Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Глава 3

Я вылетел из кабинета и почти бегом направился по коридорам больницы.

В голове уже не было места сомнениям или анализу – только четкая последовательность действий. Шаг первый – заручиться поддержкой ключевых фигур. Шаг второй – получить препараты. Шаг третий – начать игру.

Кабинет Шаповалова был единственным, где под дверью виднелась полоска света. Я вошел без стука.

Мастер-целитель сидел за своим столом, заваленным историями болезни, и что-то быстро писал, хмуря густые брови. Он поднял на меня раздраженный взгляд, готовый высказать все, что думает о нарушителях его ночного покоя.

– Разумовский, что стряслось?

– Я знаю, что с ним, – ответил я, подходя к столу и опираясь на него руками. – И я знаю, как заставить его говорить.

Шаповалов отложил ручку. Его раздражение мгновенно сменилось напряженным вниманием.

В этот момент дверь снова открылась, и в кабинет заглянул Артем. Он выглядел уставшим и держал в руках распечатку кардиограммы.

– Игорь Степанович, тут у пациента из третьей палаты… О, Илья, и ты здесь.

– Заходи, Артем, – я кивнул ему. – Это касается всех. Тебя – в первую очередь.

Артем, заинтригованный, вошел и закрыл за собой дверь. В кабинете повисло напряженное ожидание.

Я выдержал паузу, посмотрел сначала на Шаповалова, потом на Артема, и произнес:

– Эозинофильный гранулематоз с полиангиитом. Больше известный как синдром Черджа-Стросс.

Артем замер. Шаповалов медленно, машинально сложил бумаги в стопку, его густые брови поползли вверх, а на лице отразилось откровенное недоумение.

– Черджа-Стросс? – Шаповалов даже снял очки, словно не верил своим ушам. – Разумовский, ты уверен?

Спорить с ним нужно аккуратно. Он и так в шоке от моих диагнозов.

Нужно не спорить, а доказывать. Не эмоциями, а неопровержимыми фактами. Разложить все по полочкам так, чтобы у него не осталось ни одного контраргумента, ни одной лазейки для сомнений.

– Давайте по порядку, Игорь Степанович, – начал я методично, как на экзамене. Мой тон был спокойным, почти лекторским. – Первое – астма. Тяжелая, с приступами, появившаяся полгода назад у взрослого, ранее здорового мужчины. Уже само по себе крайне подозрительно и нетипично.

Я сделал паузу, давая им время осознать первый факт.

– Второе – хронический синусит и полипы в носу, о которых упомянул его личный лекарь. Это классическое поражение верхних дыхательных путей.

Артем задумчиво кивнул, что-то чиркая в своем блокноте.

– Третье – кожные узелки, о которых рассказала его любовница. Болезненные, на голенях. Классическая кожная пурпура, один из самых ярких маркеров системного васкулита.

Я сделал паузу, давая им осознать вес этого симптома, а затем нанес следующий удар.

– А теперь четвертое, самое главное, что связывает все воедино. Поражение почек. Мы видим быстропрогрессирующий гломерулонефрит. Сам по себе он может иметь десятки причин. Но в сочетании с кровохарканьем и синуситом это образует классическую почечно-легочно-синусовую триаду. Это практически патогномоничный, то есть уникальный, признак для группы системных васкулитов. Одно без другого может быть случайностью. Все три вместе – это уже система.

Шаповалов нахмурился, но я видел, что моя логика до него дошла. Он и не думал спорить, он анализировал.

– И наконец, пятое – поражение периферических нервов, – я добил последним аргументом. – Его жалобы на «дикую усталость» и слабость. Это не просто астения. Уверен, если мы проведем электронейромиографию, то обнаружим множественный мононеврит. Еще один хрестоматийный признак этого заболевания.

Я вытащил из истории болезни, что лежала наверху стопки с документами, анализ крови, тот самый, что стал вишенкой на торте.

– И шестое, – я постучал по нему пальцем. – Эозинофилия. Посмотрите, двадцать процентов эозинофилов при норме до пяти. Это не просто аллергическая реакция. Это системный пожар, бушующий во всем его организме.

Я сел и откинулся на спинку стула, сделав последнюю, решающую паузу, и закончил:

– Все шесть диагностических критериев налицо. Совпадение стопроцентное. Тут не может быть двух мнений.

А еще гранулемы в легких и носовых пазухах, которые нашел Фырк, и которые являются прямым гистологическим подтверждением диагноза. Но этот козырь я, пожалуй, оставлю при себе. Им и клинической картины должно хватить с головой.

В кабинете повисла тишина.

Шаповалов и Артем молча переваривали информацию. Я видел, как они снова и снова пробегают глазами по анализам, сопоставляя их с моими словами.

На их лицах скепсис медленно, но верно сменялся сначала глубоким удивлением, а затем – неохотным, почти вынужденным признанием моей правоты.

– Черт… – наконец пробормотал Шаповалов, откладывая бумаги. – А ведь и правда… все сходится. Как по учебнику. Невероятно.

Артем, как всегда, мыслил с точки зрения практика.

– Но если это так… то вся наша предыдущая терапия была бессмысленной. Гормоны в одиночку тут не справятся. Нам нужны цитостатики? Жесткая иммуносупрессия?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде больше не было сомнений – только вопрос «что дальше?». Я одержал интеллектуальную победу. Теперь нужно было переходить к действиям.

– Именно, – кивнул я. – Нам нужна тяжелая артиллерия. Цитостатики, плазмаферез для очистки крови от аутоантител. И начинать нужно немедленно. Завтра утром он должен быть в сознании.

Артем задумчиво пролистывал стопку анализов, его лоб прорезала глубокая складка.

– Но для стопроцентного подтверждения нужна биопсия, – произнес он, наконец. – Почки или легкого. И лечение… Илья, это же цитостатики. Тяжелая химия. Циклофосфамид, азатиоприн… Мы убьем его иммунитет к чертовой матери.

Я не мог с ним не согласиться.

Артем прав. Это не витаминки.

Это тяжелая артиллерия, которая бьет по площадям, без разбора уничтожая и взбесившиеся иммунные клетки, и здоровые, делящиеся.

Риск сепсиса, оппортунистических инфекций, да чего угодно, взлетает до небес. Но альтернатива – мучительная смерть от тотального васкулита в течение нескольких недель. Выбор, как по мне, очевиден.

– Именно, – кивнул я. – Плюс пульс-терапия кортикостероидами для подавления острого воспаления. Но есть проблема. Пока мы будем ждать результаты биопсии – а это минимум три дня в лучшем случае, с учетом нашей лаборатории – этот системный пожар может вызвать необратимые повреждения. Инсульт из-за васкулита сосудов мозга. Инфаркт миокарда. Перфорация стенки кишечника с массивным кровотечением. Отказ надпочечников. Что угодно. Мы играем в русскую рулетку, где в барабане пять патронов из шести.

– И что ты предлагаешь? – Шаповалов сцепил пальцы в замок, его взгляд стал жестким и внимательным.

Сейчас. Сейчас будет самое сложное.

Не просто предложить агрессивное лечение, а предложить чистое, концентрированное безумие с точки зрения любого нормального лекаря.

– Начать лечение немедленно. Сегодня ночью. А чтобы защитить его нервную систему от дальнейшей атаки и стабилизировать клеточные мембраны, я хочу использовать «Эгиду-семь».

В кабинете повисла звенящая тишина.

Она была настолько плотной, что я услышал, как пластиковая ручка, выпав из ослабевших пальцев Артема, со стуком ударилась об пол. Шаповалов, до этого сидевший ссутулившись, медленно выпрямился, его лицо окаменело.

– «Эгиду»? – переспросил он так тихо, что это прозвучало громче крика. – Разумовский, ты предлагаешь использовать алхимический нейроблокатор четвертого порядка? Это же почти боевое заклинание, запечатанное в ампулу! Его используют в редких случаях!

Он знает. Конечно, он знает.

Мастер старой школы, он наверняка читал о нем в закрытых отчетах Гильдии. Он прекрасно понимает, что именно я предлагаю.

– Верно, – подтвердил я, не отводя взгляда.

– Зачем такие крайности? – Шаповалов нахмурился, в его голосе прозвучало откровенное недоумение. – Пациент медикаментозно успокоен. Он стабилен. Мы никуда не спешим.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел ему прямо в глаза, переводя разговор из плоскости медицины в плоскость политики и… справедливости.

– Мы-то не спешим. А вот полиция – очень даже. Капитан Громов ждет признательные показания. Без них все наше дело по Ашоту развалится.

Шаповалов несколько секунд молчал, сопоставляя факты.

– И при чем тут «Эгида»?

На моем лице появилась холодная, хищная усмешка.

– Побочный эффект, Мастер Шаповалов, хоть и выглядит жутко, но он полностью контролируемый и обратимый, – детально и хладнокровно объяснил я, видя, что они готовы слушать. – Препарат действует ровно восемь часов, плюс-минус тридцать минут, потом метаболизируется печенью и выводится без последствий.

Шаповалов смотрел на меня, не мигая, и я видел, как в его умных, усталых глазах медленно складывается мозаика. В них разгоралось шокированное понимание.

– Ты хочешь… – начал он, но осекся.

– Я хочу стабилизировать его центральную нервную систему перед началом агрессивной иммуносупрессивной терапии, – закончил я его мысль, формулируя ее в рамках безупречного медицинского протокола. – А тот факт, что в процессе этой стабилизации он окажется в состоянии полной беспомощности и будет вынужден выслушать некоторые неприятные для себя вещи, – это всего лишь… терапевтический аспект. Полностью легальный и медицински обоснованный рычаг давления.

– Ого! – мысленно присвистнул Фырк. – Двуногий, да ты не просто лекарь, ты стратег уровня «Бог»! Использовать побочку как инструмент для допроса под видом лечения – это же гениально! Цинично, но гениально!

Шаповалов молчал долгих десять секунд, обдумывая услышанное. На его лице отражалась целая гамма эмоций: шок, недоверие, затем мрачное, почти брезгливое уважение.

– Нормально, – наконец выдохнул он. – На грани. Но нормально. С точки зрения здоровья мы ему не вредим, а то что он немного испугается, так ему это даже на пользу пойдет. Вон какой переполох его люди в больнице устроили.

– Да, всё в рамках протокола и медицинской этики, – спокойно добавил я. – Препарат показан при его состоянии для предотвращения неврологических осложнений васкулита. А то, что у него есть такая специфическая побочка, – не моя вина. Я просто использую все доступные инструменты для комплексного лечения пациента.

Я превращал лекарство в оружие. И часть меня прекрасно понимала, насколько это скользкий и опасный путь.

Шаповалов медленно встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Затем остановился у двери.

– Как знаешь, Разумовский. Ты лечащий лекарь, тебе и принимать решение. Я в это лезть не буду.

Он уже взялся за ручку двери, но обернулся и добавил:

– Но с диагнозом – поздравляю. Блестящая работа. Такого я еще не видел.

Дверь за Шаповаловым тихо закрылась, оставив нас с Артемом вдвоем. Я ожидал от него вопросов, сомнений, может быть, даже упреков. Но Артем молчал, задумчиво глядя на стол. Затем он медленно поднял на меня глаза, и я увидел в них не страх или осуждение, а что-то совсем другое. Странную смесь восхищения и азарта.

– Илья… – начал он тихо, но в его голосе звенел металл. – А ведь это гениально.

Я удивленно поднял бровь.

– Ты о чем?

– Об этом, – он кивнул в сторону двери, за которой скрылся Шаповалов. – Об «Эгиде». Я сначала подумал, ты спятил. А потом до меня дошло. Этот Мкртчян… его же никто достать не может. Конкуренты боятся, полиция смотрит сквозь пальцы. Он неприкасаемый. А ты нашел способ загнать его в угол, используя абсолютно легальную медицинскую процедуру.

Он усмехнулся – жесткой, злой усмешкой человека, который тоже устал от бессилия системы.

– Это даже изящнее, чем просто свернуть ему шею. Никаких следов, никаких улик. Только лекарь и пациент. Блестяще.

Я готовился защищать свой план, спорить, убеждать. А вместо этого нашел не просто помощника, а полноценного соучастника.

– Мне нужен твой контроль над его жизненными показателями, – сказал я, возвращаясь в деловое русло. – Когда «Эгида» подействует, она может угнетать дыхательный центр. Я должен быть уверен, что он в полной безопасности, пока… будет думать.

– Само собой, – Артем кивнул без малейших колебаний. – Я буду рядом. Обеспечу ему идеальную вентиляцию легких и стабильную гемодинамику. Он будет в лучшей физической форме в своей жизни, пока его психика будет проходить через ад. Считай, что я в деле.

Он протянул мне руку.

– Рад работать с тобой, Илья. Похоже, в этой больнице наконец-то становится интересно.

* * *

Сознание возвращалось медленно, нехотя, словно он всплывал из густого, теплого сиропа, который не желал его отпускать. Мысли были вязкими, тягучими, как остывшая смола.

Где он? Что произошло? Последнее, что он помнил – яростный крик, белые халаты, игла в катетере…

Мкртчян попытался открыть глаза. Веки дрогнули, но остались на месте, тяжелые, как свинцовые плиты. Еще одна отчаянная попытка. И еще. Наконец, с чудовищным, нечеловеческим усилием воли, они приоткрылись на крошечную щель.

Белый потолок. Трещина в углу, похожая на застывшую молнию.

Больница. Он все еще в больнице.

Он попытался повернуть голову, чтобы осмотреться. Ничего. Абсолютно ничего.

Мышцы шеи не откликнулись на приказ, словно связь между мозгом и телом была оборвана. Может, руку поднять? Пошевелить хотя бы пальцами? Ноль реакции. Тело было чужим, инертным, неподвластным куском мяса.

Паника, холодная и липкая, накатила мгновенной, удушающей волной. Он попытался закричать, позвать на помощь, издать хоть какой-то звук.

Он чувствовал, как крик рождается где-то в глубине груди, но губы не шевелились. Из горла не вырвалось ни звука. Только воздух с тихим, механическим присвистом входил и выходил из легких.

«Парализован! Меня парализовало! Я заперт!» – ужасающая мысль прошибла сознание.

Ужас был первобытным, животным, за гранью обычного страха. Он – живой, мыслящий мозг в мертвом теле. Заперт в собственном черепе, как в каменном саркофаге. Живой, мыслящий труп.

Из-за отсутствия собственных движений и звуков внешний мир обрушился на него с оглушительной ясностью. Слух обострился до предела.

Он слышал все. Бездушный, ритмичный писк кардиомонитора рядом с ухом. Раздражающее, монотонное шипение аппарата ИВЛ на соседней койке.

Торопливые шаги в коридоре. Чей-то далекий, приглушенный кашель. Каждый звук в его внутренней тишине был подобен грому.

Периферическим зрением, единственным, что ему осталось, он увидел соседнюю кровать. На ней, лицом к нему, лежал мужчина, почти полностью скрытый бинтами. Лицо было отекшим, один глаз заплыл багровым синяком. Что-то смутно знакомое…

«Ашот? Это же тот шаурмист!» – узнавание пришло вместе с волной глухого раздражения. – Надо же… Ого

Мкртчян еще не до конца понимал всей дьявольской иронии ситуации. Не осознавал, что лежит в нескольких метрах от своей беспомощной жертвы, став точно таким же беспомощным.

Его мозг, привыкший к власти и действию, отчаянно искал объяснение, цепляясь за единственную доступную версию – внезапная, чудовищная болезнь.

Дверь в палату бесшумно открылась.

В проеме появился тот самый молодой лекарь, который его оперировал.

Разумовский, кажется.

Но сейчас он выглядел совершенно иначе, чем в суматохе реанимации. Ушла вся суетливость, напряжение, осталась лишь холодная, отстраненная уверенность.

Он двигался с размеренной грацией хищника, который точно знает, что жертва уже никуда не денется. Но страшнее всего были его глаза.

В них Мкртчян не увидел ни сочувствия, ни врачебного интереса. В них был холодный, нечеловеческий расчет. Как у патологоанатома перед вскрытием. Или как у хирурга, выбирающего место для первого, самого главного разреза.

Животный ужас, до этого бесформенный и панический, начал кристаллизоваться в осознанный, леденящий душу страх. Мкртчян понял. Это не было случайностью.

Лекарь подошел к его кровати и присел на стул рядом, поставив на пол небольшой медицинский кейс. Глаза Мкртчяна забегали из стороны в сторону, от лица лекаря к монитору, к соседней койке и обратно. Это было единственное движение, которое ему еще оставалось. Единственный способ выразить бушующий внутри ураган.

– Здравствуйте, Артур Гагикович, – голос Разумовского был ровным, спокойным, почти безразличным, и от этого контраста с ситуацией по мысленному телу Мкртчяна пробежал мороз. – Как видите, ваша болезнь, к сожалению, прогрессирует. Синдром Черджа-Стросс, который мы у вас диагностировали, дал одно из своих самых тяжелых осложнений на центральную нервную систему. Вас парализовало.

Слова упали в оглушающую тишину его сознания, как камни в глубокий колодец.

Ужас, который он до этого гнал от себя, получил официальное, медицинское подтверждение. Это был приговор. Мкртчян почувствовал, как сердце, единственный орган, который он еще ощущал, заколотилось в груди с бешеной силой.

Лекарь, словно видя его панику, продолжил тем же убийственно-спокойным тоном.

– Все остальные в этой больнице – мои коллеги, медсестры, даже ваш верный помощник Арсен – теперь думают, что вы превратились в овощ. Полный паралич, включая речевой и глотательный рефлексы. Но мы-то с вами знаем, что это не совсем так, правда? – Разумовский сделал паузу, вглядываясь прямо в его зрачки, и Мкртчяну показалось, что этот взгляд проникает прямо в его череп. – Ваше сознание абсолютно ясное. Слух и зрение в полном порядке. Просто тело… тело вас больше не слушается.

«Он знает! Этот ублюдок все знает! – мысль взорвалась в мозгу Мкртчяна, сметая остатки надежды. – Он сделал это специально! Это не болезнь… это он! Он запер меня здесь!»

Его мозг метался в поисках выхода, решения, угрозы, но натыкался лишь на глухие стены парализованного тела. Он был в абсолютной, унизительной власти этого человека.

В этот момент его взгляд скользнул на соседнюю койку, на неподвижную фигуру Ашота, и дьявольский замысел лекаря раскрылся перед ним во всей своей чудовищной полноте.

«Он положил меня рядом с ним… специально… чтобы я смотрел…»

Разумовский наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, почти доверительным.

– Состояние неприятное, согласитесь. Лежать так можно долго. Неделю. Месяц. Может, даже дольше. Медицина сейчас творит чудеса, мы можем поддерживать жизнь в этом теле годами. Но это, как мне кажется, довольно скучно. Поэтому я хочу сыграть с вами в игру.

Слово «игру» прозвучало как спасительный колокол. Мкртчян вслушивался, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. Деньги? Он даст ему любые деньги. Власть? Связи? Он отдаст все, лишь бы выбраться из этой проклятой неподвижной тюрьмы.

Разумовский, удовлетворенный его безмолвной капитуляцией, подошел к стойке с капельницами. Мкртчян не мог видеть, что именно он делает – мешал угол обзора – но он слышал тихие щелчки пластиковых коннекторов и шелест трубок. Каждое это действие отзывалось в его напряженном сознании зловещим эхом.

– Я сейчас временно верну вам контроль над лицевыми мышцами и голосовыми связками, – произнес лекарь тем же спокойным, деловым тоном. – Сможете говорить. Правда, ненадолго – минут на пятнадцать. Потом эффект закончится, и вы снова станете камнем. Цените это время.

«Вернет контроль? Говорить? – мысли Мкртчяна заметались, цепляясь за эти слова. – Неужели это правда? Пятнадцать минут… это шанс! Шанс позвать на помощь, докричаться до кого-нибудь в коридоре, до медсестры, до санитара!»

Надежда, почти угасшая, вспыхнула в нем с новой, отчаянной силой. Но лекарь, словно читая его мысли, тут же потушил этот огонек.

– Сейчас мы с вами поговорим, – продолжил он, возвращаясь к кровати. – О многом. О вашей болезни. О необходимом лечении. И, конечно, об Ашоте Мурадяне – вон он, кстати, на соседней койке. Помните такого?

Разумовский небрежно кивнул в сторону Ашота.

Мкртчян перевел на него взгляд, и его короткая, яркая надежда мгновенно сменилась холодным, липким осознанием. Он не даст мне позвать на помощь. Это не освобождение. Это просто другой вид пытки.

Лекарь подошел и ловко ввел содержимое шприца в порт венозного катетера на его руке. Мкртчян ничего не почувствовал. Секунда, две, десять… Ничего. Может, он солгал? Может, это яд?

А потом началось. Легкое, почти щекотное покалывание в губах. Он попытался сжать их и почувствовал, как мышцы едва заметно, но откликнулись.

Затем он смог сглотнуть скопившуюся во рту слюну. Это ощущение, такое простое и обыденное, сейчас показалось ему настоящим чудом.

Через тридцать секунд его губы отчетливо дрогнули. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный, хриплый сип. Но это был звук! Его звук!

Еще через полминуты он, собрав все остатки воли, смог наконец выдавить из себя слова.

– Что… что ты… со мной сделал… ублюдок?

Голос был чужим – хриплым, слабым, надломленным. Жалкое подобие его властного, привыкшего командовать баритона.

Он ощутил одновременно и пьянящий триумф от того, что снова может говорить, и всепоглощающую, бессильную ярость от того, насколько жалко он сейчас звучал.

Разумовский в ответ даже слегка приподнял бровь, словно искренне удивляясь такому вопросу. Эта реакция сделала его еще более зловещим.

– Я? – переспросил он. – Я вас лечу. Спас вашу жизнь дважды за последние два дня. Сначала от анафилактического шока, потом от разрыва почки. А сейчас пытаюсь вылечить от смертельного аутоиммунного заболевания. По-хорошему, вы должны быть мне благодарны.

– Ты… отравил меня! – прошипел Мкртчян, пытаясь вложить в свой слабый голос всю свою ненависть.

– Нет, – лекарь покачал головой с терпением наставника, объясняющего прописные истины неразумному ученику. – Вас отравила ваша собственная иммунная система. Это редкое заболевание, синдром Черджа-Стросс. Один случай на миллион. Вам просто очень не повезло.

Он встал и начал медленно прохаживаться по палате. Его голос изменился. Исчезла даже видимость врачебного участия, он стал холодным, отстраненным, как у следователя, зачитывающего материалы дела.

– Ашот Мурадян. Владелец небольшой шаурмичной в спальном квартале. Был должен вам некоторую сумму денег. Вы отдали приказ своим людям его «проучить». Ваши люди немного перестарались. В результате: тяжелая черепно-мозговая травма, множественные переломы ребер, ушиб легких и, как следствие, моторная афазия. Он больше никогда не сможет нормально говорить, Артур.

Мкртчян слушал, и его ярость начала медленно тонуть в подступающем, вязком страхе. Этот лекарь знал все. Абсолютно все.

– Я не… я не знаю никакого Мурадяна… – прохрипел Мкртчян. Это была рефлекторная, инстинктивная ложь, последняя попытка удержаться на ногах, когда земля уже ушла из-под них.

– Знаете, – спокойно перебил его лекарь, не дав закончить. Он полез в свой кейс и достал второй, заранее подготовленный шприц с прозрачной жидкостью. – И я знал, что вы будете отпираться. Это «Эгида-семь». Тот самый препарат, который вас парализовал. Один укол вот этой дозы – и вы снова немой камень на следующие восемь часов.

Он медленно покрутил шприц в пальцах, давая Мкртчяну рассмотреть тонкую иглу, отблеск света на стекле. Ужас возвращения в ту безмолвную, неподвижную тюрьму захлестнул его с новой силой. Нет… только не снова… не в эту тишину, не в этот саркофаг…

– Посмотрите на себя, – продолжил лекарь тихим, почти вкрадчивым голосом. – Вы полностью в моей власти. Я ввожу препарат – и вы замолкаете. Вы даже моргнуть не сможете, чтобы позвать на помощь. Я могу уйти и оставить вас так. Просто лежать.

Мкртчян с ненавистью смотрел на него, но в глубине его зрачков уже зарождался липкий страх. Лекарь говорил о вещах, которые он только что пережил, и от этого его слова становились еще реальнее.

– Конечно, со временем люди привыкнут, – Разумовский сделал вид, что размышляет. – Медсестры научатся понимать ваши моргания. Разработают для вас систему: «моргни один раз – да, два – нет». Ваш верный Арсен будет сидеть у кровати и задавать вопросы. Но на это уйдет время. День. Может, два. А ваша болезнь, синдром Черджа-Стросс, ждать не будет.

Он сделал шаг ближе, и его голос стал еще тише, почти интимным, как у лекаря, сообщающего плохие новости.

– За эти два дня, пока вы будете учиться общаться морганием, васкулит продолжит свою работу. Мелкие сосуды в вашем мозгу продолжат воспаляться и закупориваться. Это называется микроинсульт. Один, потом еще один. Сначала вы потеряете способность считать. Потом – узнавать лица. Потом – помнить собственное имя. И к тому моменту, когда вы наконец сможете «наморгать» Арсену, что вас нужно перевести в другую больницу, переводить будет уже некого. Только тело, которое мы будем кормить через трубку.

Каждое слово было как удар молота по его психике. Это был подробный, детализированный, медицински обоснованный сценарий его распада.

Он видел это не как пугалку, а как выписку из истории болезни.

Его будущей истории болезни. Гнев, который кипел в нем секунду назад, начал уступать место холодному, всепоглощающему ужасу. Он боролся с ним, пытался найти в лице лекаря хоть намек на блеф, но видел лишь спокойную уверенность.

– А теперь о хорошем, – лекарь сел обратно на стул, словно предлагая выгодную сделку. – Есть и другой путь. Вы отвечаете на мои вопросы. Честно. И как только я получаю ответы, я немедленно начинаю лечение. Не просто поддерживающую терапию, а агрессивную, современную, направленную на подавление вашей болезни. Цитостатики. Плазмаферез. Мы остановим этот процесс. У вас есть шанс не просто выжить, а полностью восстановиться. Но для этого вы должны мне помочь.

Он отложил шприц на столик, но так, чтобы Мкртчян его хорошо видел.

– Выбор за вами, Артур. Либо вы помогаете мне спасти вас, либо я просто… лечу вас по стандартному протоколу. Очень медленно. Очень тщательно. Давая вашей болезни все время, которое ей нужно.