Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Глава 9

Тишина, повисшая над лесами, болотами и полями Западной Украины, Белоруссии и Прибалтики, была обманчивой. Она была напряжена, как струна, готовая лопнуть. И она лопнула. Сначала пришел гул. Низкий, нарастающий, идущий с запада.

Он заполнил собой все небо, от горизонта до горизонта. Затем в предрассветной мгле зажглись сотни огней – это были не звезды, а бортовые огни бомбардировщиков Люфтваффе, летящих стройными рядами. В 03:15 первые бомбы упали на «спящие» советские аэродромы.

И тут случилось первое отклонение от сценария, написанного гитлеровскими генералами для плана «Барбаросса», авторы которого, включая самого фюрера, были уверены, что русских удастся застать врасплох.

Авиация была готова. И навстречу гитлеровским воздушным армадам немедленно поднялись истребители советской ПВО. Хотя это и были в основном устаревшие «И-15» и «И-16», так как новые машины были рассредоточены по запасным площадкам.

Ни тяжелых, ни тем более катастрофических потерь противник в первые часы войны ВВС КОВО не нанес. Сталинские соколы даже из старых машин выжимали все их оперативно-тактические преимущества. А появление в воздухе новых и вовсе стало для немцев сюрпризом.

Вражеской авиации не удалось выполнить большинства поставленных командованием задач. Бомбардировщикам пришлось сбрасывать, боезапас где угодно, кроме намеченных целей. Немецкие истребители прикрытия дрались ожесточенно и наши самолеты все же горели.

Однако горели и хваленые «Мессеры» и «Фокеры». С диким воем сваливающиеся в пике «Штукас» не сумели произвести на красноармейцев ожидаемого впечатления. Зря что ли они несколько месяцев спали, ели, занимались строевой, рыли окопы и так далее под вой сирен собственной ПВО?

Да, по всему фронту, от Балтики до Черного моря, немецкие ударные группировки перешли границу. Передовые заставы пограничников, заранее отведенные на укрепленные позиции «Линии Жукова», не были уничтожены в первые часы нападения.

Там, на первой полосе обороны, которую без лишней спешки готовили больше года, окопы и ДЗОТы не пустовали. Бойцы дивизий прикрытия с тревогой, но без паники прислушивались к накатывающимся со стороны границы гулу и грохоту.

Они ждали своего часа с прошлого вечера, заранее выспавшись. Накануне был получен секретный приказ о приведении войск всех приграничных округов запада СССР в «полную боевую готовность».

Немецкие командиры танковых и мотопехотных дивизий были неприятно удивлены, когда на самой границе с Советами напоролись не на огонь пограничных заслонов, а на широкую полосу противотанкового и противопехотного минирования.

Пришлось на некоторых участках задержать наступление, покуда саперы не проложат для техники и людей безопасные проходы. Ожидал захватчиков неприятный сюрприз и при форсировании водных преград. В воде тоже оказались мины.

И когда первые немецкие танки, типа «Pz.III» и «Pz.IV», экипажи которых были уверены в легкой прогулке, прорвались, наконец, на украинские, белорусские и прибалтийские поля, их встретил прекрасно организованный шквальный заградительный огонь из всех стволов.

Все эти мероприятия не остановили немецкое вторжение, но они его замедлили. Немецкие генералы, ожидавшие, что вверенным им частям удастся прорвать оборону противника за считанные часы, с удивлением и растущим раздражением фиксировали, что русские не бегут и не сдаются. Они дерутся до последнего патрона, до последней капли крови.

Командный пункт «Узел-1». 04:30, 22 июня

Грохот боя сквозь толщу земли не проникал, но мне было достаточно гомона в наушниках, треска аппаратов ЗАС и голосов делегатов связи, читающих первые донесения. Обстановка в подземном КП была наэлектризована до предела.

Я стоял у карты, на которую две девушки-картографистки уже наносили жирные синие стрелы, что впивались в нашу территорию, как ножи. Одна была направлена на Владимир-Волынский, другая – на Раву-Русскую, третья – на Перемышль.

Все было так, как я и предполагал. Немцы поверили, что мы сосредотачиваем свои основные силы в районе Дубно. И хотя до него они пока не дошли, но «стрела» направленная на Луцк и Броды, должна была продолжиться.

В известной мне версии истории, там состоялось первое крупное танковое сражение в истории Великой Отечественной войны. Оно состоится и сейчас, вот только исход его может оказаться не в пользу фрицев.

Я отдал приказ:

– Штабу 5-й армии, приказываю держаться на основном рубеже до двенадцати ноль ноль, затем начать организованный отход на промежуточный рубеж по линии Ковель – Владимир-Волынский. Отход прикрыть арьергардами и всеми имеющимися танками. Докладывать каждые два часа.

Получив новые донесения, сформулировал следующий приказ:

– Штабу 6-й армии. Основная тяжесть ляжет на вас. Немецкий клин будет бить на Радехов и Броды. Приказываю всеми силами сдерживать его наступление. Разрешаю использовать первые эшелоны 4-го и 15-го мехкорпусов для контрударов по флангам прорвавшихся группировок. Задача не отбросить врага, а замедлить его продвижение, заставить выйти из боя.

Проанализировав поступающие сведения, я продиктовал:

– Всем механизированным корпусам. Начать выдвижение в районы сосредоточения согласно плану «Гром». Соблюдать строжайшую маскировку. В бой входить только по моему личному приказу или в случае прорыва немцев к районам вашего сосредоточения.

Радисты передавали шифровки, телефонистки соединяли со штабами дивизий. Сводки поступали порой противоречивые. Где-то дерущиеся части держались, где-то отступали на заранее подготовленные позиции, где-то контратаковали.

В общем нормальная ситуация для столь грандиозного сражения. Самое главное, что мы выдержали первый удар врага. Не поддались панике. Не допустили хаоса в управлении войсками, давая противнику тяжелый, но управляемый отпор.

Я подошел к перископу, выведенному на поверхность. Дежурный штабист посторонился. Я приник к окулярам. Наверху был рассвет. Чистое, безмятежное небо над волынскими лесами. Ни дыма, ни огня.

Здесь, в этом бетонном чреве, война была лишь сводками и стрелками на картах. А там, в нескольких десятках километров западнее, в эту самую минуту дрались вверенные мне подразделения и части. Тяжко дрались. И я отдал приказ не выдвигать резервы им на помощь. Пока не выдвигать.

Принимать такие решения, тяжелее, чем бросать войска в атаку, но я знал, что если выдвину мехкорпуса сейчас, по частям, навстречу вырвавшимся немецким танковым клиньям, их перемолотят за день.

Они сгорят, не нанеся врагу существенного урона. Нужно было дождаться, пока противник обозначит свои главные усилия, покуда он увязнет в боях с нашей пехотой, и тогда уже бить. Бить наверняка.

В 12:00 мы слушали выступление Молотова по репродуктору. Слова «враг будет разбит» здесь, под землей, звучали не как лозунг, а как смертный приговор немецко-фашистской сволочи, который мы должны были привести в исполнение.

К вечеру первые сводки показали результаты первого дня войны. Конечно, немцы прорвались и потери мы понесли ощутимые, однако ни одна армия не была разгромлена полностью. Ни один механизированный корпус не был введен в бой без приказа.

Когда перестали поступать доклады, я остался один у карты. Синие стрелы вгрызлись в нашу территорию на двадцать, на тридцать километров, но это не было поражением. Немцы со всех ног ломились в уготованную им ловушку.

Берлин. Рейхсканцелярия. Полдень, 22 июня

Адольф Гитлер был в приподнятом, почти эйфорическом настроении. Сообщения с фронтов были обнадеживающими. Граница с Советами прорвана на всем протяжении, войска продвигаются вперед.

Фюрер уже представлял, как через несколько недель будет принимать парад победы в русской столице, стоя на Мавзолее на Красной площади, когда его мечтательное уединение было нарушено.

В кабинет вошли, вызванные для доклада генералы Йодль и Гальдер. Первый сиял, а вот второй, будучи начальником Генерального штаба сухопутных войск, выглядел озабоченным. Сменивший Йоста на посту начальника VI отдела РСХА Вальтер Шеленберг сохранял невозмутимость.

– Мой фюрер, – начал Франц Гальдер, раскладывая оперативные карты. – Наступление развивается в целом успешно, однако имеются… осложнения.

– Какие еще осложнения? – нахмурился Гитлер.

– На центральном участке, в районе Бреста и особенно на южном, в полосе группы армий «Юг», русские оказывают гораздо более ожесточенное и организованное сопротивление, чем мы предполагали. Их авиация не уничтожена на земле и активно противодействует нашей. Передовые части наталкиваются на подготовленную оборону, потери в танках и живой силе выше расчетных.

– Это временно! – отмахнулся Гитлер. – Большевики опомнились и пытаются заткнуть дыры. Но их линия рухнет под натиском наших танковых клиньев! Кстати, Вальтер, где Жуков? Что с ним?

– По последним данным нашей агентуры, – откликнулся Шелленберг, – генерал Жуков находится в глубоком тылу, в госпитале, его состояние тяжелое. Управление войсками осуществляет его начальник штаба Ватутин.

– Видите! – воскликнул Гитлер. – Их лучший командующий выведен из игры! А этот Ватутин… он не Жуков. Он будет совершать ошибки. Мы воспользуемся ими и раздавим русских.

И все-таки в глазах Гальдера читалось сомнение. Слишком уж четкими и своевременными были действия русских на некоторых участках. Слишком похоже это было на запланированную ловушку.

Брестская крепость

Предрассветную тишину над цитаделью на Мухавце разорвал не ровный рев, а оглушительная какофония выстрелов. Десятки артиллерийских батарей вермахта открыли ураганный огонь по казармам, воротам, мостам.

Вот только эти залпы не принесли гарнизону существенного урона. Снаряды рвались в уже покинутых зданиях. Замысел советского командования сработал. Семьи командиров и сверхсрочников были заранее эвакуированы, а военнослужащие не спали в казармах.

Они занимали загодя назначенные, подготовленные и укрепленные узлы обороны в казематах, подвалах, на бастионах. Мосты через Западный Буг были заминированы, да и фарватер реки – тоже.

Майор Петр Михайлович Гаврилов, командир 44-го стрелкового полка, встретил первые минуты войны не в постели, а в своем укрепленном командном пункте в подвале Инженерного управления.

Он был одет, вооружен, а перед ним лежали не только карты крепости, но и схема «Б» – план обороны цитадели на случай полного окружения, разработанный и тайно утвержденный после поручений Жукова разработать тактику борьбы в тылу врага.

Попытка немцев форсировать реку сходу ни к чему хорошему не привела. Мосты были подорваны раньше, чем саперы вермахта успели их обследовать. Несколько уничтоженных прямо на воде десантных судов, тоже охладили пыл.

Авиация напоролась на заградительный огонь зенитных орудий и отважный натиск советских истребителей. Несколько часов фашисты утюжили Брестскую крепость и город из дальнобойной артиллерии.

Когда первые немецкие штурмовые группы, уверенные в том, что сопротивление Брестского гарнизона подавлено, пошли на прорыв через Тереспольские ворота, их встретил прекрасно организованный, прицельный огонь.

Пулеметные точки, заранее замаскированные в развалинах Белого дворца и в казематах кольцевой казармы, открыли шквальный огонь. Немцы залегли, понеся неожиданно высокие потери. Это заставило генерал-майора Фрица Шлиппера призадуматься.

У командования Крепости, в лице генерал-майора Лазаренко и полковника Попсуй-Шапко была возможность продолжать борьбу. Практически весь гарнизон уцелел, но был приказ оставить Брест и отвести все боеспособные части на новый рубеж обороны.

Для этого нужно было оставить часть, чтобы прикрывала отход остальных. И выбор Военного совета Крепости пал на 44-й стрелковый полк майора Гаврилова. Петр Михайлович сразу же приступил к выполнению приказа.

Внутри укрепа действовала заранее подготовленная система связи. В эфир выходили лишь для того, чтобы у немцев возникло ощущение, что гарнизон оставался в полном составе. Для чего был разыгран целый радиоспектакль.

Гаврилов взял на себя координацию обороны всей центральной части Крепости. Были организованы не просто «группы бойцов», а четкие сектора обороны с назначенными командирами, определены пути отхода и перемещения между узлами сопротивления через подвалы.

Зная о неизбежной осаде, Петр Михайлович сразу же отдал приказ о централизованном сборе всех запасов продовольствия и воды из разрозненных складов и их сосредоточении в наиболее защищенных подвалах.

Были созданы импровизированные мастерские по ремонту оружия и изготовлению самодельных гранат из трофейных запасов. Раненых сразу стали собирать в заранее намеченном подземном лазарете, где медперсонал, также оставленный по плану, развернул работу.

В первый день, видя, что немцы сосредотачиваются для штурма Холмских ворот, Гаврилов не стал бросать туда все силы. Он организовал короткую, но яростную контратаку силами свежей, до этого скрывавшейся в казематах группы бойцов с фланга, из-за развалин костела.

Немцы, не ожидавшие удара из этой точки, откатились, понеся потери. Эта контратака имела не столько тактический, сколько психологический эффект. Она показала, что оборона крепости ведется по четко спланированному плану.

В районе обороны, которую держали лучшие бойцы рассредоточенного 44-го полка, находился один из малых объектов, построенных по аналогии с проектом «Фундамент», а именно усиленный и замаскированный подземный склад-убежище.

Майор использовал его не просто как укрытие, а как мобильный резервный КП, куда была перенесена часть боеприпасов и где можно было переждать самые интенсивные артобстрелы, сохраняя управление.

За первые сутки, когда гавриловцы уже держали самостоятельную оборону, немцы овладели частью внешних валов и несколькими полуразрушенными зданиями на окраинах. А вот Цитадель, Кобринское и Тереспольское укрепления не пали.

Вместо разрозненных очагов сопротивления они столкнулись с постепенно консолидирующейся, управляемой обороной, которая наносила чувствительные контрудары и методично расходовала ресурсы.

Гаврилов, с перевязанной после осколочного ранения в первые минуты боя головой, провел совещание с ротными командирами в своем подвальном КП. Он не объяснял, почему они продолжают оставаться в крепости, вместо того, чтобы прорываться к своим.

Петр Михайлович ставил задачи на следующий день. Укрепление разрушенных вражеской артиллерией позиций, организация засады на маршруте передвижения немцев внутри крепости, поиск воды.

Он действовал не как обреченный герой последнего рубежа, а как командир осажденной крепости, который намерен держаться. И эта уверенность, основанная не на амбициях, а на понимании обстановки, передавалась всем защитникам Брестской крепости.

Командный пункт «Узел-1». 23 июня, раннее утро

Прошло чуть больше суток. Глаза слипались, но смыкать их было нельзя. Обстановка требовала постоянного внимания. Синие стрелы на оперативной карте расползлись, как ядовитые щупальца.

Прорыв под Владимиром-Волынским угрожал глубоким охватом 5-й армии. У Равы-Русской ситуация чуть стабильнее. Потапов держался, но его доклады звучали все более отчаянно. Немцы лезли напролом, не считаясь с потерями.

Я отпил глоток холодного, горького чая. Данные, приходившие с передовой, были не просто цифрами потерь. Это были батальоны, полки, знакомые фамилии их командиров. Вот только я заставлял себя смотреть на них как на расходный материал.

– Связь с 8-м мехкорпусом! – приказал я.

Через минуту в наушниках раздался голос командира корпуса, генерал-лейтенанта Рябышева. Он был собран, но в его тоне чувствовалось напряжение зверя в клетке, которого держат на цепи.

– Товарищ командующий! Корпус в полной боевой готовности. Люди рвутся в бой. Ждем вашего приказания

Я посмотрел на карту. Немецкий клин под Владимиром-Волынским углублялся. Это был классический вариант, когда танковая группа Клейста рвалась к Луцку, стремясь отсечь наши армии.

В предыдущей версии истории наши мехкорпуса уже были бы брошены туда по частям и перемолоты. Сейчас они были целы. Однако бросать их на самое острие удара – это все равно что подставить под удар.

– Рябышев, слушайте меня внимательно, – сказал я, понизив голос, будто опасаясь, что нас услышат посторонние даже здесь, под землей. – Вы не пойдете навстречу Клейсту. Вы ударите ему в тыл, южнее Владимира-Волынского, туда, где сейчас наступают моторизованные дивизии, прикрывавшие фланг ударной группировки противника. Ваша задача заключается в том, чтобы прорвать их заслон и выйти в тыл основной танковой группировки. Заставить их развернуться, отвлечь силы. Не ввязываться в затяжной бой. Ударить, посеять панику, отойти. Понимаете? Ваша цель не отбросить, а дезорганизовать вражеское наступление.

– Вас понял, товарищ командующий. Надеюсь, Клейст не успеет перебросить резервы…

– Он будет занят фронтальным давлением на Потапова. У Клейста нет лишних резервов на фланге. Координаты и время начала операции поступят через час. Никаких радиопереговоров после начала.

Положив трубку, я почувствовал, как под ложечкой засосало. Это был огромный риск. Если Рябышев не сумеет выполнить задачу, один из лучших мехкорпусов округа будет потерян впустую, и путь на Луцк откроется.

Однако если он сумеет это сделать, то мы выиграем сутки, а может, и больше. Суть всей нашей подготовки, всех этих учений на фланговые удары, сводилась сейчас к одному этому приказу. Ко мне подошел старший майор госбезопасности Суслов, его лицо было мрачным.

– Георгий Константинович, шифровка из Москвы. Требуют объяснений, почему мехкорпуса бездействуют, пока немцы прорывают фронт?

Я стиснул зубы. Значит, в Генштабе уже началась паника. Требуют тупого, лобового решения. Совсем, как в кошмарном сне, который я стремился избежать.

– Передайте, что мехкорпуса действуют по плану командующего фронтом. Контрудар готовится. Детали не можем сообщить по соображениям секретности. Все претензии после победы.

Он кивнул и удалился. Я знал, что эта отговорка ненадолго. Ставка запросто могла меня и отстранить. Через час, когда первые лучи солнца должны были уже пробиваться сквозь дым над передовой, в «Узел-1» поступило первое донесение от Рябышева:

«Вышли на исходные. Начинаем».

Глава 10

Окрестности села Войница, севернее Луцка. Раннее утро.

Батальонный комиссар Иван Петрович Громов, пригнувшись, пробежал по траншее к передовому окопу. Со стороны Шепетовки доносился сплошной гул, будто там работал гигантский, разгоняющий обороты мотор.

Дым стлался над полями. Пахло порохом, горящим топливом и чем-то сладковатым и тошнотворным. В такую жару непогребенные трупы быстро начинали разлагаться. А закапывать ни с той, ни с другой стороны не успевали.

– Как там немцы, Басенко? – спросил Громов, спрыгнув на дно окопа рядом с командиром взвода, младшим лейтенантом.

Тот, не отрывая глаз от стереотрубы, только махнул рукой в сторону поля.

– Идут, товарищ батальонный комиссар. Как на параде. Пехота плетется за танками, будто на привязи.

Громов отодвинул его и приник к окулярам. Из утренней дымки, клубившейся за речушкой, выползали силуэты. Сначала два, потом пять, потом десяток. Низкие, угловатые, с короткими пушками.

За ними, в разрывах дыма, мелькали серо-зеленые фигурки. Уверенные в своем превосходстве, немцы наступали не спеша, уверенно, как будто знали, что здесь их никто не ждет. Как же.

– Артиллерия! – крикнул Громов связисту, но тот уже крутил ручку полевого телефона.

Через секунду донес:

– Батарея Гайдая на переправе. Говорит, ждут, когда больше соберутся на берегу.

Громов выругался про себя. Лейтенант Гайдай был упрям, как черт, но стрелял метко. Надо было довериться. Первый танк, широко расставив гусеницы, сполз в мелкую речушку. Вода забурлила. Второй потянулся за ним.

– По пехоте! Огонь! – скомандовал Басенко.

Траншея ожила. Затрещали винтовки, захлопали самозарядки, застрочил пулемет «Максим» сержанта Чижова – старого служаки, прошедшего и Халхин-Гол и Финскую и потому хладнокровно выбирающего цель.

Немецкая пехота залегла, отползла за танки, но бронированные коробки продолжали движение, вылезая на наш, советский, берег. Из башенных люков виднелись черные танкистские пилотки. И тут ударила артиллерия.

Совсем не так, как прописано в уставе, залпом. А так, как любил Гайдай. Выборочно и наверняка. Первый снаряд рванул прямо перед головным танком, подняв фонтан черной земли и воды. Машина дернулась, но поползла дальше.

Второй снаряд… Черт, недолет. Третий… Этот саданул в борт, когда танк уже почти выбрался наверх. Раздался негромкий, сухой звук – дзынь, больше похожий на удар кувалды по пустой бочке.

Из люка вырвался клуб белого дыма, потом желтое пламя лизнуло крышу башни. Люк распахнулся, и оттуда, словно перекати-поле, вывалилась горящая фигура, судорожно забилась на земле и затихла.

– Браво, Гайдай! – прохрипел Громов.

Однако остальные танки, не обращая внимания на подбитого собрата, развернулись веером и двинулись прямо на позиции батальона. За ними снова поднялась пехота, теперь уже передвигающаяся бегом, короткими перебежками.

– Противотанкисты! Гранатометчики! – Громов уже бежал вдоль траншеи. – Бронебойными по машинам! Отсекайте пехоту Не дайте им оторваться!

У деревянного сруба разрушенного колодца заработала «сорокапятка». Расчет работал молча, быстро, как на тренировке. Наводчик Щукин, коренастый сибиряк, лицо которого было обветрено дочерна, ловил в перекрестье прицела серый бок следующего танка.

Выстрел. Снаряд, оставив в воздухе тонкий дымный след, ударил в каток. Танк развернуло, он встал, задымил, но пушка его еще работала. Из башни брызнули огненные языки пулеметных очередей, застучавшие по брустверу, поднимая фонтанчики пыли.

– Щукин, бензобак, под башней! – орал заряжающий, досылая новый снаряд.

Второй выстрел. Попадание. Вспышка была ослепительной. Башню сорвало с корпуса и отбросило в сторону, как картонную коробку. Однако немцы уже были в двухстах метрах. Пули свистели над головой красноармейцев сплошным потоком.

Раненый пулеметчик Чижов упал на ящик с лентами, но его наводчик, молоденький красноармеец Губанов, оттолкнул тело сержанта и, захлебываясь слезами и матом, продолжил стрелять длинными очередями.

– Гранаты! – услышал Громов крик Басенко. Тот уже стоял во весь рост в траншее, сжимая в каждой руке по лимонке. – Для фрицев, сук, с гостинцем!

Из-за подбитого танка выскочила цепь немецких пехотинцев. Они бежали, время от времени опускаясь на колено и стреляя из винтовок. Басенко метнул одну гранату, потом вторую. Два глухих взрыва смешали серо-зеленые фигуры с землей.

Только один, высокий, сутулый, успел вскочить на бруствер, нацеливая в Басенко свой «маузер». Выстрел «мосинки» раздался прямо над ухом Громова. Немец дернулся, как марионетка, и упал назад. Громов обернулся.

Рядом, дымя папиросой-самокруткой, стоял пожилой боец-снайпер Архипыч. Он кивнул комиссару, словно говорил: «Работаем, товарищ комиссар». Танки, однако, прорвались. Один, белея крестами на башне, уже давил пулеметное гнездо.

Губанов исчез под гусеницами вместе с «Максимом». Второй крушил траншею, разворачиваясь на месте, осыпая землей и щебнем залегших бойцов. И тогда из резервной ячейки поднялся красноармеец Калюжный.

Молодой, румяный парень из-под Винницы, до войны работавший пекарем. В руках у него была бутылка с зажигательной смесью, тряпка, торчащая из горлышка, уже полыхала. Его окликнули, но боец не слышал.

Он бежал, низко пригнувшись, странно подпрыгивая на кочках, прямо на танк, который разворачивал к нему бортом. Немецкий пехотинец заметил его, дал очередь. Калюжный споткнулся, но не упал, сделал последний рывок и швырнул бутылку.

Она разбилась о решетку моторного отделения. Огненная река хлынула по броне. Танк остановился. Из люков повалил густой черный дым. Калюжный отполз на несколько метров и замер, прижимая руку к животу, где расползалось кровавое пятно.

Бой длился еще минут сорок. Немцы откатились, оставив на поле шесть дымящихся танков и десятки темных, неподвижных фигур. Батальон поредел страшно. Траншея местами сровнялась с землей. Стонали раненые.

Громов, обходя позиции, остановился возле Калюжного. Санитар уже накладывал повязку. Парень был бледен, но оставался в сознании.

– Ну что, пекарь, – хрипло сказал комиссар, – поддал гадам жару?

Калюжный слабо улыбнулся:

– Так точно, товарищ батальонный… Только тесто, видать, не поднялось… Слишком жесткие они…

– Поднимется, – проговорил Громов, положив ему на плечо тяжелую, потную ладонь. – Обязательно поднимется. Держись.

На командном пункте Басенко, закуривая трофейную немецкую сигарету, докладывал по полевому телефону:

– Атаку отбили. Позиции удерживаем. Потери… Потери значительные. Ждем подкрепления и боеприпасы. Нет, не отошли. Ни на шаг.

Он посмотрел на поле, залитое утренним солнцем. Дым от горящих танков стлался по земле, медленно растворяясь в чистом небе. Было тихо, только где-то далеко стонал раненый и позвякивала проволока, порванная осколками. Они выстояли.

Штабной блиндаж «Узел-1». Ночь на 24 июня.

Сводки, что ложились на стол, казалось были пропитаны кровью. Каждая строчка – это оборванная связь, это долгая пауза в эфире, после которой голос на том конце, если и появлялся, становился хриплым и звучал сдавлено:

«Держимся, товарищ командующий… Боеприпасы на исходе… Командир убит…».

Усталость накатывала свинцовой волной, давила на виски. Закрыл глаза на минуту – перед ними поплыли карты, стрелы прорывов, силуэты наших сгоревших танков, вставших как памятники на полях под Луцком и Бродами.

И лица командиров, которых я отправил на те рубежи. Потапова, упрямого и яростного как бык. Музыченко, спокойного, как утес. Соколова из 8-го мехкорпуса, глаза которого еще вчера горели лихорадочным огнем предстоящего боя. Где эти люди сейчас? Живы ли?

Смахнул со лба холодный пот. Такие мысли недопустимая роскошь для командующего. Здесь, в этом бетонном чреве земли, от них некуда было деться. Мне не хватало привычного грохота, вони пороха и пота, живых глаз бойцов, которые ждут приказа и верят в командира.

Здесь была тишина, нарушаемая только шепотом радистов и скрипом рейсфедеров. Тишина, в которой слишком громко звучала собственная совесть. Чтобы отмахнуться от нее, взял свежую карту группы армий «Юг».

Танковые клинья Пауля фон Клейста, перемалывая живую плоть наших дивизий, прорвали заслоны у Владимира-Волынского. Туда я бросил последний резерв на этом направлении, а именно 87-й стрелковый корпус. Пока держатся мужики.

– Связь со штабом 15-го мехкорпуса Карпезо. Немедленно.

– Прервана, товарищ командующий. Рация молчит, проводная – перебита. Послали делегата связи на «Додже».

– Через час, самое позднее, я должен с ним говорить. Или с его начальником штаба. Или с любым, кто остался в живых и знает, где корпус. Иначе мы ослепнем на всем левом фланге.

Связист откозырял и исчез. Я встал, разминая затекшие плечи, подошел к столику с термосом. Черный, как мазут, кипяток обжег губы, но прочистил голову. Вспомнил Халхин-Гол. Пыльную степь и первый, серьезный натиск японцев.

Тогда тоже могло возникнуть ощущение, что все рушится. Не у меня. У других. Вот только тогда я был там, на КП, в палатке, слышал разрывы, видел дым, поднимающийся над горящими танками. Чувствовал биение пульса боя всей кожей.

А здесь… Здесь я как паук в норе, считывающий через биение нитей своей паутины, подробности схватки, происходящей за много километров от меня. Знаю больше, чем любой командир на передовой, но не могу вдохнуть в них этой уверенности личным присутствием.

На столе лежала телеграмма из Москвы, от Тимошенко. Сухой текст: «Требуются решительные контрудары по прорвавшимся группировкам. Инициатива допускается». Решительные контрудары… Легко писать, сидя в кабинете. А чем их наносить?

Остатками дивизий, которые и так дерутся насмерть? Гарнизонами окруженных укрепрайонов? Мехкорпусами, которые нельзя сжечь понапрасну, хотя их командиры и бойцы так и рвутся в бой?

Вспомнил данное себе самому обещание держаться семь дней, покуда немецкое наступление не начнет выдыхаться, и тогда ударить своими главными резервами, которые держу в кулаке, не давая пальцам разжаться.

Первые двое суток почти прошли. И уже видно, что первоначальный план работает. Немец не идет маршем. Он ползет, увязая в нашем сопротивлении. Каждый час, вырванный у него сейчас – это возможность сконцентрировать свежие силы в тылу.

В дверь постучали. Вошел полковник Стрелков, начальник штаба узла. Лицо его было серым от усталости, наверное, как и у меня.

– Георгий Константинович, связь с Карпезо! Через вспомогательный узел в Дубно. Коротковолновая, помехи, но слышно.

Я чуть не выронил кружку. Бросился к радисту.

– «Лесник», я «Утес»! Прием! – заорал в трубку.

В динамике шипело и трещало, потом пробился сдавленный, искаженный голос:

– «Утес», я «Лесник»! Слышу с трудом… Веду бой в районе Радехова… Противник – танки и мотопехота… Потери в технике тяжелые… Топливо на исходе… Но держимся! Второй эшелон ввел в бой… Немец не прошел!

Слова прорывались с трудом, но нетрудно было представить обстановку тяжелого боя. Ладно. Это все сопли. Главное, что они держались. Корпус не разгромлен. Он по-прежнему в драке.

– «Лесник»! Молодцы! – крикнул я в микрофон, забыв про все уставы. – Держитесь до темноты! Ночью будем подтягивать резервы и горючее! Ваша задача прежняя. Сковать и измотать противника! Как поняли?

– Понял… Постараемся… Связь прерыва…

Эфир захлебнулся шипением. Я отстранил микрофон. В груди что-то екнуло, не боль, а что-то иное. Горечь и гордость. Постараемся. Значит, сделают. Русские не сдаются и слов на ветер не бросают.

– Стрелков, – обернулся я к полковнику. – Все, что можно собрать из горючего и снарядов в тылу отправить в район, где дерется «Лесник»! Ночью, с максимальной маскировкой. Бронебойные снаряды в первую очередь. И найти способ эвакуировать раненых оттуда.

– Есть!

– И доложите Ватутину, что пятнадцатый корпус жив и бьется. Фланг не прорван. Значит, можно готовить контрудар восьмым и четвертым корпусами у Дубно. Завтра, на рассвете.

Вернулся к карте. Красным карандашом обвел район, где дрался Карпезо. Потом твердой, уверенной линией начертил две красные стрелы – от Дубно на Радехов, и от Бродов – во фланг немецкой группировке, рвущейся к Луцку.

Это был большой риск. Бросить последние резервы в контратаку, когда оборона трещит по швам, но иного выхода не было. Ждать – значит позволить Клейсту окружить и уничтожить армии прикрытия поодиночке. Надо было бить. Бить жестко, неожиданно, по-жуковски.