Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 75 (всего у книги 343 страниц)

Я опустил указку и обвел взглядом присутствующих. В своих командармах я был уверен. Как никак, эти люди за последние недели сделали невозможное. Не дали фрицам продвинуться дальше окрестностей Минска.

– Вопросы, товарищи? – спросил я.

Первым поднялся Филатов:

– Товарищ командующий, каковы сроки выхода на исходные рубежи?

– 13-й армии и 19-му мехкорпусу – к утру завтрашнего дня. 16-й армии и 22-му мехкорпусу – к полудню. Остальные остаются на прежних позициях, вплоть до поступления приказа.

– Вас понял, товарищ командующий. Больше у меня вопросов нет.

– Уточните направление главного удара, Георгий Константинович, – попросил Лукин. – Где именно прорываем оборону противника?

Я снова подошел к карте, ткнул указкой:

– Здесь, на стыке 4-й полевой армии Клюге и 3-й танковой группы Гота. Разведка подтверждает, что немцы оголили этот участок, перебрасывая силы к Минску. Бьем в одно место, всей массой. 19-й мк при поддержке 13-й армии осуществляет прорыв. 16-я армия входит следом, расширяет прорыв. Еще вопросы?

– Моя задача, если я правильно понял, сковывать Клейста на Березине, – уточнил Коробков. – До каких пор?

– Пока не получите приказ о наступлении. Клейст должен думать, что именно на вашем участке готовится прорыв. Бейте артиллерией, тревожьте разведкой, создавайте видимость сосредоточения. У вас для этого все есть.

– Вас понял, товарищ командующий. Сделаем.

– 10-я армия готова к выходу из Пинских лесов, – подал голос Голубев. – Уточните мою задачу.

– Выходите в ночь перед наступлением. Наносите удар по тылам Клейста, по коммуникациям, по штабам. 3-я армия Кузнецова поддержит вас с севера. Ваша задача – парализовать его тылы, не дать перебросить резервы к Минску. Товарищ Кузнецов, у вас все готово?

– Так точно, товарищ командующий. 3-я армия доукомплектована, люди отдохнули, боеприпасы получили. Ждем приказа.

Командир партизанского соединения майор госбезопасности Бирюков, сидевший в углу, поднял голову:

– А нам, товарищ командующий, что делать? – спросил он. – Дороги перекрыть – это мы можем. А если немцы побегут…

– Для этого и будете перекрывать. Все вражеское, что движется с запада к Минску – задерживать и уничтожать. Подкрепления, обозы, штабы. А если фрицы побегут, не давайте им уйти организованно. Справитесь?

Бирюков усмехнулся:

– Справимся, товарищ командующий. Лес – наш дом.

Я повернулся к командующему авиацией фронта:

– Авиация готова?

– Так точно, товарищ командующий, – откликнулся генерал-майор Копец: – 12-я бомбардировочная дивизия, истребительные полки, штурмовая авиация – в полной готовности. С утра первого дня наступления начнем обработку немецких позиций. Прикрытие с воздуха наступающих войск обеспечим.

– Хорошо. Первым делом перед наступлением нанесите массированный удар по позициям Гёпнера. И по аэродромам, чтобы их авиация не поднялась. Осуществите поддержку идущих на прорыв соединений товарищей Филатова и Фекленко.

– Есть, товарищ командующий.

– Итак, товарищи, – решил подытожить я совещание. – Начинаем послезавтра, на рассвете. Авиация наносит первый удар в пять ноль ноль. В пять тридцать артподготовка. В шесть ноль ноль 13-я армия и 19-й мехкорпус начинают прорыв обороны противника. В двенадцать ноль ноль в прорыв входит 16-я армия. 10-я и 3-я армии выходят в район развертывания в ночь перед наступлением. 4-я начинает активные действия на Березине одновременно с основной атакой. 4-й воздушно-десантный и дивизии ополчения входят в Минск, как только генерал-лейтенант Филатов доложит о прорыве вражеской обороны. Партизанское соединение перекрывает дороги. Вопросы есть?

Вопросов не было. Командармам предстояло обсудить выполнение поставленных перед ними задач в своих штабах.

– В таком случае, приступайте к выполнению, товарищи. Связь со штабом фронта держите непрерывно. Докладывайте по мере готовности. И помните, что мы идем не просто освобождать столицу советской Белоруссии, мы не допускаем врага к Москве.

– Есть! – ответили они.

Командармы начали расходиться. Я попросил задержаться Филатова, Фекленко и Копеца.

– Иван Иванович, – сказал я командующему авиацией. – ВВС – наша главная надежда в первый день. Немцы не ожидают массированного удара с воздуха. Используйте это. Бейте по штабам, по узлам связи, по скоплениям техники. Чтобы они не успели опомниться.

– Сделаем, Георгий Константинович. Штурмовики отработают по переднему краю, бомбардировщики – по глубине. Истребители прикроют с воздуха.

– Хорошо. Действуйте.

Копец вышел. Я повернулся к Филатову и Фекленко:

– Петр Михайлович, Дмитрий Данилович. Завтра ваш бенефис. Немцы не ждут нас с востока. Они уверены, что мы будем сидеть в обороне. А мы ударим. И ударим так, что они не успеют оглянуться. Прорвете оборону в первый же час – дальше все пойдет по накатанной. Замешкаетесь – Клейст и Гёпнер поймут и перебросят резервы. Поэтому – не задерживаться. Как поняли?

– Задача ясна, товарищ командующий, – ответил Фекленко за обоих.

– Тогда готовьтесь. Я буду с вами, на передовой.

Филатов окаменел лицом. Я его понимал. Командующий фронтом на КП – тот еще нервяк, но ничего, потерпит. Мне нужно видеть происходящее своими глазами, чтобы верно оценивать обстановку.

– Вы свободны, товарищи!

Командующие откозыряли и покинули штаб. Там уже ревели моторы автомашин, отвозящих командиров на аэродром.

– Сироткин! – обратился я к адъютанту. – Связь со Ставкой. Буду докладывать товарищу Сталину.

Адъютант кинулся к телефону. Через минуту я уже говорил с Москвой.

– Товарищ Сталин, – сказал я, поздоровавшись с верховным главнокомандующим. – Западный фронт готов к наступлению. Прошу разрешения начать операцию по деблокированию Минска одиннадцатого августа.

В трубке повисла тишина. Потом вождь спросил:

– Вы уверены в успехе, товарищ Жуков?

– Уверен, товарищ Сталин.

– Тогда действуйте. Жду докладов о результатах.

– Есть, товарищ Сталин!

Едва я положил трубку, как вернулся армейский комиссар 1-го ранга. На совещании он помалкивал, а потом как-то незаметно выскользнул. В последние дни мы с ним редко пересекались.

Когда мы навели порядок на Западном фронте, член Военного совета Мехлис сосредоточился в основном на политико-воспитательной работе. Польза от него была ощутимой, а держался он в стороне от штаба. Признаться, мне от этого было только легче.

И вот сейчас, накануне наступления, мне меньше всего хотелось его видеть. Тем более – с такими глазами. Похоже, армейский комиссар 1-го ранга опять чего-то на кого-то накопал. Уж не на меня ли?

– Товарищ командующий! – прошипел он. – Почему я, заместитель народного комиссара обороны узнаю это не от вас⁈

Глава 13

Я посмотрел на Мехлиса. Армейский комиссар 1-го ранга стоял передо мной, раздувая ноздри, и весь его вид выражал оскорбленное достоинство. Глаза его, обычно колючие, цепкие, сейчас светились, как у кота. Он что-то нашел. Или ему показалось, что он что-то нашел.

– Садитесь, Лев Захарович, – сказал я спокойно. – Что случилось?

– Я присутствовал на совещании, Георгий Константинович, – присев, начал Мехлис. – Я выслушал ваш план. И я не сказал ни слова. Потому что в оперативные дела не лезу, но когда я узнаю, что командующий фронтом собирается лично возглавить атаку на передовой… – он повысил голос. – Это уже не оперативное дело! Это вопрос государственной важности!

Я нахмурился. Откуда он узнал? Я сказал об этом только Филатову и Фекленко. И они, конечно, доложить никому не могли. Значит, кто-то из их штаба. Или сам армейский комиссар 1-го ранга догадался? Нюх на такие вещи у него был звериный.

– Кто вам сказал? – спросил я.

– Неважно, – отрезал Мехлис. – Важно то, что вы, командующий фронтом, собираетесь лезть в окопы! Вы – генерал армии! Вы – командующий Западным фронтом! Если с вами что-то случится, кто поведет войска? Кто будет управлять фронтом? Маландин? Он после контузии еще не оправился. Филатов? Он нужен на своем месте.

– Лев Захарович, – начал я, но он перебил:

– Я понимаю, Георгий Константинович, что вы хотите быть с красноармейцами. Что вы хотите, чтобы люди видели вас рядом. Это правильно. Это по-большевистски. Но есть границы! Вы нужны здесь, в штабе. Вы нужны живым!

Он говорил горячо, сбивчиво, и я вдруг понял, что это не просто политработник, который боится потерять начальника. Это человек, который прошел Гражданскую, который видел, как гибли командиры, и знал, что потом начиналось. Мехлис боялся не за меня – за фронт.

– Лев Захарович, – сказал я тихо. – Я не собираюсь лезть в окопы. Я буду на наблюдательном пункте Филатова. Там, откуда видно поле боя, но куда не долетают пули. Я должен видеть, как идет наступление. Глазами, а не по карте. Это мое право как командующего.

Член Военного совета посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом спросил:

– Вы не будете участвовать в атаке? Не будете поднимать людей в штыковую?

– Не буду, – ответил я. – Это не мое дело. Мое дело – командовать. А командовать лучше оттуда, откуда видно все.

Он помолчал, обдумывая. Потом кивнул:

– Хорошо. Но я пойду с вами.

– Разумеется, – ответил я. – Вы политработник в масштабе всего фронта. Вам на передовой самое место. Так что будете при мне. Вместе будем наблюдать, как наши идут вперед.

Мехлис усмехнулся, оценив иронию, прозвучавшую в моих словах.

– Вы меня перехитрили, Георгий Константинович, – проворчал он.

– Я не хитрю, Лев Захарович, – ответил я, – но рад, что вы поняли, что нужны здесь, на КП. Чтобы, если что, взять управление на себя.

Он удивленно поднял бровь:

– Вы серьезно?

– Абсолютно. Маландин еще не окреп после контузии. Командармы будут заняты наступлением. Если связь прервется, если что-то пойдет не так – кто будет командовать фронтом? Вы. Заместитель наркома обороны, член Военного совета. У вас есть все полномочия. И я знаю, что вы справитесь.

Армейский комиссар 1-го ранга долго молчал. Потом сказал:

– Георгий Константинович, я… не ожидал.

– Не ожидали, что я вам настолько доверяю? – я усмехнулся. – Лев Захарович, мы с вами вместе наводили порядок на этом фронте. Били Гудериана. Вы делали свое дело, я – свое. И у нас получалось. Я не забываю таких вещей.

Он встал, одернул гимнастерку. Лицо его было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Может быть, благодарность. Может быть, уважение. Во всяком случае – не подозрение.

– Я сделаю все, что нужно, Георгий Константинович. Вы можете на меня положиться.

– Знаю. – Я встал и протянул ему руку. – Идите, Лев Захарович. Готовьтесь. Завтра у нас тяжелый день.

Он пожал мою руку, козырнул и вышел. Сироткин, наблюдавший эту сцену из угла, осторожно подал голос:

– Уф, товарищ командующий, а я уже думал…

– Что он меня арестовывать пришел, – догадался я к чему он клонит. – Мехлис – человек сложный, но свое дело знает. А завтра нам его умение пригодится.

Я подошел к карте, глядя на красные стрелы, которые завтра должны были двинуться на запад. Война не терпит одиночек. Даже командующий фронтом не может сделать все один. Нужны люди, разные, сложные, неудобные. Всякие.

– Вот что, сержант, – сказал я. – Свяжись с Филатовым. Передай, завтра я буду у него. Пусть готовит наблюдательный пункт. И чтобы никто лишний не знал.

– Есть.

Район восточнее Минска, нейтральная полоса. 12 августа 1941 года.

Легкий «Шторьх» шел на бреющем, прячась в низкой облачности. Гюнтер вел машину сам. Мюллер не доверял такие задания никому – ни летчикам люфтваффе, ни связным из минской резидентуры.

Только его личный курьер должен был доставить послание, предназначенное лично Жукову, а если миссия не удастся, что ж, Гюнтер Грааф готов был уничтожить пакет и самого себя, чтобы ни то, ни другое не досталось контрразведке русских.

В кабине было тесно и темно. Приборы светились тусклой зеленью, альтиметр указывал, что самолет идет на предельно малой высоте. Гюнтер летел вслепую, ориентируясь только по карте, часам и редким огням, которые зажигали для него на земле.

Последний ориентир – полуразрушенная деревня. Там он должен был оставить машину и ждать связного. А уж дальше топать пешком. Вот это «дальше пешком» тревожило его больше, нежели полет почти вслепую.

Мотор работал ровно, но Гюнтер чувствовал, как напряжение скапливается в спине, в плечах, в пальцах, сжимающих штурвал. Немецкие зенитки молчали – здесь, над нейтральной полосой, свои бить не будут.

А вот русские могли услышать. Однако у них на этом участке, по данным разведки, было слабое прикрытие. После боев с Гёпнером они еще не оправились. Или притворялись, что не оправились.

Курьер снизился до ста метров. Внизу проплывал лес, черный, плотный, как стена. Потом показалась поляна. Речушка, блеснувшая в свете звезд. И наконец – темные силуэты развалин. Старая лесопилка. Место, где он должен был посадить самолет.

Гюнтер убрал газ, выпустил закрылки. «Шторьх» послушно пошел на снижение, заходя на поляну с востока. Колеса коснулись земли мягко, почти невесомо. Машина пробежала по траве, подпрыгнула на кочке, замерла.

Тишина. Только ветер шуршал в листве да где-то далеко ухала артиллерия. Курьер выключил мотор, откинул фонарь кабины. Вылез, спрыгнул на землю. В лицо ударил запах сырости, гнили и еще чего-то кислого, сладковатого – запах войны.

Огляделся. Поляна была пуста. Трава высокая, мокрая. У края леса – развалины сарая, почерневшие бревна, просевшая кровля. Ни души. По плану его должны были встретить. Или не должны – на случай, если русские засекли самолет. Мюллер предусматривал оба варианта.

Гюнтер подошел к сараю, нашел лаз под стеной, забрался внутрь. Сыро, темно, пахнет мышами и прелью. Он сел на обломок бревна, положил рядом брезентовый мешок с одеждой и обувью. Надо было ждать до рассвета.

Если встречающий не придет, придется уходить. На этот случай у него была легенда. Он якобы русский подпольщик, посланный из Минска для налаживания связей с партизанами. Язык он знал превосходно. Местность изучил по карте.

Связной пришел. За полчаса до рассвета курьер разобрал осторожные, крадущиеся шаги. Человек шел со стороны леса, останавливался, прислушивался. Потом тихо высвистел две ноты, протяжную и короткую, как было условлено.

Гюнтер ответил тем же свистом. И через несколько минут в лаз просунулась голова. Лица был не разглядеть – темно, только глаза блестят. Курьер держал его на мушке своего якобы трофейного «вальтера».

– Свирель? – спросил связной по-русски.

– Жалейка, – отозвался на том же языке курьер и тут же спросил: – Как Вебер?

Человек помолчал. Потом сказал:

– Вебер у них. В особом отделе. Ждет результатов проверки.

– Передай это ему, – сказал ему Гюнтер и протянул сумку.

Человек взял сумку, взвесил на руке.

– Что в ней?

– Не твое дело. Передашь – получишь деньги. Вторую половину. Первая в сумке.

– А если его уже раскололи? Если он уже заговорил?

– Не раскололи, – твердо сказал Гюнтер. – Учти, Папаша своих не бросает. И платит. Передашь – получишь. Не передашь – мы найдем тебя. И заплатим по-другому.

Человек молчал. Потом кивнул:

– Передам. Ждите.

Он исчез в лазу так же бесшумно, как появился. Курьер остался один. Он должен был выждать, покуда связной отойдет как можно дальше. Вернется тот или нет, Гюнтера не волновало. В сумке, которую он ему отдал, не было пакета для Жукова.

Если связной работает на русскую контрразведку, ее ждет разочарование, а пакет будет передан адресату совершенно другим путем, о котором даже Веберу ничего не известно. Таков был план, разработанный лично группенфюрером.

Курьер переоделся, выбрался из сарая, подошел к самолету. Замаскированный «Шторьх» все так же стоял на поляне, чернее на сером фоне рассвета. Машину придется уничтожить – так приказал Мюллер. Никаких следов не должно остаться, никаких улик.

Гюнтер положил в кабину мешок с прежней одеждой, достал из кармана гранату, выдернул чеку, закинул следом, туда, где стояли несколько канистр с бензином. Рванул к лесу, не оглядываясь.

Взрыв грохнул, когда он уже скрылся в чаще. Пламя взметнулось над деревьями, осветив поляну багровым светом. Теперь – пешком к линии фронта. Оставалось надеяться, что человек в штабе русских встретит его раньше, чем партизаны или полковые разведчики.

Передовая, наблюдательный пункт 13-й армии, восточнее Минска. 12 августа 1941 года.

Ночь еще не отпустила землю, когда я с небольшой группой охраны и адъютантом добрался до КП Филатова. Машины оставили в лесу, дальше шли пешком. Дорога к передовой была битой-перебитой, даже «ГАЗ-61» и «Додикам» не проехать.

Командарм встретил меня у входа в блиндаж, вырытого в склоне холма. Он и сам не так давно вернулся и было видно, что хлопот у него и без меня полно, но виду не подал, гостеприимно показал рукой на вход.

– Георгий Константинович, – козырнул он. – Рад видеть. Располагайтесь, пока тихо.

– Спасибо, Петр Михайлович.

Я шагнул внутрь. Охрана осталась снаружи, рассредоточившись по укрытиям. Блиндаж был тесным, наскоро оборудованным, но все необходимое имелось. Карта на столе, телефоны, рация в углу. Я подошел к смотровой щели, откинул плащ-палатку, которой она была завешена.

Всмотрелся туда, где были немецкие позиции. Там мирно поднимались дымки. Видать, их полевая кухня готовила завтрак. Это хорошо, значит, не ждут они сегодня нашего наступления. Ну что ж, подкрепиться мы им не дадим.

– Доложите обстановку, – сказал я, не оборачиваясь.

– Согласно вашему приказу, – заговорил Филатов, – 13-я армия находится в полной боевой готовности.

Я кивнул, подошел к телефону, снял трубку.

– Начальника штаба фронта, – произнес я, когда откликнулся связист в главном штабе. Через минуту в наушнике раздался голос Маландина:

– Слушаю, Георгий Константинович.

– Герман Капитонович, у вас все готово?

– Так точно. Армии и мехкорпуса на исходных позициях. Артиллерия готова, снаряды подвезены.16-я армия развернулась на северном фланге. 4-я на Березине начала активные действия еще вчера вечером. В результате Клейст, по данным разведки, подтягивает резервы к нему, а не к Минску.

– Хорошо. Авиация?

– Копец поднял разведчиков на рассвете. Немецкие аэродромы прикрыты, но наши готовы к удару. Первая волна – в пять ноль ноль, как и планировали.

– Хорошо. Начинаем по плану.

– Есть.

Я положил трубку и посмотрел на часы. До начала артподготовки оставалось двадцать минут. Можно было еще чайку испить. Беспокоить хозяина я не стал. Кивнул Сироткину. Тот налил мне горячего из термоса. Опорожнив пару стаканчиков, я сказал командарму.

– Петр Михайлович, пойдемте к наблюдателям. Хочу взглянуть на поле боя.

Мы вышли из блиндажа. Розовеющий восток разгонял ночную мглу. Ветер тянул с запада, донося запах гари, сырости и еще чего-то горьковатого. Неужто у фрицовских поваров пригорела каша?

Наблюдательный пункт был оборудован в ста метрах от блиндажа, на возвышенности, откуда открывался вид на немецкие позиции. Землянка, прикрытая бревнами и дерном, с узкой щелью для наблюдения. Я подошел к стереотрубе, навел на запад.

В сером предрассветном свете угадывались линии немецких траншей, колючая проволока, редкие доты. Там, за ними, стояли танки Гёпнера. Там ждали приказа немецкие дивизии. Они не знали, что через несколько минут на них обрушится вся мощь Западного фронта.

– Товарищ командующий, – обратился ко мне Филатов, осмотрев на часы. – Разрешите артиллеристам дать команду приготовиться?

– Давайте.

Командующий 13-й армией подошел к полевому телефону. Я снова прильнул к стереотрубе. Стрелки часов ползли к пяти. В 4:55 над головой загудели моторы. Наши бомбардировщики шли на запад ровными рядами, тяжело, неотвратимо.

– Пошли, родимые, – сказал я.

В 5:00 небо над немецкими позициями взорвалось огнем. Первые бомбы легли на передний край, потом на вторую линию, на артиллерийские позиции, на штабы. Земля заходила ходуном.

Я смотрел в стереотрубу, как взлетают в воздух бревна перекрытий, как мечутся фигурки в серо-зеленых мундирах. Вот вам и завтрак, фрицы, нахлебаетесь вы сегодня русского свинцового гороха.

– Артиллерия, по позициям немецко-фашистских захватчиков беглым огонь! – скомандовал Филатов в трубку.

Ударили наши пушки. Сотни стволов – от дивизионных пушек до тяжелых гаубиц – обрушили огонь на немецкие позиции. Били прицельно, по квадратам, которые разведка изучала ни один день. Лупили так, что земля дрожала под ногами.

Я смотрел, не отрываясь. В дыму и пламени угадывались разрывы, вспышки, столбы земли. Немецкие траншеи перестали существовать. Доты превращались в воронки. Артиллерийские батареи замолкали одна за другой.

– Что Фекленко? – спросил я.

– Ждет сигнала, – ответил начальник штаба 13-й армии. – Как только замолкнут наши орудия – начнет атаку.

Я кивнул. Артподготовка длилась сорок минут. Это были сорок минут ада, который мы обрушили на головы немцев. За это время они могли потерять все, артиллерию, связь, управление. Если мы хорошо организовали артподготовку.

В 5:40 пушки замолчали. Тишина наступила внезапно, оглушительно. Только ветер шуршал листвой, где-то далеко потрескивало горящее дерево, да изредка погромыхивало там, где еще рвались снаряды на вражеских складах.

– Сигнал! – крикнул Филатов.

В небо взмыли три красные ракеты. И в ту же секунду земля снова дрогнула, но теперь это были танки, которые двинулись на прорыв. Это 19-й мехкорпус пошел вперед. Тридцатьчетверки, КВ, легкие БТ – десятки машин вырвались из леса.

На ходу они разворачиваясь в боевую линию. За ними, пригибаясь, бежала пехота. Они шли через нейтральную полосу, через минные поля, где саперы уже проделали проходы, под прикрытием дыма и пыли – к немецким траншеям.

Я смотрел в стереотрубу, как наши танки врезаются в немецкую оборону. Первая линия пала сразу – там некому было стрелять. Вторая – продержалась минут десять, пока танки не обошли ее с флангов. Третья – пыталась организовать сопротивление, но наши зашли ей в тыл.

– Фекленко докладывает, что фронт прорван. – доложил командующий 13-й армией.

– Передайте, чтобы не останавливались, развивали успех. И сообщите Лукину, пусть вводит свою армию в прорыв.

– Есть!

Я опустил бинокль. На запад, насколько хватало глаз, тянулись дымные шлейфы от горящих немецких машин. Наши танки уходили в глубину обороны, на соединение с другими армиями, выдавливающими фрицев с занятых ими позиций.

– Товарищ командующий, – сказал протянул трубку. – Штаб фронта.

Я взял трубку:

– Слушаю.

– Георгий Константинович, – голос Маландина звучал взволнованно, но сдержанно. – Лукин ввел 16-ю армию в прорыв. Голубев и Кузнецов вышли из лесов и бьют по тылам Клейста. Коробков отвлекает его основные силы на Березине. Копец докладывает, что авиация противника подавлена, господство в воздухе наше. В Минске уже почувствовали. Полковник Миронов передал, что готовы ударить в тыл немцам на любом участке.

– Хорошо, – сказал я. – Передайте Мехлису, пусть отдаст приказ на ввод десантников Жадова и ополченцев Пронина в город, при поддержке Миронова, коль уж гарнизон с подпольщиками рвутся в бой.

Штаб 3-й танковой группы, севернее Минска. 11 августа 1941 года.

Генерал-полковник Герман Гот стоял у карты, вцепившись пальцами в край стола. Его штабной автобус, замаскированный в лесу, ходил ходуном от разрывов, которые обрушились на позиции его дивизий сорок минут назад.

Сначала авиация. Русские самолеты – жалящий рой машин – накрыли его аэродромы, артиллерийские позиции, штабы. Потом в дело вступила артиллерия. Били из стволов, которые, по всем данным, должны были быть пусты. У русских не могло быть столько снарядов.

– Господин генерал-полковник, – обратился к нему начальник штаба, полковник фон дер Хейде. – Из 20-й танковой дивизии успели сообщить, что ее позиции на восточном фланге прорваны. Русские танки в глубине нашей обороны. Связь с дивизией прервана.

Гот не ответил. Он смотрел на карту, где еще вчера все было стабильно. Жуков сидел в обороне, его армии были обескровлены, резервы исчерпаны. Так докладывала разведка. Так считали в Берлине. А сегодня утром русские ударили, черт бы их побрал.

– 12-я танковая? – спросил он, не поднимая глаз.

– Их оборона тоже прорвана. Командир дивизии просит разрешения на отход.

– На отход? – не поверил своим ушам генерал-полковник. – Куда они собираются отходить? Если мы отойдем, Минск останется без прикрытия с севера. А если Минск падет…

Он не договорил. Минск. Город, который они не могли взять уже месяц, висевший у них на шее, как гиря. И теперь, когда русские ударили с востока, этот город мог стать ловушкой. Да почему – мог, уже стал.

– Связь с Клейстом? – спросил Гот.

– Прервана. По последним данным, русские вышли из Пинских лесов и бьют по его тылам. Он тоже атакован – на Березине, с фронта и с тыла.

Генерал-полковник выпрямился, подошел к окну. Там, на востоке, полыхало зарево. Горели его танки. Горели склады, машины, леса. Русские не просто атаковали – они прорывали оборону по всему фронту. И у него не было резервов, чтобы заткнуть дыру.

– Фон дер Хейде, – сказал он тихо. – Свяжитесь с Гёпнером. Спросите, что у него. И с Клейстом. Мне нужно знать, есть ли у них резервы, чтобы поддержать нас.

– Слушаюсь.

Начальник штаба вышел. Гот остался один. Он снова подошел к карте, глядя на красные стрелы, которые пробивали его оборону на десятки километров. Опять это Жуков. Генерал, которого когда-то списали со счетов, считая больным, сломленным, вдруг нанес новый удар.

Генерал-поковник вспомнил Гудериана. Тот предупреждал, что Жуков опасен. Однако в Берлине не слушали. Гудериан был побежден, унижен, отправлен в отставку. А теперь Гот сам стоял перед выбором, держаться и потерять армию или отходить и бросить Минск.

Телефон зазвонил резко, требовательно. Генерал-полковник снял трубку.

– Господин генерал-полковник, – заквакал в наушнике голос фон дер Хейде, – удалось установить связь с Гёпнером. Его тоже атаковали. Гёпнер просит подкреплений. У него самого нет резервов.

– А Клейст?

– Клейст отходит. Его тылы разгромлены, русские партизаны перекрыли дороги. Он не может поддержать нас.

Гот медленно положил трубку. Отходить. Значит, отходить. Бросить Минск, бросить позиции, бросить все, что они завоевали за месяц. А что потом? Откатываться назад в Прибалтику или на Украину? В Берлине не поймут и не простят.

– Фон дер Хейде! – крикнул он. – Общий отход на запад. 20-й и 12-й танковым дивизиям прикрывать отход. Бросить тяжелую технику, спасать людей.

– Слушаюсь.

Начальник штаба вышел. Генерал-полковник еще раз взглянул на карту. На востоке, русские танки уже выходили к Минску. В городе, который они не могли взять месяц назад, их встретят с цветами, а не пулями, как встречали солдат великого Рейха.

– Жуков, – сказал он вслух. – Вы выиграли этот бой.

Он снял с вешалки фуражку, надел, вышел из автобуса. Небо было затянуто дымом. Там горели его танки и умирали его солдаты. А он, Гот, отступал, как отступал Гудериан, а еще раньше Клейст. Как отступали все, кто вставал на пути этого русского генерала.

– Уходим! – крикнул генерал-полковник своему начальнику штаба.

Машина ждала у опушки. Фон дер Хейде сел впереди, а Гот забрался на заднее сиденье, бросил взгляд на восток, где уже занималось зарево пожарищ, в котором сгорала мощь германской армии. Таков был рассвет дня, навсегда изменившего ход этой компании. Если не всей войны.

– Поехали, – сказал он шоферу. – На запад. Быстрее…

Водитель не успел ответить. Рванув с места, он тут же был вынужден притормозить. Дорога впереди была перекрыта.