Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 165 (всего у книги 343 страниц)

Глава 4

Светочка с глухим, почти страдальческим вздохом посмотрела на свежий, еще теплый лист назначений. Его только что, с видом чрезвычайной важности, принес ординатор Сердюкова – Филиппов, сразу же сбежав обратно. Тот еще тип…

Подпись внизу, сделанная уверенным, каллиграфическим почерком, не оставляла места для сомнений: «Зав. отд. Аркадий Львович Сердюков. Мастер-Целитель». А диагноз над ней – «Системный васкулит» – звучал как приговор.

Медсестра поморщилась. Какая ирония. Всего несколько часов назад, уже почти ночью, адепт Разумовский, чье имя гудело по больнице как потревоженный улей, оставил ей наспех исписанный временный листок.

В его быстрых, нервных, но при это ровных буквах, едва можно было разобрать названия, но комбинация из трех разных антибиотиков была предписана четко. И он тогда сказал – «немедленно, это вопрос жизни и смерти».

В его глазах тогда горел такой огонь, что она, молодая медсестра реанимации, поверила ему безоговорочно. И сделала все, как он сказал.

А теперь – полная и безоговорочная капитуляция.

Отмена вчерашних назначений и совершенно новый курс. «Цикломаг», «Солу-Преднизол»… Да еще и в таких дозировках, от которых печень схватилась бы за голову, если бы у нее были руки.

Светочка слишком хорошо знала эти названия. Таким «коктейлем» обычно выжигали дотла взбесившуюся до состояния берсерка иммунную систему. Столь резкая смена тактики лечения ее, конечно, удивила, но задавать вопросы она и не думала.

Тот был всего лишь адепт, пусть и гениальный, как шептались по углам. А это – сам заведующий отделением. И заведующие, как известно, любят, когда их распоряжения выполняют молча.

Она подошла к процедурному столику из нержавеющей стали, который холодно блестел в свете ламп, и с привычным движением натянула латексные перчатки. Затем, на мгновение задумавшись, натянула поверх них вторую пару. Работа с цитостатиками требовала особой осторожности – эта химия не щадила ни болезнь, ни того, кто ее вводит.

Руки, которые уже слегка подрагивали от многочасовой усталости, привычно и ловко вскрыли флакон с сухим порошком «Цикломага». Игла шприца с физраствором бесшумно вошла внутрь, и мутно-белая взвесь послушно растворилась.

Затем, один за другим, со щелчками ломающихся стеклянных ампул, она набрала в другой, большой шприц, целую батарею «Солу-Преднизола». Все это она ввела в объемный пакет, создавая смертельно опасный для иммунитета, но, как считали Мастера, спасительный для пациента коктейль.

С готовой системой в руках, похожей на причудливую медузу с прозрачными щупальцами, она подошла к кровати Шевченко. Пациент дышал ровно через интубационную трубку, его грудь мерно вздымалась под тонким одеялом. Аппараты вокруг него жили своей жизнью, тихо попискивая и мигая зелеными огоньками.

Она безэмоционально протерла порт центрального венозного катетера салфеткой, пропитанной спиртом, и уверенным движением подсоединила иглу от системы. Ее палец уже привычно лег на белое колесико регулятора капельницы, чтобы одним движением пустить лекарство в его вену, прямо в сердце.

* * *

Я несся по гулкому больничному коридору так, что плитка под ногами едва успевала отражать мелькание медицинских светильников. Легкие горели, каждый вдох обжигал горло.

Ненавижу бег по гладкому кафелю, это верный способ свернуть себе шею. Но сейчас было не до осторожности.

Быстрее!

На повороте, просочившись прямо сквозь стену, передо мной материализовался клуб серебристого меха.

– ДВУНОГИЙ, БЫСТРЕЕ!!! СЕЙЧАС СЛУЧИТСЯ КАТАСТРОФА! – взвизгнул у меня в голове Фырк. В его обычном злорадстве сейчас плескался неподдельный ужас. Видимо, дело было совсем дрянь. – ЭТА ТВОЯ КРАШЕНАЯ БЕЛКА СЕЙЧАС ВВЕДЕТ ЕМУ ОТР-РА-А-ВУ-У-У!

Я обогнул каталку, брошенную кем-то посреди коридора, едва не зацепив ее.

Проклятье! Ну почему реанимация всегда находится в самом дальнем крыле⁈ Я лавировал между сонными пациентами, бредущими в туалет, и запоздалыми посетителями. Одна молоденькая медсестра с лотком, полным пробирок, шарахнулась от меня в сторону, чудом не рассыпав все свое хрупкое сокровище.

– Вы куда, адепт⁈ – навстречу мне, выйдя из своего кабинета, шел сам Сердюков.

Его лицо вытянулось от удивления, когда я пронесся мимо него, как обезумевший бык. Он что-то крикнул мне вслед, но я не обратил на это ни малейшего внимания. Нет времени!

Вот она, предпоследняя дверь. Сил на то, чтобы нажать на ручку, уже не оставалось. Я просто врезался в нее всем телом, готовый снести ее с петель. Есть только одна мысль, один приказ самому себе: успеть. Успеть. Успеть

* * *

Именно в этот самый момент в другом конце просторной палаты истошно и надрывно запищал монитор.

– Да черт бы тебя побрал, Сидоров! – негромко, но с чувством выругалась Светочка себе под нос.

Терпение ее было на исходе. У соседа Шевченко, пожилого мужчины после сложнейшей операции на сердце, снова «заплясала» на экране кривая ЭКГ.

Фибрилляция.

Она раздраженно бросила прозрачную трубку системы с «коктейлем» на прикроватную тумбочку Шевченко. Лекарство легонько булькнуло в пакете.

«Подождет минуту, никуда не денется», – пронеслось утешительная мысль у нее в голове, и она бросилась к другому пациенту.

Пришлось повозиться: поправить один из отошедших электродов, ввести в катетер нужную дозу антиаритмического, несколько минут неотрывно следить за монитором, пока трепещущая линия сердечного ритма не успокоилась и неохотно не вернулась в приемлемые рамки.

– Вот же, никакого покоя, – проворчала она, возвращаясь к кровати Шевченко.

Она снова взяла в руки трубку от капельницы, проверила, на месте ли игла в катетере, и вновь занесла руку над белым колесиком регулятора. Палец снова коснулся ребристой поверхности. Ну, теперь точно можно начинать.

Именно в этот самый момент массивная дверь в палату реанимации с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, тяжело дыша, пытаясь восстановить сбитое дыхание, появился Разумовский.

– СТОЯТЬ!

Его крик прозвучал не как человеческий голос, а как выстрел в звенящей тишине больничной палаты, заставив пищащую аппаратуру показаться фоновым шумом.

Светочка вздрогнула так, что едва не выронила капельницу. Ее палец замер в миллиметре от рокового движения, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Она испуганно уставилась на него, не понимая, что происходит…

* * *

Мой крик, вырвавшийся сам собой, прозвучал резко, как щелчок кнута в звенящей тишине.

Все замерли. Дежурная медсестра, Светочка, застыла с трубкой капельницы в руке, ее палец навис над самым колесиком регулятора. Она вздрогнула и испуганно уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

Я прошел в палату, сокращая расстояние до кровати Шевченко. Не говоря ни слова, подошел к Светочке, взял ее руку своей и мягко, но решительно отвел ее от капельницы.

Затем я взял пакет с раствором, в котором плавал смертельный для Шевченко коктейль, и поднял его на уровень ее глаз.

– Что бы ты ни собиралась сделать, – мой голос звучал тихо, но отчетливо звенел сталью, – немедленно прекрати. Это назначение – ошибка.

– Но… как? – она моргнула, ее бледное лицо не выражало ничего, кроме абсолютного недоумения. – Но ведь… там подпись Мастера-Целителя Сердюкова…

– Он ошибся, – твердо сказал я.

– Добрый день, Илья, – раздался за спиной вкрадчивый голос. – Не ожидал тебя здесь увидеть. Что-то случилось?

Я обернулся. В дверях стоял сам Сердюков, чье удивление на лице было неподдельным. А за его спиной, скрестив руки на груди и сверкая глазами, полными праведного гнева и плохо скрытого торжества, маячила Алина Борисова.

– Что ты себе позволяешь⁈ – тут же взвилась она, шагая вперед. – Срываешь жизненно необходимое лечение! Вмешиваешься в работу Мастера-целителя!

– Делаю свою работу – спасаю пациента, – спокойно ответил я, глядя прямо на Сердюкова. – И от этого вашего «жизненно необходимого лечения». Я уже начал терапию антибиотиками, и сейчас вводить ему иммуносупрессоры – это все равно что выстрелить в голову.

Наступила тишина. Сердюков растерянно переводил взгляд с меня на Борисову, потом на медсестру.

– Как… как назначил? – его лицо вытянулось. – Почему в системе нет никаких назначений? Я лично проверял карту пациента!

– Потому что у меня нет доступа к назначению протоколов пациентам вашего отделения, – я укоризненно посмотрел на него. – Вчерашнее назначение было внесено мной от руки во временный лист наблюдения, который находится у дежурной медсестры. Туда, куда вы даже не заглянули.

Его лицо побледнело. Он бросил взгляд на процедурный стол, где действительно лежал мой вчерашний листок.

– Старый дурак… – пробормотал он себе под нос, растерянно глядя на свои руки. – Надо же было проверить…

– Это все не имеет значения! – снова встряла Борисова, пытаясь перехватить инициативу. – Твой диагноз неверен! Анализы это опровергли! А я… я поставила верный! У пациента редкая форма системного васкулита – криоглобулинемический! И если мы немедленно не начнем терапию, он умрет!

– Косоглазая идиотка! – прошипел у меня в голове Фырк. – Она еще и выпендривается! Сама же все подстроила, а теперь из себя спасительницу строит! Двуногий, сотри ее в порошок! Я хочу видеть, как она будет плакать!

– Алина права, Илья, – Сердюков, кажется, немного пришел в себя. – Результаты анализов были однозначны.

– Тот анализ, который вы видели, был подделкой, – ровным тоном заявил я. – И я настоял на повторном исследовании. У пациента не васкулит. У него тяжелая диссеминированная инфекция. Возбудитель – Mycobacterium Marinum. В простонародье – «Аквариумная гранулема».

На лице Алины Борисовой мелькнул неподдельный страх, быстро сменившийся растерянностью. Она была похожа на хищницу, которая, загнав жертву в угол, вдруг обнаружила, что это не добыча, а ловушка. И капкан с оглушительным щелчком захлопнулся.

И что самое странное – я не почувствовал злорадства. Скорее, глухую, тянучую досаду. Я ведь давал ей шанс, предлагал стать командой, учиться вместе. Но зависть и страх потерять престижное место оказались сильнее. Она сама выбрала этот путь, а я лишь осветил его со всех сторон.

– Более того, – продолжил я, обращаясь уже к Сердюкову, голос которого я слышал, но лицо которого было скрыто за пеленой моего гнева, – я требую официального разбирательства. Кто-то подменил результаты моего анализа. Я лично нашел настоящий образец биоптата в мусорном баке лаборатории и успел отдать его на повторное исследование.

– Подменил⁈ – голос Сердюкова дрогнул, но тут же обрел стальную жесткость. В его холеных чертах проступила холодная ярость руководителя, в чьем вылизанном до блеска отделении произошло ЧП. – Разумовский, это неслыханное обвинение! Но посмотри на монитор! – он ткнул пальцем в экран. – Пациенту становится хуже!

Это был их последний, самый слабый аргумент.

– Ему становится хуже, потому что лечение начало работать, – спокойно ответил я. – Это классическая реакция Яриша-Герксгеймера. Массовая гибель бактерий вызвала выброс токсинов. Это лишь доказывает мою правоту. А окончательное подтверждение, – я взглянул на настенные часы, – будет готово в лаборатории с минуты на минуту.

Я развернулся и решительно направился к выходу.

– Куда ты⁈ – отчаянно выкрикнула Борисова. – Пациента нельзя оставлять!

Я остановился. Ее попытка прикрыться пациентом, выставить меня безответственным эгоистом, была такой жалкой. Не оборачиваясь, я бросил через плечо:

– Пациент уже получает всю необходимую помощь. А вот нам, – я все-таки обернулся и в упор посмотрел на них, – нужно подождать результатов. И кое-кому – начать подбирать слова для разговора со следователем.

Выйдя из палаты, я не стал их ждать и пошел по коридору, слыша за спиной торопливые шаги. Мы шли втроем в звенящей тишине. Я – впереди. За мной, стараясь сохранять невозмутимый вид, шел Сердюков, на ходу отдавая какие-то резкие распоряжения персоналу. И последней, на несколько шагов отстав, почти невидимой тенью плелась Борисова.

Когда мы зашли в его кабинет, она попыталась проскользнуть к выходу.

– Борисова, сядь, – сухо бросил Сердюков, даже не глядя в ее сторону. – И оставайся здесь. До выяснения всех обстоятельств ты никуда не пойдешь. Будешь под моим присмотром.

Она беззвучно опустилась в кресло в углу кабинета, сжавшись в комок.

– В пыль! В порошок! – в моей голове от восторга заверещал Фырк. – Ты видел ее лицо, двуногий⁈ Видел⁈ Как будто ее только что из центрифуги достали! Зеленую, помятую и очень несчастную! Какая прелесть!

– Угомонись, садист, – мысленно осадил я его. – Нечему тут радоваться. Она же свой талант и карьеру в мусорный бак выкинула. Вместе с биоптатом.

Я сел напротив Сердюкова.

Он открыл на терминале карту Шевченко и уставился на экран. Время тянулось мучительно долго. И вот, наконец, система пискнула, оповещая о новом файле. Сердюков дрогнувшей рукой кликнул по нему. На экране открылся бланк.

Заключение: При окраске по Цилю-Нильсену в биоптате кожи обнаружены кислотоустойчивые палочки, морфологически соответствующие Mycobacterium Marinum.

Сердюков шумно выдохнул сквозь сжатые зубы. Он медленно встал, обошел стол и, подойдя ко мне, молча, но очень крепко пожал мою руку. Его обычно мягкая, ухоженная ладонь оказалась на удивление сильной.

– Иди, Илья, – его голос был хриплым от пережитого напряжения. – Спасибо. Мне… мне нужно тут разобраться.

Он бросил тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд на съежившуюся в углу Борисову. Я кивнул и вышел.

Победа. Полная, безоговорочная, но с привкусом горечи.

Я шел в свою ординаторскую. В голове был сумбур. С одной стороны – триумф. С другой – разочарование в человеческой природе. Как низко может пасть человек из-за банальной зависти…

В ординаторской сидели все трое: Шаповалов, Фролов и Величко.

– А, вот и наш провалившийся гений! – Шаповалов встретил меня своей фирменной усмешкой, от которой хотелось как минимум скрипнуть зубами. – Ну что, Разумовский, обломал зубы о мой экзамен? Борисова мне тут уже напела, что ты пролетел со своей теорией. Сказала, она сама диагноз расколола – какой-то там васкулит. Уже и лечение начала. Неужели в тебе все-таки проснулась совесть и ты пришел сдаваться?

Я спокойно посмотрел на него. Его неосведомленность была на грани фола.

– Не совсем так, Игорь Степанович. Пациент Шевченко действительно получает правильное лечение. И начато оно по моему назначению.

В ординаторской повисла тишина, нарушаемая лишь гулом старого компьютера. Ухмылка медленно сползла с лица Шаповалова.

– Как это «по твоему»? – он недоверчиво нахмурился. – У него же васкулит! Борисова сказала…

– Она много чего сказала, – я усмехнулся без тени веселья. – Например, умолчала о том, что результаты анализов, на которые она ссылалась, были подделкой. Она подменила биоптат. Чтобы скрыть свою ошибку и подставить меня.

Шаповалов ошарашенно молчал, переваривая услышанное. Величко и Фролов, казалось, вообще перестали дышать.

– Подменила анализы? – переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее потрясение. – Илья, я, конечно, знаю, что Борисова та еще гадюка. Но не до такой же степени! Рисковать жизнью пациента… Где твои доказательства?

– Могу показать подмененную пробирку в лаборатории, – кивнул я. – Думаю, почерк Алины на направлении вы узнаете.

Именно в этот момент дверь в ординаторскую тихонько открылась. На пороге стояла сама Алина Борисова. С растрепанными волосами и красными от слез глазами, она была похожа на затравленного зверька.

Шаповалов медленно повернулся к ней. Его лицо стало жестким, как гранит.

– А вот и ты, Борисова, – его голос был тихим, но от этого звучал еще более угрожающе. – Зайди. Тут про тебя вещи интересные рассказывают. Есть что добавить?

Она только растерянно всхлипнула и замолчала, переводя испуганный взгляд с него на меня.

Глава 5

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь безупречно чистые окна просторного кабинета, рисовали на полированной поверхности стола два идеальных прямоугольника света.

Анна Витальевна Кобрук задумчиво смотрела на этот геометрический покой, который так сильно контрастировал с бурей, разыгравшейся в стенах ее больницы. Она медленно положила дорогую перьевую ручку на стопку документов.

Щелчок показался в оглушающей тишине кабинета неестественно громким.

Перед ее столом стоял Игорь Степанович Шаповалов. Его лицо, обычно живое и выразительное, сейчас походило на гранитную маску, и лишь в глубине серых глаз бушевала плохо скрытая, холодная ярость. Ярость на себя, на своих подчиненных, на весь этот мир.

Рядом с ним, словно его жалкая тень, стояла Алина Борисова. Вернее то, что от нее осталось. Идеально уложенные утром волосы растрепались, макияж был безнадежно испорчен размазанными по щекам слезами, а тонкие пальцы, стиснутые в кулаки, мелко и непрерывно дрожали.

Она смотрела в пол, боясь поднять глаза.

– Игорь Степанович, – голос Кобрук был ровным и спокойным. Эта выверенная годами интонация действовала на подчиненных хуже любого крика. – Объясните мне, как в вашем, образцово-показательном хирургическом отделении стала возможной подмена результатов анализов с риском для жизни пациента?

Шаповалов сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– Анна Витальевна, я сам в шоке. Я клянусь, никогда бы не подумал, что она способна…

– Достаточно, – Кобрук подняла свою изящную руку с безупречным маникюром, обрывая его на полуслове. – Вы – заведующий. Это произошло под вашим руководством. Полная и безоговорочная ответственность лежит на вас. Точка.

Борисова вздрогнула и что-то пролепетала. Голос сорвался, превратившись в жалкий, прерывистый шепот. Она откашлялась и предприняла вторую, более успешную попытку.

– Я… я была уверена в своем диагнозе… – выдавила она, наконец осмелившись поднять на главврача свои заплаканные глаза. – Системный васкулит… все симптомы совпадали… а Разумовский… он же просто адепт…

Кобрук медленно повернула к ней голову. Ее взгляд, словно два осколка льда, впился в лицо девушки.

– Вы были настолько уверены, что решили подделать результаты анализов?

Борисова съежилась, словно от физического удара.

– Я думала… время уходит… Пациент умирал… Я просто хотела… помочь…

– И вы решили сыграть в Бога? – голос Кобрук стал еще тише, почти неразличимым, и от этого по кабинету словно пронесся могильный холод. – Вы решили, что имеете право вершить судьбу человека, основываясь на своих догадках и вранье?

В дверь тихо, но настойчиво постучали. Не дожидаясь ответа, она открылась, и в кабинет вошел Корнелий Фомич Мышкин.

Строгий костюм сидел на нем безупречно, в руках он держал объемистую кожаную папку, а на его лице, как всегда, не отражалось ни единой эмоции.

Кобрук даже не посмотрела в его сторону.

– Корнелий Фомич. Как всегда, вовремя.

Мышкин подошел к столу и положил на него свою папку. Щелкнули металлические замки. Он достал официальный бланк.

– Борисова Алина Сергеевна, – его голос был ровным и безжизненным, как у автоответчика. – Подмастерье хирургического отделения. По факту умышленной подмены результатов медицинских анализов, повлекшей за собой угрозу жизни пациента Сергея Петровича Шевченко…

Борисова шумно всхлипнула, прижав руку ко рту.

– … Отделом внутреннего расследования Гильдии Целителей возбуждается служебное расследование. До его окончательного завершения вы отстранены от любой медицинской практики.

Мышкин открыл папку и достал оттуда два хорошо знакомых всем присутствующим предмета – пару антимагических блокирующих браслетов. Металл тускло поблескивал в лучах солнца.

Борисова отшатнулась, прижавшись к стене.

– Нет… пожалуйста… не надо…

Мышкин, не обращая внимания на ее мольбы, обошел стол и подошел к ней. Взял ее запястье… раздался тихий щелчок замка.

Анна Витальевна почти физически ощутила, как девушка вздрогнула. В ее глазах на мгновение вспыхнул ужас. Она почувствовала, как ее Искра, ее дар, то, что делало ее Целителем, внезапно погасла, оставив внутри звенящую, мертвую пустоту.

Второй браслет. Щелк. Теперь она была просто обычным человеком. Напуганным, сломленным, растерянным.

– Уведите ее, – без тени эмоций приказала Кобрук Мышкину. – И проследите, чтобы она сдала пропуск и покинула территорию больницы в течение часа.

Борисову вывели. Шаповалов тяжело опустился на стул. Несколько минут в кабинете стояло долгое, тяжелое молчание.

– Разумовский предотвратил смерть пациента и потенциальный скандал, который мог бы дорого нам стоить, – наконец произнесла Кобрук, снова беря в руки свою ручку. – Передайте ему мою личную благодарность, Игорь Степанович. Он ее заслужил.

* * *

Я вернулся в ординаторскую и буквально рухнул на свой стул. Адреналин, который до этого бил фонтаном, схлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжелую, свинцовую усталость. Я потер виски, пытаясь унять гул в голове.

Вот и все. Алина Борисова сама себя похоронила. Своими собственными руками, с упорством, достойным лучшего применения, рыла себе яму и, наконец, в нее свалилась. И, что самое паршивое, на душе не было ни капли злорадства. Только горечь.

Глупая девчонка.

Перед глазами все еще стояло ее лицо – перекошенное от слез, униженное, с размазанной по щекам косметикой. Она ведь могла стать хорошим врачом. Знания у нее были, не отнять. Способности, упорство – тоже. Но ее сожрала гордыня. Уверенность в собственной непогрешимости, помноженная на зависть, – гремучая смесь.

Она была так уверена в своем диагнозе… Но вера, не подкрепленная фактами, – это не медицина. Это фанатизм. А фанатизм на операционном столе всегда приводит к смерти. В этот раз – к ее профессиональной смерти.

– Чего нос повесил? – на моем столе из ниоткуда материализовался Фырк, нарушив тишину. – Жалко дуру белобрысую?

Я даже не посмотрел на него. Сил не было спорить.

Дверь в ординаторскую тихо скрипнула.

Вошли Фролов и Величко, последние оставшиеся «хомяки». Они выглядели потерянными, словно солдаты, вернувшиеся с проигранной битвы. Молча, стараясь не смотреть ни на меня, ни друг на друга, они разошлись по своим углам и сели за столы.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Она давила, заставляя переваривать произошедшее снова и снова. Каждый думал о своем, но, уверен, мысли у всех были примерно об одном и том же.

Первым не выдержал Фролов.

– Не верю… – тихо произнес он, глядя в стену. – Алина не могла…

– Могла. Мы все сами видели, Макс, – еще тише ответил Величко. В его голосе не было и тени сомнения.

– Ты доволен? – спросил меня резко обернувшись, Фролов.

– С чего бы? – я поднял на него тяжелый усталый взгляд.

– Избавился от конкурентки! Теперь на одного кандидата на место меньше!

Я медленно покачал головой. Идиот. Неужели он до сих пор не понял? Думает, все так просто.

– Фролов, она сама себя уничтожила. Сама. Подменила анализы, чуть не угробила пациента, солгала заведующему. Я просто не дал ей утащить на тот свет еще и Шевченко. Вот и вся моя роль.

Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но не нашел слов. Только сжал кулаки и снова отвернулся.

– Мы… мы не думали, что она на такое способна, – нарушил тишину Величко. – Она всегда была такой… правильной.

И в этом была вся суть. Милая, умная, амбициозная Алиночка. Никто не думал.

– Да все вы, двуногие, способны на любую гадость! – презрительно фыркнул Фырк, который с интересом наблюдал за нашей сценой. – Просто не у всех хватает смелости или глупости, чтобы решиться!

Он был прав. К сожалению.

Я поднялся со стула, решительно встряхнув головой. Хватит рефлексировать. Пора возвращаться к реальности, в которой пациенты все так же ждут помощи, а болезни не берут выходной.

– Хватит ныть, – мой голос прозвучал неожиданно жестко, разрезав вязкую тишину. – У нас под завязку забито отделение, работы – выше крыши. А вы тут сопли на кулак наматываете из-за чужой глупости.

Я подошел к шкафу, вытащил первую попавшуюся стопку историй болезни и демонстративно положил на свой стол. Рутина – порой лучшее лекарство от тяжелых мыслей. Она не требует эмоций, только концентрации.

Фролов и Величко вздрогнули от моего тона, посмотрели на меня, потом друг на друга. Поколебавшись пару секунд, они нехотя последовали моему примеру, тоже взявшись за дела. Жизнь в отделении продолжалась, и ей было совершенно наплевать, с Борисовой она будет или без.

Я открыл первую карту, погружаясь в сухой, безэмоциональный мир цифр и фактов. Анализы, назначения, динамика, план лечения… Только эта работа имела сейчас хоть какой-то реальный, неоспоримый смысл.

До конца моего странного, похожего на марафон, рабочего дня оставалось еще несколько часов, и я полностью ушел в работу, стараясь не думать ни о кадровых перестановках, ни о будущем Алины Борисовой.

К обеду я чувствовал себя выжатым, но удовлетворенным. Я просмотрел всех пациентов, оставленных мне «на хозяйство», скорректировал назначения и подготовил отчеты для утренней пятиминутки.

Я шел по больничному коридору, направляясь в неврологию. В руках у меня была папка с результатами анализов и скорректированным планом лечения пациентки Антоновой. Рутина, необходимая бумажная работа, которая следовала за любой, даже самой громкой победой.

На душе было на удивление спокойно. Я сделал то, что должен был, а остальное – уже просто формальности.

Когда я сворачивал в боковой коридор, из-за угла, словно тень, шагнула знакомая фигура. Корнелий Фомич Мышкин. Судя по тому, как он появился, он не просто проходил мимо. Он меня ждал.

– Илья. Минутку вашего времени.

Его голос, как всегда, был ровным и лишенным эмоций, но то, что он назвал меня по имени, а не фамилии, было своего рода знаком.

Я остановился. Чего ему еще от меня надо? Казалось бы, дело Борисовой – его прямая обязанность, ко мне тут вопросов быть не должно.

Мышкин огляделся по пустынному коридору и едва заметно кивнул на дверь ближайшего кабинета для осмотров. Мол, не здесь.

Мы зашли внутрь. Он плотно прикрыл за собой дверь, отрезая нас от остального мира. Воздух в маленьком помещении сразу стал тяжелым и густым.

– Красиво ты эту девчонку, Борисову, – он не стал ходить вокруг да около, сразу переходя на «ты». – Чисто. Без лишнего шума.

Я пожал плечами. Звучало так, будто я спланировал какую-то изощренную интригу.

– У меня не было цели ее топить. Просто спасал пациента.

Мышкин изучающе посмотрел на меня, его глаза-буравчики, казалось, пытались заглянуть мне прямо в душу.

– Не любишь пафосных речей? Правильно. Лишние слова только мешают.

Он неторопливым, отточенным движением достал из внутреннего кармана пиджака плоский серебряный портсигар. Открыл его с глухим, дорогим щелчком. Внутри ровными рядами лежали тонкие, аккуратные сигареты.

Мышкин кончиками пальцев извлек одну, но закуривать не стал. Просто вертел ее между пальцев, и серебряная инкрустация на крышке портсигара на мгновение поймала тусклый свет лампы.

Я ждал. Знал, что это была лишь прелюдия.

– Ты тратишь больше времени, чем мы договаривались, Илья, – его голос был по-прежнему ровным, но в нем прорезались нотки металла. – Я ждал от тебя вестей по делу Волкова и Сычева. А вместо этого – тишина.

Я напрягся. Он пришел не из-за Борисовой. Точнее, не только из-за нее.

– Я помню о нашем уговоре, – ответил я.

– Помнишь? – он скептически хмыкнул. – Этого мало. Я слышал, ты тут всех на уши поставил. Пациента Шевченко с того света вытащил, подлог раскрыл… Времени, я так понимаю, у тебя не было?

Его тон был обманчиво-мягким, но это был вызов. Он проверял, не решил ли я соскочить с крючка после своих недавних побед.

– У меня действительно был сложный пациент, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Решение его проблемы было в приоритете.

Мышкин усмехнулся одними уголками губ.

– И Борисова со своими фокусами. Понимаю. Сначала – неотложные дела. Но Шевченко спасен. Борисова обезврежена. Она, кстати, уже дает показания. Очень интересные. И пытается выторговать себе сделку, свалив все на старших товарищей. Но сейчас не об этом.

Он убрал так и не прикуренную сигарету обратно в портсигар. Его тон снова стал жестким, пропала даже тень этой издевательской вежливости.

– Что дальше, Илья? Времени у нас больше нет…

– А он чертовски прав, двуногий, – прошептал у меня в голове Фырк. – Крысы очень хорошо чуют, когда корабль, на котором они столько времени жрали припасы, начинает тонуть. Один неверный шаг, и они либо сбегут, либо попытаются сожрать тебя самого.

Мышкин подошел к двери и, уже взявшись за ручку, остановился.

– Я жду движений, Илья, – бросил он через плечо. – Информация. Она мне нужна.

Он вышел, оставив меня одного в тишине.

Я несколько секунд стоял, переваривая услышанное. Долг платежом красен. Кристина помогла мне, рискуя всем. Теперь моя очередь делать ход. И, судя по всему, Мышкин не даст мне просто так соскочить с этого крючка. Придется действовать.

Времени на раскачку больше не оставалось.

Кристину я нашел там, где и ожидал – на сестринском посту хирургического отделения. Она сидела за столом и сосредоточенно заполняла какие-то журналы, высунув от усердия кончик языка. Она была так поглощена работой, что даже не заметила, как я подошел.

– Кристина.

Она вздрогнула и подняла глаза. Увидев меня, она тут же расплылась в своей фирменной, немного кокетливой улыбке.

– О, Илья! Герой дня! Я уж думала, ты пошел отдыхать и праздновать победу.

Но улыбка ее тут же медленно угасла, когда она увидела выражение моего лица.

– Что… что-то случилось?

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал я ровным, лишенным эмоций голосом. – После твоей смены. Очень серьезно.

В ее глазах тут же мелькнула тревога.

– Что… что-то серьезное? Я что-то сделала не так?

– В кафе напротив. Через дорогу. Не опаздывай, это важно.

Я развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Я знал, что она придет. Любопытство и тревога всегда сильнее страха.

Вечером в маленьком, полупустом кафе пахло горьким кофе и сладкой корицей. Я выбрал самый дальний столик в углу, погруженный в полумрак, откуда было хорошо видно весь зал, но сам я оставался неприметной тенью. Идеальное место для разговора не для чужих ушей.

Кристина вошла через десять минут после назначенного времени. Она успела переодеться. Мешковатый медицинский халат сменила яркая шелковая блузка с таким глубоким вырезом, что он был на грани приличия. На лице – аккуратный вечерний макияж, распущенные волосы мягко обрамляли плечи. Приготовилась. Значит, все-таки до последнего надеялась, что это свидание. Мне стало ее почти жаль. Этот вечер определенно разрушит ее ожидания.

Она подошла, села напротив, и я тут же почувствовал волну ее духов – сладких и немного дурманящих. Мы заказали кофе. Молчание, повисшее между нами, было вязким и тяжелым. Она теребила край салфетки, я – просто смотрел на нее, давая ей возможность занервничать еще сильнее.