что должны.

– Все будет хорошо, – я проверил его пульс. Частый от волнения, но ровный. – Через несколько часов будете рассказывать жене по телефону, какой вы герой.

В предоперационной уже царила привычная деловая суета. Медсестры раскладывали стерильные инструменты, тихо переговариваясь. Артем Воронов, уже в операционном костюме и шапочке, сосредоточенно проверял аппаратуру наркозного аппарата.

– Доброе утро, коллега, – он кивнул мне. – Готовы?

– Более чем.

Кулагина привезли на каталке. Он был бледнее полотна, а его большие, натруженные руки мелко дрожали. Я наклонился к нему, чтобы слышал только он.

– Михаил Вячеславович, помните, о чем мы говорили. У вас есть внук. И он ждет своего деда дома. Все будет хорошо.

Он лишь молча кивнул, не в силах говорить.

– Начинаем вводить наркоз, – скомандовал Артем.

Игла мягко вошла в вену. Я увидел, как Артем, одновременно с введением препарата, приложил ладонь к катетеру и пустил по вене тонкую, почти невидимую струйку своей «Искры». Он не просто «усыплял» его химией. Он использовал магию, чтобы успокоить сосуды, снять преднаркозный стресс и сделать вхождение в сон максимально мягким и безболезненным.

Я с уважением наблюдал за его работой. Это был знак настоящего профессионала.

Глаза Калугина медленно, без всякой паники, закрылись. Его дыхание почти сразу стало глубоким и размеренным. Напряжение, которое до этого сковывало его тело, окончательно покинуло его.

– Пациент готов, – доложил Воронов, кивнув мне.

Именно в этот момент в операционную, как хозяин, вошел Шаповалов. Свежевыбритый, подтянутый, с холодным, сфокусированным блеском в глазах – настоящий хирург перед боем.

– Ну что, Разумовский, готов блистать? – бросил он, пока сестра помогала ему надеть стерильный халат.

– Готов работать, Игорь Степанович, – поправил я.

– Правильный ответ, – он кивнул, вставая напротив меня, через операционный стол. – Начинаем.

Скальпель лег в мою протянутую руку так привычно и удобно, будто был ее продолжением. Знакомая, приятная тяжесть стали. Я дома.

Я сделал первый разрез – уверенный, ровный, одной линией. Кожа послушно разошлась, обнажая желтоватую подкожную клетчатку.

– Хорошо, – едва слышно одобрил Шаповалов. – Продолжайте.

Слой за слоем, аккуратно коагулируя мелкие сосуды, я входил вглубь брюшной полости. Все шло по плану: фасции, мышцы, брюшина. Вот блеснул край печени. А вот и цель – желудок. Аккуратно выведя его в рану, я увидел ее. Язва. Глубокая, уродливая, с плотными, каллезными краями.

– Некрасивая подруга, – прокомментировал Шаповалов. – Но вполне операбельная. Выделяйте двенадцатиперстную кишку.

Я начал аккуратно, шаг за шагом, отделять зону язвы от окружающих тканей, от плотных спаек, которые образовались за годы хронического воспаления. Работа была ювелирной, но шла гладко. Слишком гладко.

И тут…

– Что за черт? – Шаповалов, который до этого молча наблюдал, резко наклонился над столом. – Почему так кровит?

Из тканей вокруг язвы, из-под зажима, начала сочиться кровь. Не просто капли – мелкие, злые струйки, которые мгновенно заливали операционное поле, превращая его в багровое озеро.

– Коагулятор! Мощность на максимум!– скомандовал я, пытаясь прижечь источник.

Но это не помогало. Казалось, будто вся сосудистая сеть в этой зоне сошла с ума и решила открыться одновременно.

– Давление падает! – крикнул из-за ширмы Артем. – Сто на шестьдесят… девяносто на пятьдесят… восемьдесят…

– Черт! – Шаповалов встал ко мне вплотную. – Зажимы! А я попробую «Искрой»!

Он приложил одну руку к краю раны, и я увидел, как от его ладони пошло плотное, золотистое свечение. Его «Искра» была невероятно мощной, как раскаленный металл. Он пытался силой своей воли «сжать» сосуды, остановить кровотечение!

Мы лихорадочно работали, пытаясь остановить этот кровавый потоп, но это было все равно что пытаться заткнуть пальцами сотню дырок в прорвавшейся плотине. Кровь шла отовсюду.

– Пульс сто сорок! Давление шестьдесят на ноль! У нас гемодинамический коллапс! – голос Артема сорвался почти на крик.

Магия Шаповалова не справлялась. Поток был слишком сильным, он прорывал его магический барьер.

– Разумовский! Помогай! – попросил он, не отрывая руки.

Он запоздал с просьбой. Я уже приложил свои руки напротив его.

– Вливаю «Искру» с другой стороны! Создаем тиски! – прокомментировал я.

Моя «Искра» была слабее, тоньше, но я направил ее узким, сконцентрированным потоком, пытаясь создать встречное давление. Наши два потока – его мощный, давящий, и мой – тонкий, но острый, как скальпель, – встретились внутри пациента, пытаясь сжать невидимую губку, из которой хлестала жизнь.