Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Глава 13

– Разрешаю, подполковник, – ответил Берзарин. – И передайте бойцам, что сегодня они войдут в историю.

Гаврилов положил трубку. Повернулся к бойцам, стоявшим в вестибюле Рейхстага, среди дыма, пыли, битого стекла и мертвых тел. Их было немного – те, кто еще мог стоять на ногах, кто не был ранен, кто не отправился зачищать Рейхсканцелярию.

– Товарищи! – сказал он. – Рейхстаг взят, но на его куполе должно быть наше знамя. Кто пойдет?

Вперед вышли трое. Совсем еще юный красноармеец Михаил Егоров, младший сержант Мелитон Кантария и старшина Александр Голубев. Все из одной роты, которая пробивалась к зданию через Тиргартен, потеряв половину состава. Это были закаленные в боях красноармейцы, прошедшие Белоруссию, Польшу и Германию.

– Тогда, вперед, орлы, – сказал подполковник.

И они начали подъем. Лестница была разбита, перила изуродованы, на площадках то и дело попадались трупы фашистов. С верхних этажей еще стреляли, и одиночными и очередями. Видимо, кто-то из немцев еще не сдался.

– За мной! – крикнул боец Егоров.

Он бежал первым, перепрыгивая через обломки, залегая, поднимаясь и снова бросаясь вперед. За ним шел младший сержант Кантария с алым полотнищем, бережно завернутым в мешковину. Старшина Голубев прикрывал сзади, стреляя на ходу.

На третьем этаже они наткнулись на засаду. Из-за колонны ударил пулемет, хорошо знакомая бойцам «пила Гитлера». Сержант упал, вжался в пол, дал очередь в ответ. Пулемет замолк. Младший сержант перепрыгнул через него, побежал дальше.

– Живой? – окликнул Егорова старшина.

– Живой! – ответил тот. – Давай следом!

Они выбрались на крышу. Ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Его порывы относили дым в сторону, обнажая багровое небо. Внизу, на площади, догорали немецкие бронетранспортеры, но снаряды уже не рвались.

Чуть дальше угадывалась громада Рейхсканцелярии. Судя по доносящемуся стрекоту и грохоту от разрывов гранат, в фашистском логове еще шел бой. Брошенные начальством эсэсовцы и примкнувшие к ним солдаты отбивались, как могли.

– Сюда! – крикнул Кантария.

Он побежал к пролому в куполе. Покореженная металлическая конструкция еще сохраняла кое-где осколки толстого стекла, ржавая от осенней сырости арматура торчала вкривь и вкось.

Кантария сдернул с полотнища мешковину. Егоров подставил плечо товарищу, Кантария оперся на него, подтянулся, закрепил древко в разрыве металлической рамы. Алое полотнище взметнулось на ветру, расправилось, заполоскало.

– Ура! – крикнул Миша Егоров.

Его крик подхватили Кантария и Голубев. Внизу, на площади, выходящие из боя красноармейцы 5-й ударной армии, разглядели трепещущий на пронизывающем ноябрьском ветру флаг 150-й стрелковой дивизии, закричали, салютуя выстрелами в холодное небо.

Гаврилов, выбежавший на крышу следом, остановился, перевел дух. Посмотрел вниз, на город, который они взяли. Вспомнил Брестскую крепость. Жаркий и кровавый июнь. Как он уходил последним, когда уже не из чего было стрелять и не чаял, что вернется.

А теперь он стоял на куполе Рейхстага и смотрел на поверженный Берлин. Город, из которого исходила самая страшная угроза в истории, где лавочники, спевшиеся с чванливыми баронами, готовили гибель миллионам советских людей.

– Разрешите доложить, товарищ подполковник! – обратился к нему младший сержант Кантария.

– Докладывайте, товарищ младший сержант.

– Ваше приказание выполнено. Знамя дивизии на куполе Рейхстага водружено.

– Благодарю за службу, боец, – ответил Гаврилов. – Спасибо, ребята!.. Понимаете ли что вы сделали?.. Вы не просто подняли знамя дивизии над центром Берлина, вы ознаменовали нашу Победу над врагом. Запомните этот день, тринадцатого ноября, день когда мы взяли Берлин.

Берлин. 13 ноября 1941 года.

Дорога к Рейхстагу была забита битым камнем, искореженным железом, брошенной техникой. Машина то и дело останавливалась – саперы снимали мины, связисты перетягивали кабели. Охрана прочесывала руины.

Наконец, мне это надоело. Я вышел из машины, пошел пешком, плотно окруженный автоматчиками охраны. Грибник и Трофимов шли рядом. Маландин остался в штабе. У него была уйма работы. Надо было подготовить подробное донесение в Москву.

Берлин лежал в руинах. Из окон свисали простыни – белые флаги капитуляции. На углах стояли наши патрули, собирали оружие, строили и обыскивали пленных. И бдительно обшаривали взглядами руины, которые умеют порой внезапно стрелять.

Кроме наших бойцов и военнопленных, стали встречаться и гражданские. В основном старики, женщины и малые дети. Взрослые горожане поглядывали на нас с опаской, не зная, чего ждать. А дети уже шастали возле молчащих орудий.

Старшинам приходилось приглядывать за сорванцами. Кое-где уже дымили полевые кухни, распространяя умопомрачительно вкусные запахи. В руках гражданских стали появляться миски и другие емкости. Понятно, война войной, а жрать хочется.

Я вышел на площадь перед бывшим немецким парламентом. Рейхстаг высился передо мной, серый, громоздкий, обгоревший, израненный осколками. Дым поднимался откуда-то изнутри, выбивался сквозь разбитые окна.

И вдруг я увидел его. Над куполом, высоко, на порывистом ветру, билось алое полотнище. Оно было большое, яркое, заметное даже сквозь дым. Кто-то приладил его на остатки металлического каркаса, и теперь оно развевалось над городом.

– Знамя над Рейхстагом, – тихо проговорил я. – То самое…

Трофимов тоже замер, задрал голову.

– Красивое, товарищ Маршал, – с чувством заметил он.

– Красивое, – согласился я. – И дорогое.

– Почему дорогое? – удивился сержант.

– Потому что за него заплачено кровью.

– Верно, – вздохнул ординарец.

Я постоял, глядя на знамя. Мой путь к нему начинался в песках Халхин-Гола, на льду Финского залива, в подземном КП на Украине, в лесах родной Белоруссии, на переправах через Вислу и Одер. Я долго шел к этой минуте и дошел.

– Трофимов, – сказал я. – Дай закурить.

Ординарец протянул мне папиросу. Я закурил, не отрывая глаз от знамени.

– Георгий Константинович, – окликнул меня начальник особого оперативного отдела. – Радиограмма из штаба. Берзарин доложил, что Рейхстаг полностью зачищен. Сам генерал-полковник командует сейчас зачисткой Рейхсканцелярии.

– Передайте благодарность личному составу. И пусть кончают с Рейхсканцелярией.

Фленсбург, штаб-квартира гросс-адмирала Дёница. 13 ноября 1941 года.

Дёниц сидел во главе длинного стола, за которым разместились те, кто еще сохранял видимость власти. Слева от него облокотился о столешницу генерал-фельдмаршал Кейтель, начальник штаба ОКВ, голова его была перевязана.

Справа скорчился генерал-полковник Йодль, который выглядел не лучшим образом. Дальше расположился чопорный Риббентроп, министр иностранных дел. Он делал вид, что все в порядке, но правое веко его подергивалось.

Шпеер, министр вооружений, сидел чуть поодаль, сложив подрагивающие руки на столе. Партайгеноссе Борман, начальник канцелярии НСДАП, мрачный, набычившийся, занял место в углу, подальше от света.

– Господа, – начал Дёниц, обводя присутствующих тяжелым взглядом. – Только что получена радиограмма из Берлина. Рейхстаг взят русскими. Над его куполом водружено красное знамя. Последний оплот нашей обороны, Рейхсканцелярия, еще сражается.

В комнате повисла тишина. Только слышно было как гудел вентилятор, нагнетая в кабинет теплый воздух. За стенами штаб-квартиры дул пронизывающий морской ветер, предвестник наступающей зимы.

– Когда это случилось? – уточнил начальник штаба ОКВ.

– Сегодня, в семнадцать часов по берлинскому времени.

– Это конец, – тихо сказал Шпеер.

– Это не конец, – резко возразил Риббентроп. – Мы должны начать переговоры с Западом. Англичане и американцы не хотят, чтобы Германия стала советской. У нас есть шанс.

– От имени кого вы собираетесь вести переговоры? – удивился Йодль, подняв голову. – Жуков, Рокоссовский, Ватутин уже в центре Берлина. Их танки бьют по Рейхсканцелярии.

– Рейхсканцелярия еще держится, – сказал Борман. – Части СС обороняют ее. Если мы сможем продержаться несколько дней…

– Несколько дней? – перебил его рейхспрезидент. – У нас нет нескольких дней. Русские возьмут Рейхсканцелярию сегодня или завтра.

– Тогда что вы предлагаете? – спросил министр иностранных дел, поворачиваясь к нему.

– Капитуляцию, – ответил Дёниц спокойно. – Полную и безоговорочную.

– Это предательство! – воскликнул Борман. – Фюрер завещал нам бороться до конца!

– Фюрер мертв, – отрезал гросс-адмирал. – И о нем сейчас лучше не вспоминать. Мы должны спасти немецкий народ, а не нацистскую партию.

Борман хотел возразить, но Кейтель положил ему руку на плечо.

– Он прав, – сказал генерал-фельдмаршал. – Война проиграна. Если мы не капитулируем сейчас, русские будут брать город за городом. Миллионы немцев погибнут.

– Уверен, что американцы с англичанами вмешаются, – упрямо проворчал Риббентроп.

– Они уже начали переговоры со Сталиным, – ответил рейхспрезидент.

– А вы наверняка начали прощупывать почву, не согласовав с нами? – вспылил Борман, вскочил и опершись руками о стол.

– Я начал это делать, как глава государства, – ответил Дёниц. – И предлагаю вам присоединиться. или уйти.

Гросс-адмирал хитрил. Уходить было некуда и не на чем. Воздух контролировался русскими. Железные и шоссейные дороги опасны. Единственный вариант уйти морем, на борту субмарины, но все подводники починялись Дёницу. Борман это понял и сел.

– Что я должен делать? – спросил Шпеер.

– Продолжать руководить эвакуацией заводов и населения на запад, – сказал Дёниц. – Мы должны сохранить хотя бы часть промышленности. И немедленно отдайте приказ об освобождении всех узников из концлагерей.

– Освободить заключенных? Вы с ума сошли! Они же перебьют охрану!

– СС, – презрительно отмахнулся рейхспрезидент.

– А что делать мне? – спросил Риббентроп.

– Готовьте проект обращения к свободным нациям и одновременно формируйте делегацию для переговоров о капитуляции.

– Из кого я соберу эту делегацию? – проворчал министр иностранных дел.

– Постарайтесь привлечь лиц наименее связанных с нацистским прошлым, – ответил гросс-адмирал.

– Какова будет моя роль? – поинтересовался Йодль.

– Нелегкая, мой старый товарищ… Вам придется эвакуировать все части вермахта из зоны боевых действий и организовать для военнослужащих лагеря для дальнейшей их передачи под командование наших будущих союзников.

– Мне-то что делать? – осведомился Борман.

– Как партайгеноссе, займитесь упразднением национал-социалистической рабочей партии Германии, – ответил рейхспрезидент и поднялся, давая понять, что совещание окончено.

– Господа, – сказал он. – Германия проиграла войну. Теперь наша задача – проиграть ее достойно. Чтобы нас не уничтожили, как нацию. И чтобы мы могли начать все сначала.

Берлин, площадь перед Рейхсканцелярией. 14 ноября 1941 года.

Дым над городом рассеивался медленно. Осеннее солнце, тусклое и холодное, пробивалось сквозь серые облака, освещая руины, обгорелую технику и собравшихся поглазеть мирных жителей. В центре площади сколотили трибуну.

Перед нею были выстроены полки победителей. Парадки ни на ком не было. Красноармейцы в штурмовых куртках, с бронежилетами поверх, с автоматами и винтовками, еще не остывшие после боя смотрели на своих командиров.

За нашими спинами дымилась Рейхсканцелярия – последний оплот фашистов. Ее удалось усмирить ночью. Загнанные в угол эсэсовцы, фольксштурм и остатки вермахта огрызались, как могли.

Пришлось применить тяжелую артиллерию и танки. В шесть утра над руинами взвился белый флаг. Я приказал отделить агнцев от козлищ, в смысле – солдат вермахта и ополченцев фольксштурма от эсэсовских недобитков. Последних сразу расстрелять.

Утром к Рейхстагу подъехали другие командующие фронтов и армий. Я принял их в импровизированном штабе, размещенном в парикмахерской. Наскоро обсудили текущую обстановку. Уже не фронтовую, скорее – по охране порядка.

В таком огромном городе, как Берлин, слишком много нор, где могли прятаться недобитые эсэсовцы, полицейские, сотрудники Гестапо и просто уголовники. На особые оперативные отделы фронтов ложилась колоссальная нагрузка.

Ясно, что придется привлекать здешних коммунистов, освобожденных из тюрем. Кроме того, придется налаживать быт горожан, заботиться о кормежке и оказании медицинской помощи. Признаться, не без облегчения я назначил комендантом города Берзарина.

На этом же совещании было решено провести митинг. К параду Победы мы еще готовы не были. Да и рано было праздновать. Капитуляция подписана не была и не все части вермахта в Германии сдались.

Правда, по радио выступил назначенный гитлеровским завещанием рейхспрезидентом гросс-адмирал Дёниц и заверил, главным образом своих заморских друзей, что приказал всем частям сухопутных, морских и воздушных сил прекратить бессмысленное сопротивление.

Свежо предание, да верится с трудом. Скорее всего, этот бравый подводник готовит войска к сдаче союзникам. И я надеялся, что в Кремле это хорошо понимают, но сейчас надо было выступить перед нашими войсками.

– Товарищи генералы, старшие и младшие офицеры, товарищи красноармейцы, – начал я. – Сегодня мы стоим на земле, которую враг считал своей навечно, но она стала нашей. Мы прошли от Минска, Бреста, Львова, Таллина и Риги до Варшавы и Берлина. Мы вынесли горечь поражений и радость побед. Мы потеряли многих наших товарищей. Мы их никогда не забудем. – Я помолчал. – Сегодня мы победили. Не потому, что у нас больше оружия или бойцов, а потому, что за нами была правда. Не стану обманывать, война не закончена, враг еще вполне способен совершать подлые вылазки. Мы двигались слишком быстро, чтобы тщательно зачищать тылы, но ядовитые зубы мы у гадины вырвали. Гитлер убит своими же генералами. Палач Гиммлер от страха покончил с собой. Брехуна Геббельса ищут и найдут. Остальная верхушка трусливо бежала и теперь корчит из себя немецкое правительство в изгнании. Мы их всех выловим и будем судить. И вот тогда, товарищи, поедем по домам. Жить, строить, растить детей, чтобы наши внуки никогда не знали, что такое война.

– Ура! – крикнул кто-то в первых рядах.

– Ура! – подхватили тысячи, да еще и захлопали.

Я повернулся к Рокоссовскому. Он кивнул и шагнул вперед.

– Товарищи! – его голос был хриплым, но звучал твердо. – Я командующий Северо-Западным фронтом. Мы с вами шли через Прибалтику и Восточную Пруссию. Мы видели смерть, голод, разруху. Мы видели, как горели города и как умирали люди, но мы знали, что идем к победе. И мы победили. Спасибо вам за мужество и выдержку!

Его выступление тоже приветствовали громовым «Ура!» и аплодисментами. Настал черед Ватутина.

– Товарищи! – заговорил он с мягким украинским выговором. – Юго-Западный фронт прошел через Карпаты, разбив немецкие войска, отступавшие из Румынии и Венгрии и надеявшиеся, что смогут оказать помощь тем фашистам, что обороняли Берлин. Мы с вами форсировали реки, брали крепости, сражались в горах, но мы не остановились. И вот мы здесь у развалин Рейхстага. Мы победили. Честь вам и слава, товарищи бойцы! Вечная память павшим героям!

– Ура! – одобрили его выступление красноармейцы.

Я махнул рукой, и оркестр заиграл «Прощание славянки». Повинуясь приказу разойтись, стройные каре полков стали размываться, превращаясь в толпу людей, которые много и славно трудились и теперь получили право немного отдохнуть.

Фленсбург – Берлин. 15 ноября 1941 года.

Осеннее утро встретило их холодным ветром с Балтики. На летном поле стоял «Ju-52», на борту которого уже были нанесены новые опознавательные знаки, наспех намалеванные поверх прежней символики. Эти белые круги обозначали капитуляцию.

У трапа выстроился почетный караул, представлявший собой жалкое и комичное зрелище. Они были в черной униформе, с касками на головах и карабинами с примкнутыми штыками в руках, но ни свастики, ни имперских орлов на их мундирах не было.

По приказу генерал-полковника Йодля, назначенного Дёницем командующим вооруженных сил Германии переходного периода, приказал удалить с военной формы всю партийную символику.

Отдав караулу честь, первым по трапу поднялся генерал-фельдмаршал Кейтель. Вслед за ним семенящим шагом взбежало несколько промышленников не высокого ранга и профессоров, наспех собранных по учебным заведениям.

По замыслу рейхспрезидента, эти люди должны были представлять переходное правительство новой Демократической Германии, но судя по выражению их лиц, надеялись избежать столь сомнительной чести.

Риббентроп, в сером пальто и шляпе, поднялся по трапу последним. Перед этим он долго прощался с женой, которая оставалась во Фленсбурге. Та стояла молча, не проронив ни слезинки. Видимо, не рассчитывала заполучить супруга обратно. Во всяком случае, живым.

– Герр Риббентроп, – сказал Кейтель, когда тот опустился на жесткое сиденье. – Вы выглядите так, будто летите на эшафот.

– А разве не так? – ответил министр иностранных дел, с тоской глядя в иллюминатор на машущую платочком жену. – Мы подписываем капитуляцию. Это и есть казнь. Во всяком случае, духовная.

Самолет взревел моторами, оторвался от бетонки и взял курс на юг, к Берлину. Внизу проплывали леса, поля, разрушенные деревни. Кое-где еще дымили пожары – следы недавних бомбежек, на которые столь щедры были «заморские друзья».

Война, длившаяся три года, выдыхалась вместе с Третьим рейхом. Через два часа, когда «Ju-52» начал снижаться над пригородами Берлина, Риббентроп впервые с момента взлета заговорил:

– Я возвращался в этот город тысячу раз. Он был прекрасен. Теперь – груда камней. Мы строили империю, а оставили руины.

– Это вы ее строили, – рискнул заметить один из «представителей Демократической Германии», профессор провинциального университета.

– Оставьте, господа, – оборвал их Кейтель. – Мы летим не для того, чтобы вспоминать прошлое. Мы летим, чтобы закончить все это.

Самолет коснулся земли на аэродроме Темпельхоф. Взлетная полоса была расчищена, но повсюду виднелись следы разрушений. Воронки, обгоревшие ангары, сожженная еще на взлете боевая авиация.

У трапа прибывших ждала делегация советских офицеров во главе с человеком, который представился как начальник особого оперативного отдела комендатуры Берлина, не назвав при этом своей фамилии. Причем, форма на нем была авиационная.

– Господа, – сказал он на превосходном немецком, – вас ожидают. Прошу следовать за мной.

Их посадили в черные «Хорьхи», и машины направились в центр города. Риббентроп смотрел в окно на улицы, которые знал с детства. Они были неузнаваемы. Здания лежали в руинах, на перекрестках стояли советские танки, прохаживались патрули.

Риббентроп ожидал, что на улицах имперской столицы не окажется ни одного гражданского, но он ошибся. На остове сгоревшего «Т-4» играли мальчишки. Девочки и женщины стояли в очередь у водоразборной колонки.

Некоторые девушки явно кокетничали с русскими офицерами. Люди обоего пола и всех возрастов получали у военного кашевара какое-то варево. Причем наваливал тот щедро, от души. Это все «показуха», вспомнил министр иностранных дел сочное русское слово.

Потемкинские деревни… Этих людей заставили под дулами автоматов изображать счастливых горожан, радующихся советской оккупации. Однако в глубине души фон Риббентроп знал, что это не так.

Машины остановились у здания на Вильгельмштрассе, где до краха располагалось Министерство пропаганды. Теперь здесь размещался штаб советской военной администрации. Делегацию провели в просторную комнату и велели ждать.

Здесь же оказался человек в генеральской форме, невысокий, коренастый, явно давно не спавший. Генерал-фельдмаршал сразу же направился к нему. Остановился в двух шагах, смерил его взглядом через моноколь и только тогда протянул руку.

– Рад видеть вас живым и здоровым, генерал-полковник, – сказал он и представил военного остальным. – Это старина Хайнрици, командующий последним гарнизоном Берлина.

Риббентроп высокомерно кивнул. Он знал этого офицера. Они встречались в сороковом, на совещаниях у Гитлера. Тогда Хайнрици был еще только генералом. Теперь он выглядел старше, осунувшимся, с сединой на висках, но не вызывал сочувствия.

– Я подписал капитуляцию гарнизона вчера вечером, – сказал генерал-полковник, еще больше укрепив министра иностранных дел в неприязни к нему. – Русские обещали навести порядок и накормить население. И, насколько я знаю, держат слово.

– Вам бы у них поучиться, – хмыкнул разговорчивый професор, что умничал еще в самолете. – И держать слово и сражаться.

– Да как вы смеете! – вспылил было Хайнрици, но осекся.

Двустворчатые двери распахнулись и вошла группа советских офицеров. Во главе их широко шагал человек с тремя золотыми звездами на кителе и с незнакомыми немцам погонами. Риббентроп узнал его сразу.