Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 206 (всего у книги 343 страниц)

Глава 17

Серые стены следственного изолятора остались позади.

Я вышел на улицу постарайся выглядеть спокойным, но внутри все кипело. Прохладный утренний воздух, пахнущий озоном, не принес облегчения, не смог развеять тот могильный холод, что я унес с собой из камеры допросов.

Волков и Сычев – два человека, превращенные в пустые, мычащие оболочки. Борисова – мертва при крайне подозрительных обстоятельствах. Архивариус не просто заметал следы. Он методично, с хирургической точностью, расчищал игровое поле, убирая скомпрометированные фигуры.

– Какие будут мысли, Илья? – спросил Мышкин, заводя двигатель черного седана. Его голос был тихим, лишенным обычной официальности.

Он больше не обращался ко мне как следователь к свидетелю. Он обращался как один профессионал, зашедший в тупик, к другому, который только что показал ему выход.

Он спрашивал не о планах на вечер. Он спрашивал о войне. О следующем шаге против невидимого врага, который только что продемонстрировал свою безжалостность и всепроникающую власть.

Но я устал от хаоса интриг, от лжи и недомолвок. Мне нужно было вернуться туда, где правила были ясны, где результат зависел только от моих знаний и твердости рук. В операционную.

Я посмотрел в сторону больницы, видневшейся в конце улицы.

– Пока никаких. Я буду делать то, что и всегда. Спасать людей. И один из них сейчас лежит и ждет моей помощи. Сначала я обезврежу бомбу.

– Может, домой? – в голосе инквизитора прозвучало неподдельное беспокойство. – Отдохнешь хоть час? Ты выглядишь так, будто сам только что из камеры пыток вышел.

– В больницу, – отрезал я. – У Шахназарова мукоцеле. Если не прооперировать сегодня, завтра может быть поздно.

– Лукавишь, двуногий, – мысленно прокомментировал Фырк, который до этого молча сидел у меня на плече, впитывая мрачную атмосферу. – Ты просто хочешь резать, чтобы пока не думать о том, что творится вокруг. Хочешь отправиться в свою операционную, где все понятно и все под твоим контролем.

Он был прав, конечно. Абсолютно прав. Хирургия была моим убежищем. Моим наркотиком. Способом навести порядок хотя бы в одном, отдельно взятом организме, когда весь мир вокруг погружался в хаос.

Это не плохо. Всем нужна своя отдушина. У меня она вот такая. Пациентам от этого только польза.

В конечном итоге поимкой Архивариуса должен заниматься Мышкин и полиция, а не я. Мои ресурсы ограничены. Только вот именно эта мысль и не давала мне покоя. Нужно было привести в порядок голову, чтобы понять дальнеший ход событий.

Бой с невидимым врагом не на своем поле, требует определенной подготовки.

Мышкин молча развернул машину и повез меня в больницу. Он ничего больше не спрашивал.

Кажется, он понимал – для меня сейчас операционная была единственным способом вернуть контроль. В мире, где невидимые враги стирают память и убивают свидетелей в тюремных камерах, хирургия оставалась моим островком порядка. Местом, где действовали законы анатомии, а не подковерных интриг. Где была ясная цель, четкий план и результат, который зависел только от меня.

В предоперационной уже собрались все.

Шаповалов, одетый в стерильный костюм, проверял инструменты. Фролов и Величко, бледные от волнения, нервно переминались с ноги на ногу у стены. На операционном столе лежал Рустам Шахназаров, уже под наркозом, и его грудь мерно вздымалась в такт шипению аппарата ИВЛ.

Я быстро переоделся, вымыл руки, погрузив их под струи с холодным магическим дезинфектором. Ледяное голубое свечение на мгновение окутало кисти, смывая не только микробов, но и часть той грязи, что прилипла ко мне в следственном изоляторе.

– Так, хомяки, ко мне! – рявкнул Шаповалов, стоя у светящегося негатоскопа. Фролов и Величко, вздрогнув, тут же подскочили к нему. – Сегодня у нас не просто операция. Сегодня у нас экзамен. На профпригодность. Я хочу посмотреть, чему вы научились и как будете взаимодействовать с нашим новым старшим ординатором. Илья, – он повернулся ко мне, – прошу. Проведи предоперационный инструктаж. А я постою в сторонке, послушаю. Хочу проверить, все ли у вас под контролем и можно ли вам доверять команду.

Я молча кивнул, принимая вызов. Это была не просто передача полномочий. Это была проверка. И для меня, и для них.

– Подойдите сюда, оба, – сказал я уже в роли ведущего.

Хомяки послушно приблизились. Я видел их волнение. Для них это была первая по-настоящему сложная плановая операция, на которой они будут не просто стоять и смотреть, а участвовать.

Время теории закончилось. Начиналась практика.

– Смотрите, – я указал кончиком зажима на раздутый, похожий на сардельку червеобразный отросток. – Это не просто воспаление. Это мукоцеле. Думайте об этом не как об органе, а как о воздушном шарике, наполненном вязкой, агрессивной слизью. Или как о бомбе с очень, очень чувствительным взрывателем. Одно неверное движение, один слишком грубый захват инструментом – и эта штука лопнет.

Фролов нервно сглотнул. Величко, и без того бледный, кажется, стал еще белее.

– Содержимое выльется в брюшную полость, и мы получим псевдомиксому, – продолжил я свою лекцию, глядя не на них, а на снимок. – Это состояние, при котором вся брюшина покрывается слоем желеобразной слизи. Вылечить это практически невозможно. Пациент будет медленно и мучительно умирать в течение нескольких лет. Поэтому наша задача сегодня – не просто удалить аппендикс. Наша задача – провести ювелирную работу. Извлечь эту бомбу, не повредив ее. Вы меня поняли?

Они молча, с каким-то священным ужасом, кивнули. Отлично. Страх – лучший стимул для концентрации. Сегодня они научатся большему, чем за весь предыдущий год ординатуры.

– Одно неверное движение зажимом, один слишком грубый захват – и эта штука лопнет. Если внутри просто слизь – получим химический перитонит. Если же это муцинозная цистаденокарцинома, а мы не можем этого исключить до гистологии…

Я сделал паузу, давая своим словам повиснуть в стерильном воздухе предоперационной.

– Мы засеем всю брюшную полость раковыми клетками. Пациент умрет мучительной смертью в течение года от диссеминированного канцероматоза.

– Нагнетаешь, двуногий! – хихикнул у меня в голове Фырк, который материализовался на плече Шаповалова и болтал лапками. – Смотри, Пончик сейчас в обморок грохнется!

Я не нагнетал. Я просто называл вещи своими именами.

В хирургии нет места для оптимизма. Есть только холодный расчет и готовность к худшему сценарию. Эти двое должны были понять, что сегодня на кону не просто оценка в их зачетке.

На кону – человеческая жизнь.

– Ваша задача сегодня – не просто помогать. Ваша задача – не дышать слишком громко. Никаких резких движений. Полная, абсолютная концентрация. Вы меня поняли?

Оба синхронно, почти по-военному, кивнули, бросая взгляды на Шаповалова, который молча, скрестив руки на груди, наблюдал за этой сценой.

– Ну что ж, – Шаповалов наконец нарушил молчание, и в его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. – Инструктаж проведен блестяще. Даже я испугался. А теперь, Илья Григорьевич, покажите, как вы умеете обезвреживать бомбы. Операционная сестра, скальпель – старшему ординатору.

– Начинаем, – сказал я.

Разрез. Не маленький косметический, как любят делать молодые хирурги, чтобы потом хвастаться перед пациентками. А широкий, уверенный срединный доступ – от мечевидного отростка до самого лобка.

– Зачем такой большой? – не удержался Фролов, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение.

– Мне нужен полный контроль над операционным полем, Максим, а не красота шрама, – ответил я, не отрываясь от работы и раздвигая ткани. – Когда имеешь дело с бомбой, нужно обеспечить себе пространство для маневра, а не пытаться обезвредить ее через замочную скважину. Запомни: хороший хирург – это в первую очередь безопасный хирург. Эстетика – на втором месте.

Картина в животе оказалась хуже, чем на КТ.

Мукоцеле – блестящее, белесое, размером с хороший детский кулак – было плотно, намертво спаяно с окружающими тканями. Слепая кишка, конечный отдел подвздошной кишки, даже прядь большого сальника – все это слиплось в единый, воспаленный, неподвижный конгломерат.

Это был не просто воздушный шарик. Это была мина, вмурованная в бетон.

– Ого! – присвистнул Фырк, который, разумеется, уже нырнул внутрь и теперь парил над операционным полем. – Тут такая каша! Как будто кто-то все суперклеем залил! Борисова точно что-то пропустила.

Конечно, пропустила.

Она видела на УЗИ «умеренные диффузные изменения» и списала все на синдром раздраженного кишечника. Не захотела возиться. А процесс тем временем шел, хроническое воспаление делало свое дело, превращая брюшную полость в клубок рубцовой ткани.

– Зажимы, – коротко бросил я.

Нужно было начинать острую диссекцию. Микрохирургические ножницы с изогнутыми концами, скальпель с тончайшим лезвием номер пятнадцать. Никаких грубых движений, никакого тупого разделения. Только точный, выверенный разрез. Миллиметр за миллиметром я начал разделять спайки, отделяя мукоцеле от здоровых тканей.

– Фролов, крючок Фарабефа левее, создай мне экспозицию. Величко, держи петлю кишки ровнее, без натяжения.

Я чувствовал, как дрожат их руки.

Не видел, но чувствовал по тому, как подрагивают инструменты, как меняется натяжение тканей. Понятно – первый раз на такой сложной операции. Страх парализует, заставляет мышцы деревенеть. Если сейчас на них наорать, станет только хуже.

– Дышите, – сказал я спокойно, не повышая голоса, не отрывая взгляда от операционного поля. – Вы – мои глаза и руки. От вашей работы сейчас зависит половина успеха. Полная концентрация.

Я не врал. Без адекватной ассистенции, без хорошего обзора, даже самый гениальный хирург будет работать вслепую. Они должны были почувствовать свою ответственность, свою важность.

Это сработало. Дрожь постепенно прошла. Они начали работать синхронно, предугадывая мои движения, создавая идеальное, сухое и хорошо видимое операционное поле.

– Осторожнее! – вдруг раздался в голове тревожный голос Фырка. – Слева, у самого основания! Там, где оно припаяно к куполу слепой кишки! Стенка истончилась, она тонкая как папиросная бумага! Еще чуть-чуть надавишь – и прорвется!

Я немедленно изменил направление диссекции, прекратив тянуть за этот участок.

Начал обходить опасную зону с другой, более безопасной стороны, постепенно освобождая «бомбу» по периметру. Еще двадцать минут кропотливой, ювелирной работы под аккомпанемент мерного писка кардиомонитора.

Осталась последняя спайка.

Самая толстая, самая плотная, у самого основания червеобразного отростка. И, черт возьми, прямо рядом с ней, пульсируя в такт сердцу, проходила артерия, питающая всю слепую кишку. Повредить ее – значит обречь пациента на обширную резекцию кишечника.

Не смертельно, но крайне неприятно.

Вот она, финальная проверка. Самый сложный этап всегда оставляют напоследок. Как в компьютерной игре – битва с главным боссом.

– Осторожно, Илья, – голос Шаповалова, который до этого молча наблюдал, прозвучал тихо, но напряженно. – Там артерия.

– Вижу.

Я запросил самый тонкий, самый деликатный зажим. «Москит» изогнутый. В операционной воцарилась абсолютная тишина. Слышно было только мерное, гипнотизирующее попискивание кардиомонитора и тихое шипение аспиратора. Величко и Фролов, кажется, вообще перестали дышать.

Одно движение. Точное, выверенное. Кончики микрохирургических ножниц скользнули между стенкой мукоцеле и пульсирующей артерией, разрезая последнюю плотную спайку. Мукоцеле освободилось, став полностью мобильным.

– Мешок для препарата! – скомандовал я.

Прямо в брюшной полости, не поднимая опасный шарик наверх, я осторожно поместил его в специальный стерильный пластиковый мешок, туго завязал горловину и только потом извлек наружу. Никакого риска контаминации, даже если бы стенка лопнула в момент извлечения.

В операционной раздался коллективный, слитный выдох облегчения.

– Вот так, господа, обезвреживают бомбы, – сказал я, снимая окровавленные перчатки и бросая их в лоток. Я посмотрел на бледные, но счастливые лица Фролова и Величко. – Запомните этот день. Сегодня вы не просто ассистировали. Сегодня вы спасли человеку жизнь.

Фролов и Величко смотрели на меня с благоговением, словно я только что не аппендикс удалил, а воскресил мертвого. Страх в их глазах сменился озарением – они увидели, какой может и должна быть настоящая хирургия. В этом было что-то глубоко правильное.

Шаповалов с силой стянул перчатки и бросил их в контейнер.

– Слышали, хомяки? – рявкнул он на застывших ординаторов. – Вот это называется хирургия! А не то ковыряние, которым вы занимаетесь. Чтобы к завтрашнему утру у меня на столе лежало два реферата по мукоцеле аппендикса! И чтобы от зубов отскакивало!

Он повернулся ко мне, и его взгляд смягчился.

– Хорошая работа, Илья Григорьевич. Очень хорошая.

Это было признание. Простое, прямое, без всякой иронии. И оттого – еще более ценное.

– На срочную гистологию, – передал я мешок с препаратом медсестре. – Хочу знать, с чем именно мы имели дело.

Выйдя из больницы, я медленно шел домой по остывающим улицам. День выдался не просто тяжелым – он был рваным, изматывающим. Но усталость была не главной проблемой.

Главной проблемой был хаос. Я ненавижу хаос. В операционной все подчинено строгой логике. А здесь… здесь логики не было.

– Эй, двуногий, ты чего такой мрачный? – Фырк материализовался на моем плече. – Операция же прошла отлично! Твои хомяки чуть не плакали от восторга!

– Операция – это просто, – мысленно ответил я. – Там есть правила. Разрезал, удалил, зашил. Все логично. А здесь правил нет. Или я их пока не вижу.

Нужно было отбросить эмоции и применить единственный работающий метод. Дифференциальный диагноз. Разложить действия противника на симптомы и найти первопричину.

– Так, давай по порядку, – начал я мысленный анализ. – Симптом номер один: Волков и Сычев. Скомпрометированы, пойманы. Итог: не убиты, а стерты. Превращены в бесполезных для следствия овощей. Метод – тихий, не привлекающий внимания, замаскированный под деменцию. Симптом номер два: Борисова. Поймана, стала прямой угрозой, способной дать показания. Итог: быстрая и окончательная ликвидация, замаскированная под суицид. Метод – грубый, но эффективный, рассчитанный на то, что никто не будет копать глубже.

– Логика есть? – подхватил мою мысль Фырк. – Очень даже есть! Он действует как хирург, удаляющий метастазы. Разными методами, в зависимости от их расположения и опасности. Тех, кто далеко и не опасен, можно лечить «химиотерапией» – медленным ядом. А тех, кто близко к жизненно важным органам, – вырезать скальпелем. Быстро и радикально.

– Отличное сравнение. Он не просто заметает следы. Он планомерно санирует свою организацию, минимизируя риски. Это объясняет методы. Но не объясняет цель. Какую опухоль он защищает с такой безжалостной эффективностью?

– А может, сама больница и есть опухоль? – предположил Фырк. – Или то, что в ней спрятано? Подумай – из-за чего чуть не погибла Яна? Она что-то увидела. В больнице. Из-за чего убили Борисову? Она что-то знала. И работала она тоже в больнице.

Я остановился посреди темной, пустой улицы. Вот оно.

Я все это время смотрел на ситуацию неправильно. Я видел больницу как сцену, на которой разворачиваются события. А что, если она не сцена? Что, если она – приз?

Или источник? Все эти схемы, подставы, убийства – это лишь симптомы. А сама болезнь, ее источник, находится где-то внутри стен больницы.

Нужно найти, что именно, – мысль была холодной и ясной, как лезвие скальпеля. У меня появилась рабочая гипотеза. А значит, появился и план.

– Могу пошпионить! – обрадовался Фырк. – Полетаю по больнице, послушаю разговоры! Залезу в кабинет главврача, почитаю секретные бумажки!

– Нет. Пока рано. Сначала разберемся с Мкртчяном. У меня есть план.

Я должен был действовать. Но атаковать Архивариуса в лоб – все равно что пытаться вырезать опухоль мозга кухонным ножом. Он – тень, фантом.

У меня нет ни одной зацепки, кроме туманного прозвища.

Но Мкртчян… Мкртчян был реален. Он был осязаемой, понятной целью. И он совершил ошибку. Он оставил след – моего избитого до полусмерти друга.

– Да, двуногий. Там все в ажуре, – заверил меня Фырк. – Завтра ты увидишь результат проделанной мной работы.

Глава 18

– Точно завтра будет? Ничего не сорвется? – мысленно спросил я.

– Конечно! – Фырк важно расправил невидимые для всех усики, сидя на моем плече. – Я же профессионал!

Просто и гениально. Не яд, не магия. Обычная, но очень сильная, почти казуистическая аллергия на редкое растение. Никто ничего не докажет. Идеальное преступление без следов.

– Тогда надо вызвать кавалерию, – решил я.

План хорош, но без официального прикрытия он может обернуться против меня. Нужен свидетель. Честный, неподкупный и, что важно, с официальными полномочиями. Я вспомнил про того самого сержанта из Владимира, который проявил себя в истории с фон Штальбергом.

Я достал из кармана телефон.

– Кого будем звать? Спецназ? Омон? Армию бурундуков-ниндзя? – с азартом прокомментировал Фырк.

Я набрал номер, который сохранил тогда в Владимире. Я ставлю на этого человека. Надеюсь, интуиция меня не подведет. Пошли длинные гудки, потом знакомый, чуть уставший голос:

– Сержант Лисовский слушает.

– Добрый вечер, сержант. Это лекарь Разумовский из Мурома. Помните меня?

– Господин лекарь! – голос на том конце провода мгновенно потеплел. – Конечно помню. Вы же помогли проучить этого малолетнего ублюдка, сына барона фон Штальберга. Чем могу помочь?

– У меня тут намечается одно интересное дело. И мне может понадобиться помощь честного полицейского.

Я сделал особый акцент на последнем слове.

– Слушаю внимательно, – ответил он после короткой паузы, и я понял, что он принял правила игры.

Я не стал излагать ему весь план. Это было бы глупо и опасно.

– Завтра утром, ориентировочно между девятью и десятью часами, в приемный покой нашей больницы, скорее всего, поступит экстренный пациент. Очень влиятельный человек из нашего города. Артур Мкртчян.

Лисовский на том конце провода молчал, но я почти слышал, как скрипят шестеренки в его голове.

Я дал Лисовскому точные инструкции. Он не задавал лишних вопросов. Просто слушал и запоминал. Когда я положил трубку, то почувствовал, что последний элемент плана встал на место. Теперь остается только ждать. Завтрашний день обещает быть очень интересным.

Я посмотрел на темные окна домов и подумал о том, что иногда для спасения одной жизни нужно устроить небольшой, хорошо срежиссированный ад для другой.

Дома меня встретил густой, сводящий с ума запах жареной картошки с грибами и луком. Вероника колдовала у плиты, напевая что-то веселое себе под нос. На мгновение вся тяжесть дня – интриги, угрозы, кровь и смерть – отступила, вытесненная этой простой, почти осязаемой атмосферой домашнего уюта.

– Как день прошел? – спросила она, не оборачиваясь.

– Стандартно. Спас пару жизней, поставил пару редких диагнозов, спланировал одну спецоперацию, – я подошел и обнял ее сзади, утыкаясь носом в ее пахнущие ванилью волосы. – А у тебя?

– Привезли бабушку с геморрагическим инсультом. Еле стабилизировали. Но вроде выкарабкается, – она ловко перевернула на сковороде золотистую картошку. – Садись, почти готово.

Мы поужинали, обсуждая всякую ерунду – соседскую кошку, которая повадилась воровать вяленую рыбу, что мужики сушили на балконе, новый магазин на углу, дурацкую погоду. Обычная жизнь обычных людей.

Если не считать, что один из нас – переселенец из другого мира с говорящим бурундуком-фамильяром, а другая – его верная боевая подруга, которая принимает его как данность, но не знает всей правды.

Потом мы устроились на диване смотреть какую-то старую имперскую комедию про двух незадачливых воров, пытающихся украсть магический артефакт из музея.

Вероника от души хохотала над их нелепыми выходками, уютно устроившись у меня под боком. Я тоже улыбался, смотрел на экран, но не видел фильма.

Все мои мысли были о завтрашнем дне. План был рискованным. Лисовский – честный, но кого он пришлет?

Если что-то пойдет не так, если Мкртчян не клюнет на наживку или его охрана среагирует слишком быстро… Последствия могут быть катастрофическими. Но другого способа прижать его не было. Законными методами его не взять, а оставлять избиение Ашота безнаказанным я не собирался.

Плюс Архивариус… Но с ним пока дело на паузе, нужно разобраться с текущим, раз уж завтра придет главный зачинщик.

Когда по экрану поползли финальные титры, она повернулась ко мне. Смех исчез с ее лица, сменившись выражением глубокой нежности и тревоги.

– Ты весь на взводе, – прошептала она, проводя кончиками пальцев по напряженным мышцам моей шеи. – Я чувствую.

Она придвинулась ближе, и ее губы нашли мои. Это был не дежурный поцелуй. Это был поцелуй, полный желания забыться, сбросить напряжение прожитого дня и найти утешение друг в друге.

Я ответил ей с той же силой, притягивая ее к себе, чувствуя, как холодный узел тревоги внутри начинает таять под напором ее тепла.

– Пойдем, – прошептала она, отрываясь от моих губ.

Вместо ответа я просто поднял ее на руки и понес в спальню.

Ночь была долгой и страстной. Это была не просто близость. Это был способ доказать друг другу, что, несмотря на весь хаос и ужас снаружи, здесь, в этом маленьком мире, ограниченном стенами нашей спальни, мы в безопасности. Что мы есть друг у друга.

Позже, когда мы лежали в темноте, обессиленные и умиротворенные, Вероника уже спала, положив голову мне на грудь. Я слушал ее ровное, спокойное дыхание и чувствовал, как напряжение окончательно отпускает меня.

Фырк, который весь вечер тактично не отсвечивал, материализовался на подоконнике, свернувшись в пушистый комочек. Он не спал. Он, как и я, сторожил наш покой.

Утро в больнице началось с экстренной летучки. Шаповалов стоял у белой маркерной доски и выглядел мрачнее грозовой тучи.

– Господа, у меня плохие новости, – начал он без всяких предисловий, и его голос прозвучал как удар молота по наковальне. – Только что пришла аналитическая сводка из Владимирской Гильдии. Эпидемиологи прогнозируют новую волну «стекляшки». И, судя по всему, она будет самой жесткой за все время.

– Опять? – простонал Фролов, хватаясь за голову. – Мы же только от прошлой оправились!

– Будет только хуже, – отрезал Шаповалов, и в его голосе не было ни капли сочувствия. – Новый штамм, более контагиозный, с большим процентом осложнений. Так что готовьтесь все. С сегодняшнего дня отделение переходит на усиленный режим. Отпуска отменяются, выходные сокращаются.

Хомяки дружно загундели, выражая коллективное недовольство. Я их понимал. Последние недели были настоящим адом, и перспектива снова окунуться в этот хаос не радовала никого. В наступившей тишине Виктор Крылов спокойно поднял руку.

Все головы, как по команде, повернулись в его сторону.

– Я готов первым идти в первичку, – сказал он спокойно и уверенно.

В ординаторской повисла изумленная тишина.

Владимирский Целитель, который еще вчера брезгливо морщился от слова «Муром», добровольно вызывается в самое пекло, на самую неблагодарную работу по разгребанию потока кашляющих и температурящих пациентов?

Очень интересный ход.

Либо он действительно сломался после нашего разговора и теперь пытается искупить вину, доказать свою ценность честным, каторжным трудом. Превратиться из шпиона в настоящего лекаря.

Либо это более тонкая и опасная игра. Он хочет втереться в доверие, показать себя командным игроком, чтобы усыпить нашу бдительность. Первичка – идеальное место, чтобы быть в курсе всех поступлений, иметь доступ к максимальному числу историй болезни. Идеальная позиция для сбора информации.

– Либо он просто понял, что в первичке проще всего воровать казенный спирт! – цинично прокомментировал у меня в голове Фырк. – Не верю я в этих Владимирских хлыщей!

Он либо раскаявшийся грешник, либо более хитрый игрок. В любом случае, его поступок тактически выгоден для отделения. Мы получаем квалифицированного лекаря на самый сложный участок. А я получаю возможность наблюдать за ним вблизи. Посмотрим.

Шаповалов долго, изучающе смотрел на Крылова, потом на меня, словно сверяя свои мысли с моими.

– Похвально, Крылов. Не ожидал, – наконец произнес он. – Хорошо. Готовься принять первый поток.

Он бросил на меня многозначительный взгляд, как бы говоря: «Я тоже это вижу. Игра продолжается».

Хомяки ошарашенно переглядывались, не понимая, что происходит.

Я вышел из ординаторской, направившись в сторону отделения, чтобы начать обход. Голова была занята предстоящей операцией с Мкртчяном и мрачными мыслями об Архивариусе.

Едва я завернул за угол, как буквально нос к носу столкнулся с Кристиной. Она, видимо, поджидала меня здесь.

– Илья! – в ее голосе прозвучало нескрываемое облегчение. – Наконец-то я тебя нашла! Я везде тебя ищу!

– Кристина? – я на мгновение напрягся, выныривая из своих мыслей. И тут же вспомнил. – Ах да. Мы же договаривались поговорить. Совсем из головы вылетело.

– Я понимаю, – она виновато потупила взгляд, нервно теребя край своего идеально выглаженного халата. – После всего, что случилось… с Борисовой… Наверное, было не до того.

– Да, были другие дела, – ровно ответил я, не вдаваясь в подробности. Весь больничный персонал уже гудел о ночном происшествии, и Кристина, разумеется, была в курсе.

– Я все понимаю, – быстро закивала она. – Но… разговор действительно важный. Пожалуйста, найди для меня время. Может, сегодня? После смены?

Она смотрела на меня с такой отчаянной надеждой, что отказать было невозможно. Да и мое собственное любопытство брало верх. Что такого важного она могла узнать, что заставило ее так настойчиво меня искать?

– Хорошо, – кивнул я. – После смены. Возле больницы.

– Спасибо! – она просияла, и на ее уставшем лице появилась тень улыбки. – Я буду ждать.

Кристина быстро развернулась и почти бегом скрылась в сестринской. Я проводил ее взглядом, мысленно добавляя еще один пункт в свой и без того перегруженный список дел на сегодня.

После встречи с ней я с головой погрузился в спасительную рутину – обход, перевязки, выписки. Спокойная, понятная работа, где все подчинялось логике и протоколам, была лучшим лекарством после хаоса последних дней.

Я как раз заканчивал заполнять историю болезни пациента, которого готовил к выписке, когда в голове буквально взорвался громкий, восторженный мысленный крик Фырка:

– ДВУНОГИЙ! Бросай свои скучные бумажки! Наш клиент созрел! Сидит в холле приемного покоя, весь красный, чешется и задыхается! Иди принимай!

Я замер, ручка остановилась на полуслове. Внешне я остался абсолютно спокоен, но внутри словно щелкнул тумблер. Адреналин. Началось.

– Уверен, что это он? И что это наш план сработал?

– Конечно! Я же гений диверсии! Слушай, как все было: я заметил, что у него скрытая, но сильная аллергия на пыльцу Царской лилии – редкий цветок из имперских оранжерей. Увидел, как он чихнул в прошлую среду, когда его любовница принесла ему в офис букет. Я выследил закономерность его визитов к этой дамочке – каждую среду, как по часам. Изучил его офис. И вчера вечером, когда все ушли, я уговорил кота местного завхоза «случайно» опрокинуть кадку с этим цветком прямо под решетку забора воздуха для его личной вентиляции!

– И? – мысленно поторопил я его.

– Он пришел сегодня с утра, включил кондиционер – и вуаля! Концентрированная пыльца по всему кабинету! Идеальный, нелетальный, но очень эффектный аллергический шторм! Никакой магии, никакого яда! Чистая ботаника и бытовая смекалка!

Черт возьми. Это не просто диверсия. Это искусство. Он использовал слабость цели, изучил ее привычки и нанес удар чужими руками (точнее, лапами), не оставив никаких следов. Я спокойно закончил писать, аккуратно закрыл историю болезни и встал.

– Меня в приемный покой вызвали, посмотрю сложный случай, – нейтральным тоном сказал я хомякам, которые сидели рядом и корпели над своими бумагами.

Я спустился в холл приемного покоя и увидел картину маслом.

Артур Мкртчян – грузный мужчина лет пятидесяти с золотой цепью толщиной с палец – был красный как рак. Его лицо опухло так, что глаза превратились в узкие щелочки, из которых текли слезы, дыхание вырывалось из груди с громким, паническим свистом.

Он стоял у стойки регистрации, опираясь на нее одной рукой, а другой размахивал перед лицом бледной, как полотно, Машеньки.

– Где лекарь⁈ Мне нужен нормальный лекарь, а не эти ваши студенты! Я умираю! Вы слышите⁈

Паникует. Отлично.

У него никогда не было такой острой реакции, он не понимает, что происходит. Думает, что это инфаркт или инсульт. Его клановый лекарь – обычный терапевт, тут не поможет. А ближайшая больница – наша. Все идет по плану. Идеально.

– Мария, все в порядке, – я спокойно подошел к регистратуре, положив руку на плечо дрожащей девушке. – Я займусь пациентом.

Затем я повернулся к Мкртчяну. Сейчас главное – сбить с него спесь. Сломать его волю. Перехватить инициативу. Он привык быть хозяином. Нужно показать ему, что здесь хозяин – я.

Мой голос стал холодным и властным, как у хирурга в операционной.

– Меня зовут господин лекарь Разумовский. В моем отделении есть два варианта: либо вы ведете себя тихо и беспрекословно выполняете мои указания, либо ищете помощь в другом месте. У вас острая анафилактическая реакция, переходящая в отек Квинке. Если продолжите орать и нагнетать давление, через пять минут получите ларингоспазм и просто задохнетесь. Выбор за вами.

– Браво, двуногий! – раздался в моей голове восторженный голос Фырка. – Прямо в десятку! Запугал до икоты! Смотри, как он сдулся!

Мкртчян захлопнул рот. Его багровое лицо на мгновение стало еще темнее, но паника в глазах перевесила привычную властность. В них мелькнул первобытный, животный страх смерти.

– Помогите, – прохрипел он.

Попался. Теперь ты мой. И мы будем говорить на моих условиях.

Я отвел его в смотровую. Стандартный протокол – адреналин внутримышечно, преднизолон внутривенно, антигистаминные. Сейчас он мой пациент. Сначала спасти, потом – допрашивать. Это правило. Но спасение – это лишь прелюдия. Через десять минут отек начал спадать, дыхание выровнялось.

Мкртчян, все еще бледный, но уже не задыхающийся, с видимым облегчением откинулся на кушетку.

– Спасибо, господин лекарь, – прохрипел он, глядя на меня с неподдельным, почти щенячьим благоговением. – Вы спасли мне жизнь! Сколько я вам должен? Назовите любую сумму.

– Рано благодарить, – мой тон был холоден и деловит. – Мы лишь купировали острый приступ. Но не устранили причину. Вам необходима госпитализация на пару дней для наблюдения. Такие реакции могут повториться, и следующий приступ может оказаться фатальным.