Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Глава 5

Владимир. Здание Региональной Гильдии Целителей. Кабинет главы.

Полированный палисандр стола отражал панические метания Магистра Аркадия Платоновича Журавлева. Он ходил по своему кабинету, как загнанный в клетку зверь.

Его обычно идеально уложенная прическа растрепалась, дорогой шелковый галстук съехал набок, а лицо приобрело нездоровый, багровый оттенок. Толстый персидский ковер глушил звук его шагов, но не его ярость.

Напротив, в глубоком кожаном кресле, сидел Магистр Павел Андреевич Демидов. Сложив пальцы домиком, он с плохо скрываемым беспокойством наблюдал за своим начальником.

– В Муроме творится какой-то беспредел! – Журавлев со всей силы ударил кулаком по столу. Фарфоровая чернильница подпрыгнула. – Хаос! Абсолютный, неконтролируемый хаос! И никто, НИКТО не может мне толком объяснить, что там происходит!

– Аркадий Платонович, может, вы преувеличиваете масштаб проблемы? – осторожно предложил Демидов, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее.

– Преувеличиваю⁈ – Журавлев резко развернулся к нему, его глаза горели смесью бешенства и плохо скрытого страха. – Мне звонили сегодня утром! Лично! Ты знаешь кто! Из столицы! И они спросили, – Журавлев перешел на зловещий шепот, передразнивая ледяной тон столичного вельможи, – они спросили: «Аркадий Платонович, почему до меня доходят слухи, что вы потеряли контроль над рядовым провинциальным городом из вашей юрисдикции?» Ты понимаешь, ЧТО это значит?

– Но у нас же есть Крылов. Он должен докладывать о ситуации, – заметил Демидов, цепляясь за последнюю соломинку логики.

– Вот именно – должен! – Журавлев схватил со стола толстую папку с грифом «Муромский филиал» и с яростью швырнул ее на пол. Бумаги веером разлетелись по ковру. – А что он докладывает? «Все хорошо, господин Магистр, все спокойно». Как воды в рот набрал! Или как будто ему память стерли!

– Может, действительно все спокойно, и в столицу просто донесли преувеличенные слухи?

– Не может быть! – Журавлев подошел к огромному панорамному окну, глядя на суетящийся внизу город. – Мне из других источников донесли – в Муромскую центральную больницу приезжала полиция. Не просто участковый, а целый отряд из областного управления! Арестовали какого-то криминального авторитета. Прямо в реанимации! А наш верный Крылов молчит!

– Странно, – согласился Демидов, нахмурившись. – Обычно он докладывает обо всем. Даже о том, кто из медсестер с кем спит.

– Либо его купили, либо запугали до смерти, – Журавлев сжал кулаки так, что побелели костяшки. – Этот Разумовский… Я же с самого начала предупреждал, что он опасен! Что он неконтролируемый элемент, который разрушает систему!

– Что вы предлагаете делать? – спросил Демидов, понимая, что истерика начальника переходит в стадию принятия решений.

Журавлев медленно обернулся. Паника в его глазах угасла, сменившись холодной, расчетливой злостью. На его губах появилась хищная улыбка.

– У меня есть план.

* * *

Утро началось с запаха жареной яичницы с беконом. Вероника колдовала на нашей маленькой кухне, напевая что-то себе под нос, и этот простой, домашний звук был лучшей музыкой после безумия вчерашнего дня.

Я сидел за столом, медленно потягивая горячий, крепкий кофе и наблюдая за ней.

Другая вселенная.

Мир, в котором не существует разрывов почек, послеоперационных психозов и блокирующих магию препаратов. Мир, который пахнет не антисептиком и страхом, а кофе и домом. И ради которого, наверное, и стоит проходить через весь тот ад.

– Ах, какая идиллия! – Фырк, как всегда, материализовался без предупреждения прямо посреди стола, рядом с сахарницей. Он театрально прижал пушистую лапку к груди. – Молодая пара, совместный завтрак, пение птичек за окном. От этой вашей пасторали у меня сейчас зубы сводит! Прямо тошно!

– Ну конечно, – я мысленно вздохнул. Мой личный, карманный циник не мог позволить такому моменту домашнего уюта пройти без его едкого комментария. – Завидуешь, что у тебя нет такой красивой и заботливой бурундучихи? – мысленно подколол я его.

– Пф! – фыркнул он, гордо распушив хвост. – У меня вся больница – мой гарем! Каждая медсестра и санитарка мечтает погладить очаровательного пушистого бурундучка! Я – звезда этого захолустья! Ну точнее я могу потереться сам об их руки, но это уже детали.

Вероника, не замечая нашего мысленного диалога, поставила передо мной тарелку с идеальной глазуньей и хрустящим беконом. Затем села напротив, улыбаясь.

– Приятного аппетита.

Несколько минут я ел молча, наслаждаясь моментом. Я не был сейчас лекарем, стратегом или манипулятором. Я был просто мужчиной, который завтракает со своей женщиной. И это было чертовски хорошо.

– Кстати, – вспомнил я, отодвигая пустую тарелку. – Совсем забыл вчера сказать. Нас пригласили на прием.

– На прием? – она отставила свою чашку и удивленно подняла брови. – Куда это?

– К барону фон Штальбергу. Послезавтра вечером. Во Владимир

Ее глаза, до этого спокойные и немного сонные, мгновенно загорелись. Она даже выпрямилась, подавшись вперед.

– К барону⁈ К настоящему барону⁈ Илья, это же… это же высший свет!

Я наблюдал за этой трансформацией.

Спокойная, домашняя женщина исчезла, а на ее месте появилась восторженная девушка, которая только что получила приглашение на сказочный бал. Это было очаровательно. И немного тревожно.

А потом ее восторженное лицо вытянулось. Восторг сменился паникой, почти комичной в своей искренности.

– Но мне же совершенно нечего надеть! – она посмотрела на меня с таким ужасом, будто я сообщил ей о начале эпидемии, а не о светском рауте. – Илья, у меня нет ни одного приличного платья! Вообще! И тебе! Тебе же нужен костюм! Настоящий, а не тот твой единственный, в котором ты на работу ходишь!

Забавно.

Я могу справиться с вооруженными бандитами, провести операцию на мозге, сломать волю криминального авторитета. Но перед проблемой «нечего надеть» я абсолютно бессилен. Это территория, где действуют другие законы физики.

– Вот об этом я тоже подумал, – я позволил себе легкую, довольную усмешку. – Поэтому сегодня вечером, после смены, едем по магазинам. Купим тебе самое красивое платье, какое только найдем в этом городе.

– Илья, ты что, с ума сошел? – она покачала головой, отстраняясь. В ее голосе звучала не радость, а тревога. – Мы же не можем себе этого позволить! Такие вещи стоят… Откуда у нас деньги на такое?

Она все еще мыслила категориями моей зарплаты адепта. Категориями выживания, а не жизни. Пора было это исправить.

– Помнишь, я ездил во Владимир и лечил того самого барона? Он оказался очень благодарным пациентом. Очень, очень щедрым.

Я не стал называть ей точную сумму. Она бы просто не поверила. Но по моему тону она все поняла.

Вероника на секунду замерла, ее глаза расширились. Осознание медленно, но верно проступало на ее лице. Затем она вскочила со стула и, обогнув стол, бросилась мне на шею, крепко обняв.

– Правда⁈ Мы действительно пойдем по дорогим магазинам⁈ Как состоятельные люди⁈ – прошептала она мне в плечо, и в ее голосе звенела такая неподдельная, детская радость, что я невольно улыбнулся.

Как состоятельные люди. Эта фраза кольнула меня. Мы так долго жили в режиме экономии. И я был рад, что наконец-то могу что-то изменить.

Выйдя из дома, я неспешно направился к больнице.

Утреннее солнце приятно грело лицо, Вероника провожала меня с порога счастливой улыбкой.

День обещал быть спокойным – в операционном плане не было ничего сложнее удаления желчного пузыря, только плановые обходы и бумажная работа. Идеальный день для передышки.

Или не идеальный.

Я шел по знакомой улице, но что-то было не так. Какое-то смутное, иррациональное беспокойство шевелилось на периферии сознания.

– Эй, двуногий, чего скис? – Фырк, до этого дремавший у меня на плече, приоткрыл один глаз. – На прием идешь, девушку осчастливил, врагов наказал. Живи и радуйся! Чего морду кривишь?

– Сам не знаю, – ответил я мысленно. – Слишком все хорошо. Так не бывает.

Это было старое врачебное суеверие, въевшееся в подкорку еще в прошлой жизни. Если дежурство начинается слишком тихо – жди беды.

Если пациент после тяжелой операции идет на поправку слишком быстро – готовься к осложнениям. Вселенная любит равновесие. И после череды моих оглушительных успехов она должна была прислать ответный удар.

План на день был до смешного простой: проверить Яну, которая все еще была в медикаментозной коме, навестить Ашота и убедиться, что его состояние стабильно, сделать обход остальных пациентов.

Рутина. Скучная, безопасная, предсказуемая рутина.

Палата интенсивной терапии встретила меня привычной, почти успокаивающей симфонией аппаратов: мерное шипение ИВЛ, ритмичный писк кардиомонитора, тихое гудение перфузоров.

Яна лежала все в той же позе – бледная, неподвижная, опутанная проводами и трубками, словно кукла, подключенная к системе жизнеобеспечения.

– Без изменений, господин лекарь, – сообщила дежурная медсестра, поднимаясь мне навстречу. – Кома стабильная. Все показатели в норме. Но не выходит.

Я взял из ее рук тяжелую папку с историей болезни. Пробежался глазами по листам назначений, по графикам давления и сатурации. Все было идеально. Слишком идеально.

Как по учебнику. В голове пронеслась тревожная мысль.

Ее организм работает как часы. Давление стабильно, сердце бьется ровно, легкие дышат. Никаких признаков отека мозга, никаких скачков внутричерепного давления.

После такой травмы и интоксикации должны быть хоть какие-то колебания. А здесь – идеальная прямая. Словно ее тело не борется, не восстанавливается, а просто… поставлено на паузу.

– Фырк, глянь-ка на нее изнутри, – мысленно скомандовал я. – Полное сканирование мозга. Ищи аномалии. Очаги ишемии, отека, кровоизлияния. Все, что не вписывается в картину.

Бурундук, до этого дремавший у меня в кармане, невидимой молнией сорвался с места и нырнул в тело девушки. Я стоял, делая вид, что изучаю показатели на мониторе, но все мое внимание было сосредоточено на мысленной связи с ним.

Он вынырнул через минуту, озадаченно почесывая за ухом.

– Всё хорошо, двуногий, – его мысленный голос был лишен обычной язвительности. В нем звучало неподдельное удивление. – Там все… чисто. Никаких серьезных повреждений. Но мозг… он работает гораздо активнее, чем должен в глубокой коме. Я вижу вспышки активности в зрительной коре, в центрах памяти. Как будто она… спит и видит очень яркий, очень насыщенный сон.

Сон…

Эта мысль зацепилась в сознании.

Или как будто ее удерживают в этой коме искусственно. С помощью чего-то, что я не могу увидеть. Магия? Алхимия?

Тот яд, который пыталась вколоть ей Борисова… мы сняли его основные токсические эффекты, но что, если у него было второе, отложенное действие? Не убить, а усыпить. Превратить в живой контейнер для какой-то тайны.

– Фырк, мне нужно, чтобы ты за ней приглядывал. Постоянно. Сядь где-нибудь в углу и сканируй ее без остановки. Любое изменение в мозговой активности, любое колебание ауры, появление чужой «Искры» рядом – докладывай немедленно.

– О, наконец-то настоящее шпионское дело! – обрадовался он. – А то мне уже надоело смотреть на вас с Вероникой, храпящих в обнимку каждую ночь!

– Мы не храпим!

Медсестра, стоявшая рядом, вздрогнула и странно на меня посмотрела, приподняв бровь.

Черт. Я что сказал это вслух?

– Простите, задумался, – пробормотал я. – Спасибо за доклад. Продолжайте наблюдение.

Я поспешил выйти из палаты, пока не ляпнул еще чего-нибудь. Тайна Яны становилась все глубже и опаснее. И у меня было стойкое ощущение, что я только что заглянул в кроличью нору.

Палата Ашота в реанимации казалась просторной и пустоватой – вторую койку, на которой еще вчера лежал Мкртчян, уже увезли. Ашот полусидел, подперев себя подушками, и отрешенно смотрел в окно, на верхушки деревьев.

– Привет, друг, – я присел на стул рядом, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно бодрее. – Как самочувствие?

Он медленно повернул голову. И я сразу понял – что-то не так. Во взгляде, который он на меня бросил, не было ни радости, ни облегчения. Только холодная, затаенная обида.

Я внутренне напрягся.

Так. Что это еще за новости? Вчера он был благодарен, он доверился мне. Что изменилось за ночь?

– Я поговорил с полицией, – начал я, решив, что хорошие новости смогут растопить этот лед. – Мкртчян дал полные признательные показания. Теперь точно сядет. Капитан Громов сказал – лет на двадцать строгого режима минимум. Его подельников тоже возьмут.

Я ожидал увидеть на его лице удовлетворение, может быть, даже злорадство.

Но вместо этого Ашот лишь помрачнел еще больше. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь отчаянное, хриплое мычание.

Он поморщился от бессилия и с яростью попытался ударить кулаком по одеялу. А потом посмотрел на меня. Сначала ткнул взглядом в меня, а затем – указал в сторону пустующего места Мкртчяна. Вопрос был ясен и без слов: «Почему ты его спас?»

– Потому что я лекарь, – ответил я спокойно, хотя его реакция меня сбивала с толку. – Это моя работа – спасать людей. Всех. И потому что мертвый он тебе не поможет. А живой заплатит компенсацию. Большую. Сможешь открыть новую шаурмичную, лучше прежней.

Ашот слушал меня, и обида в его глазах сменилась чем-то похожим на разочарование. Он тяжело вздохнул и отвернулся обратно к окну, давая понять, что разговор окончен. Явное, демонстративное недовольство.

Странно. Очень странно. Ашот не жадный. Деньги для него никогда не были на первом месте. И он не кровожадный.

Я не могу поверить, что он просто хотел, чтобы Мкртчян умер. Это не в его характере. Тогда что?

Его реакция была абсолютно нелогичной. Он должен был радоваться, что его обидчик понесет заслуженное наказание. А он ведет себя так, будто я его предал.

– Фырк, – мысленно позвал я. – Еще одно задание. Присмотри и за Ашотом тоже.

– Что, и за этим тоже? – проворчал фамильяр, материализуясь на столике – Ты думаешь, он так сильно жаждет мести, что готов обидеться на тебя за спасение своего палача?

– Я не знаю, что и думать, – признался я. – Но его поведение… оно ненормальное. Что-то тут не так. Я хочу знать, о чем он думает, что чувствует. Сканируй его эмоциональный фон. Ищи всплески гнева, страха, чего угодно, что выбивается из общей картины.

– Ладно, – вздохнул Фырк. – Буду разрываться между двумя твоими проблемными пациентами. Как белка в колесе! Точнее, как бурундук-шпион в больнице! Моя работа полна опасностей и лишений!

Я проигнорировал его нытье.

Тревожное предчувствие, которое мучило меня с самого утра, никуда не делось. Оно лишь обрело конкретные очертания. Что-то было не так с Яной. И что-то было не так с Ашотом. И у меня было очень плохое предчувствие, что эти две странности как-то связаны.

Я оставил Ашота наедине с его мрачными мыслями и вышел в коридор. Предчувствие беды никуда не делось, но работа не ждала. Нужно было окунуться в привычный, понятный хаос, где у каждой проблемы есть решение, а у каждого симптома – причина.

В коридоре меня тут же поймал запыхавшийся Пончик-Величко.

– Илья! Помоги! Срочно! У меня пациент с классической картиной острого панкреатита, все болит, тошнит, а амилаза в анализах – в пределах нормы! Как такое вообще может быть?

Классическая ловушка для неопытных. Амилаза – дама капризная. Может подняться поздно, а может и вовсе не отреагировать, если поджелудочная уже выгорела от предыдущих приступов.

– Ранняя стадия, Семен, – ответил я на ходу, даже не замедляя шаг. – Или наоборот, поздняя. Проверь липазу, она более чувствительный маркер и поднимается раньше. И немедленно отправляй его на УЗИ. Глаза – лучший диагностический инструмент.

– Точно! Липаза! Спасибо! – он с благодарностью посмотрел на меня и убежал в сторону лаборатории.

Не успел я сделать и десяти шагов, как его место тут же занял Суслик-Фролов. Вид у него был растерянный.

– Илья, у меня женщина с разлитыми болями внизу живота, я не могу определить источник… Пальпация не дает четкой картины…

– Гинеколога вызывал? – спросил я, останавливаясь и заглядывая ему прямо в глаза.

– Нет, а зачем? У нее же живот болит, а не…

Он мыслит как хирург-мужчина. Кишки, аппендикс, перитонит. Он забыл, что внизу живота у женщины есть еще кое-что, что может болеть, и болеть смертельно.

– Внематочная беременность с разрывом трубы, – начал я загибать пальцы, – перекрут кисты яичника, апоплексия яичника, острый сальпингит, эндометриоз… Мне продолжать список состояний, которые маскируются под «боли в животе» и могут убить ее за пару часов? Вызывай дежурного гинеколога. Немедленно. А потом доложишь.

– Понял, бегу! – Фролов сорвался с места. Я дал ему единственно верный приказ.

Я прошел дальше, к сестринскому посту. Этот хаос… он был моим хаосом. Упорядоченным. Логичным.

Здесь я был в своей тарелке. Здесь я мог решать проблемы. В отличие от нелогичной обиды Ашота или загадочной комы Яны, здесь все подчинялось законам анатомии и физиологии.

У сестринского поста Артем что-то вполголоса шептал на ухо Кристине. Она хихикала и кокетливо краснела. Увидев меня, Артем оторвался от своего увлекательного занятия и помахал мне рукой.

Редкая картина в этих стенах. Два человека, которые не спасают, не страдают, а просто наслаждаются общением друг с другом.

– Смотри-ка, воркуют голубки! – тут же влез в голову Фырк. – Он ей, наверное, рассказывает про преимущества интубации через нос, а она делает вид, что это самая романтичная история, которую она слышала! Любовь – странная штука!

Я усмехнулся и кивнул им в ответ.

Да. Вот это – моя стихия. Четкие вопросы, ясные ответы.

Пациенты, которых можно спасти. Коллеги, которых можно научить. Друзья, которые счастливы. В этом хаосе я чувствовал себя не просто нужным. Я чувствовал себя дома.

* * *

Кабинет главврача Центральной Муромской больницы.

Анна Витальевна Кобрук медленно разливала по тонким фарфоровым чашкам дымящийся цейлонский чай. Ее движения были плавными и точными. Напротив, вальяжно развалившись в кресле для посетителей, сидел Игнат Семенович Киселев. На его лице играла довольная ухмылка.

– Ты представляешь, Анна, – говорил он, принимая из ее рук чашку. – Наш гениальный Подмастерье не только вылечил этого бандита Мкртчяна, но и заставил его во всем признаться! А знаешь как?

Кобрук приподняла бровь, делая маленький глоток.

– И как же?

– Он использовал побочный эффект «Эгида-семь»! – Киселев хихикнул. – Он его парализовал, а потом вызвал полицию! Запер его в собственном теле и провел допрос!

Кобрук, обычно сдержанная и холодная, не выдержала. Она отставила чашку и расхохоталась – громко, от души.

– Ох, Игнат, ну кто еще на такое способен! Только Разумовский! Это же надо додуматься – превратить побочный эффект в инструмент правосудия! Дьявольски изящно!

– Экстравагантно, конечно, – заметил Киселев, когда она отсмеялась. – На грани фола.

– Но я его действия полностью поддерживаю! – перебила Кобрук, и ее голос снова стал жестким и властным. – Мкртчян получил по заслугам. А больница избавилась от серьезной угрозы. Главное, чтобы в официальных отчетах про такие… методы… не было ни слова!

– Можешь не сомневаться, – заверил Киселев, становясь серьезным. – Я лично проконтролировал историю болезни. Там все чинно и профессионально. Препарат «Эгида-семь» применен строго по жизненным показаниям для предотвращения неврологических осложнений системного васкулита. Дозировка соблюдена. Побочные эффекты зафиксированы в протоколе. Комар носа не подточит.

– Отлично, – кивнула Кобрук. – Тогда…

Дверь в кабинет распахнулась без стука, с такой силой, что ударилась о стену. Фарфоровая чашка в руке Кобрук дрогнула, чай выплеснулся на блюдце.

На пороге стояли четверо мужчин в строгих, официальных мантиях Высшей Гильдии Целителей. Их лица были холодны и непроницаемы.

Глаза Кобрук полезли на лоб от изумления и дурного предчувствия. Она узнала их всех.

Журавлев⁈ Демидов⁈ Воронцов⁈ Величко⁈

Весь цвет, вся верхушка Владимирской Гильдии. Собственной персоной. Здесь, в ее кабинете, в провинциальном Муроме.

Магистр Журавлев, глава регионального отделения, стоял впереди. На его лице играла злорадная, торжествующая улыбка.

– Не ждали, Анна Витальевна? – он наслаждался произведенным эффектом. – А мы к вам. С внезапной ежегодной проверкой!

– Но… – Кобрук медленно поднялась из-за стола, ее лицо окаменело. – Но ежегодная проверка только через три месяца!

– А мы решили провести ее заранее, – Журавлев сделал шаг вперед и с легким стуком положил на стол официальный документ с тяжелыми восковыми печатями. – Положение о Гильдии позволяет. Она ведь не зря называется внезапной. Так что – готовьтесь. Со мной приехала целая комиссия. Мы проверим каждый ваш кабинет, каждую историю болезни, каждый выписанный рецепт. И горе вам, если мы найдем хоть малейшие нарушения.

Он обвел взглядом сначала Кобрук, а затем посмотрел прямо на застывшего с чашкой в руке Киселева.

– И особенно тщательно мы проверим работу ваших молодых, подающих надежды специалистов. Если вы понимаете о чем я…