Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 192 (всего у книги 343 страниц)

Глава 20

Мы с Шаповаловым вышли из ординаторской в гулкий коридор. Утреннее солнце заливало выцветший линолеум и казенные больничные стены теплым светом, создавая обманчивое, совершенно неуместное ощущение спокойствия.

– Так, на сегодня у нас три плановых, – Шаповалов листал расписание на своем планшете, на ходу отдавая распоряжения. – Желчный пузырь у Попова, паховая грыжа у меня и аппендицит у Зубова. Разумовский, ты сегодня идешь со мной на грыжу.

Паховая грыжа.

Азбука хирургии, первая операция, которую доверяют интернам. После диагностической акробатики со спасением Муромцева и высоковольтной операции у барона фон Штальберга это было все равно что попросить шеф-повара после победы в мировом конкурсе пойти чистить картошку.

Хотя… работа есть работа. И оттачивать базовые навыки никогда не бывает лишним.

– Игорь Степанович! Илья!

К нам быстрым, пружинистым шагом приближался Артем, и на его лице играла довольная, широкая улыбка.

– Отличные новости! Только что от Кобрук! Она разрешила Илье ассистировать на ревизии со спайками!

Шаповалов нахмурился, его хорошее настроение мгновенно улетучилось.

– Это еще с какой стати? Я не в курсе был. Когда она успела принять такое решение?

– Буквально недавно, – Артем сиял, не замечая его недовольства. – Я ей объяснил, что немного переживаю за эту операцию, – быстро затараторил Артем, – сказал, что Некрасов хирург старой школы, а пациент сложный, и что для подстраховки было бы идеально, если бы рядом был специалист с таким нестандартным мышлением, как у Ильи. В общем, надавил на безопасность пациента. Сработало!

При упоминании фамилии «Некрасов» лицо Шаповалова заметно смягчилось. Раздражение уступило место чему-то похожему на облегчение.

– А, у Владимира Семеновича? Ну, тогда это другое дело. Наверное, оно и к лучшему. Лучше пусть ты ему ассистируешь, чем кто-то. другой… Старик терпеть не может… э-эм… никого…

Интересная реакция.

– Склочный! Определенно склочный! – тут же отозвался у меня в голове Фырк, который, видимо, проснулся от запаха интриги. – Я его помню еще с тех времен, когда он молодым адептом был. Уже тогда был тот еще фрукт! Вечно всем недовольный, язвительный и уверенный, что только он один знает, как правильно лечить!

– А Анна Витальевна здесь, да? – раздался за нашими спинами нарочито громкий, идеально поставленный голос.

Мы обернулись.

В трех шагах, прислонившись к стене, стоял Виктор Крылов. Он явно не просто проходил мимо. Он стоял за углом. Подслушивал.

Видимо ждал удобного момента, чтобы нанести свой удар. На его холеном лице было написано самое невинное выражение, но внимательные глаза внимательно следили за нашей реакцией.

– Да, а что? – искренне удивился Артем.

– Отлично! Как раз хотел с ней переговорить! – Крылов картинно оттолкнулся от стены и демонстративно развернулся в сторону административного крыла. – А то меня тут, кажется, не совсем правильно поняли. Нужно с госпожой главврачом лично обсудить вопрос распределения моих профессиональных обязанностей. Думаю, она найдет мне более подходящее применение.

Шаповалов побагровел. Это был не просто донос. Это была публичная пощечина.

– Иди-иди, стукачок! – проворчал он вслед удаляющемуся Крылову. – Еще командовать он тут будет в моем отделении!

Это не просто жалоба. Это демонстрация силы.

Он показывает Шаповалову и мне, что у него есть прямой доступ к верховной власти, в обход заведующего. Классический ход для подрыва авторитета руководителя. Когда Крылов скрылся за поворотом, Шаповалов с силой сплюнул прямо на безупречно чистый больничный пол.

– Терпеть не могу таких. Сидел бы в своем Владимире, так нет же – приперся следить!

– О, драма! – радостно прокомментировал у меня в голове Фырк. – Шпионские страсти! Интриги! Заговоры! Прямо как в сериале, который медсестры в ночной ординаторской смотрят! Сейчас начнется самое интересное!

– Ладно, пойдем готовиться, – махнул рукой Артем, прерывая неприятный разговор. – Операция у Некрасова через полчаса начинается.

* * *

Славик Муравьев практически бежал по больничному коридору, прижимая к груди толстую, потрепанную папку с историей болезни, как самое ценное сокровище.

Электронные карты в их больнице ввели всего пару лет назад, и вся старая, самая важная информация – о хронических болезнях, аллергиях, перенесенных операциях – хранилась только здесь, в этих исписанных от руки бумажных талмудах.

Пациентка Вихлева, сорок два года, жалобы на тупые, ноющие боли в правом подребер-ье. Это был не просто случай. Это был его билет. Билет в другую жизнь.

Это был его билет. Билет в другую жизнь.

«Спокойно, Слава, спокойно,» – уговаривал он сам себя, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – «Это твой шанс. Единственный шанс вырваться из этого терапевтического болота, получить уважение, нормальные деньги, перестать слушать упреки жены. Не подведи. Не смей подвести.»

Он добежал до пятьсот седьмой палаты, уже на ходу придумывая вопросы, которые задаст пациентке.

– Слава! Не торопись ты так, загонишь себя!

У палаты его догнал Семен Величко, двигавшийся своей обычной, неторопливой походкой.

– Некогда разговаривать! – отмахнулся Славик, уже листая историю болезни. – Мне нужно первым поставить диагноз!

– Не дури, – Пончик с легким укором покачал головой. – Тут не скорость важна, а точность. Шаповалов ошибок не прощает. Он скорее оценит вдумчивый, пусть и медленный, анализ, чем быструю, но поверхностную догадку.

– Ты… ты будешь соревноваться? – напряженно спросил Славик, видя в нем главного конкурента.

– Не-а, – Пончик лениво зевнул. – Я не хочу играть в эти его игры, я хочу быть просто хорошим лекарем. Но и помогать тоже не буду – честная игра, как сказал шеф. Так что удачи.

Славик с облегчением кивнул. Одним сильным конкурентом меньше. Не теряя больше ни секунды, он шагнул в палату номер пятьсот семь.

Пациентка Вихлева, лежала на кровати, прижимая руку к правому боку. Остальные «конкурсанты» – Борисова, Фролов и Величко вошли следом и рассредоточились по палате, создавая гнетущую атмосферу публичного экзамена.

Славик, чувствуя на себе их взгляды, как десятки невидимых иголок, подошел к кровати, стараясь выглядеть максимально профессионально.

«Так, Слава, соберись, – мысленно командовал он сам себе, доставая из кармана фонендоскоп. – Это твой единственный шанс. Забудь про них. Есть только ты и пациентка. Слушай внимательно, задавай правильные вопросы. Не упусти ни одной детали.»

Пока он, преодолевая внутреннюю дрожь, задавал первые вопросы – «Как давно начались боли? Какой характер? Куда отдает?» – Алина Борисова, как самая пронырливая и наглая из всей троицы, первой подошла к столику у окна и схватила толстую историю болезни.

Славик краем глаза заметил, как она с нарочито деловым видом начала листать страницы. Ему было не до нее. Он был полностью поглощен своим осмотром: пальпация живота, перкуссия, аускультация…

Он слышал лишь тихий, едва уловимый шелест бумаги, но списал его на то, что она просто делает пометки в своем блокноте.

Ему было некогда отвлекаться. Борисова, закончив со своими делами, как ни в чем не бывало, положила историю болезни на место и, смерив Славика коротким, презрительным взглядом, вышла из палаты

За ней, так ничего и не поняв, потянулись Величко и Фролов.

Славик закончил осмотр.

«Так, анамнез собран, – с удовлетворением подумал он. – Картина более-менее ясна. Классический холецистит. Сейчас посмотрю анализы и УЗИ, и все окончательно сложится.»

Он подошел к столу и взял в руки историю болезни.

Выйдя из палаты, Славик прижался к прохладной стене коридора и руками открыл историю болезни. Он пропустил анамнез, биографические данные, сразу перейдя к самому главному – к обследованиям.

Вот оно! Вклеенный в карту лист с заключением УЗИ. Он впился в него глазами. «Желчный пузырь увеличен… стенки утолщены до 7 мм… в просвете множественные гиперэхогенные включения…»

«Есть! – мысленно, почти беззвучно, взвыл он от восторга. – Вот они! Доказательства! Множественные конкременты! Камни! Острый калькулезный холецистит! Я сделал это! У меня на руках все, что нужно!»

Он еще не успел дочитать заключение до конца, как рядом раздался язвительный голос.

– Ну что, терапевт, разгадал наш хирургический ребус?

Он поднял голову. Перед ним, с пластиковой кружкой дымящегося кофе в руке, стояла Алина Борисова. За ее спиной, как тень, маячил Фролов.

– Разгадал, – буркнул Славик, инстинктивно прижимая папку к груди, словно защищая драгоценную добычу.

– Да неужели? – она сделала глоток. – И что же там, по-твоему? Несварение?

– Не твое дело!

– Ой, какие мы гордые! – Борисова сделала шаг ближе, и в этот момент «случайно» споткнулась, качнувшись вперед. – Максим, не толкайся, идиот!

Фролов, стоявший в полуметре от нее, в искреннем недоумении выпучил глаза. Он ее и пальцем не трогал.

Кофе полетел прямо на Славика.

Реакция, выработанная годами работы на скорой, где все происходит мгновенно, спасла его. Он инстинктивно, на долю секунды опережая летящую жидкость, рванул папку в сторону.

Горячий, липкий напиток плеснул ему на халат и на пол, но история болезни осталась абсолютно чистой.

– Ой, какая удача, что не на документы! – разочарованно, но тут же маскируя это под облегчение, выдохнула Борисова.

Ага! Вот он, твой план!

Хотела испортить ключевой документ! Но я оказался быстрее! Я разгадал твою примитивную, топорную уловку! Не вышло! Я тебя сделал!

Славик почувствовал прилив гордости. Он не просто поставил диагноз. Он защитил его. Он переиграл самого опасного конкурента.

– Ничего страшного, Алина, – сказал он с максимально снисходительной улыбкой. – С кем не бывает.

Он с победным видом обошел их и направился в ординаторскую, крепко прижимая к груди спасенные им доказательства.

* * *

Мы с Артемом двинулись по коридору к операционному блоку. Я достал свой планшет и открыл электронную карту пациента, которого нам предстояло вести.

– Олег Петрович Сидоров, тридцать пять лет, – читал я вслух основные данные, вводя в курс дела и себя, и Артема. – Диагноз при поступлении: инородное тело брюшной полости, инкапсулированный осколок.

– Да, интересный случай, – кивнул Артем, заглядывая мне через плечо. – Я утром его карту листал. Интересный случай. Лет десять назад – тяжелое ДТП. Рваная рана живота, зашивали в нашей же больнице. Тогда думали, что просто рану ушили, а оказалось…

– А оказалось, что в рану попал осколок автомобильного стекла, – сказал я, кивая и разглядывая КТ-снимки. – Он не рентгеноконтрастный, поэтому на том старом рентгене его и не увидели. Это не ошибка, это просто технические ограничения того времени.

Я пролистал историю дальше.

Классическая картина. Организм – идеальная машина. Не можешь избавиться от чужеродного объекта – изолируй.

Он инкапсулировал этот кусок стекла, окружил его плотной фиброзной капсулой, как в тюрьму посадил. И десять лет человек жил спокойно, даже не подозревая о бомбе замедленного действия внутри себя.

А теперь, по какой-то причине, эта капсула воспалилась, дала о себе знать.

– План операции стандартный, – продолжил Артем, уверенный в исходе. – Лапароскопия, находим капсулу, аккуратно ее вылущиваем, проверяем кишечник на герметичность, зашиваем. Для такого опытного хирурга, как Некрасов, – раз плюнуть.

Для Некрасова, может, и раз плюнуть, но что-то мне подсказывает, что легкой прогулки сегодня не будет. В хирургии не бывает «простых» случаев. Бывают только недообследованные пациенты и самоуверенные хирурги.

– Твоя паранойя не на пустом месте! – тут же поддержал меня Фырк, который, как всегда все и обо всех знал. – С Некрасовым никогда ничего просто не бывает! Я помню, как он однажды аппендицит удалял – так чуть пол кишечника не отрезал заодно! Еле спасли бедолагу!

В предоперационной нас встретил сам Владимир Семенович Некрасов.

Мужчина лет шестидесяти пяти, высокий, сухой, седой, с прямой, почти военной выправкой. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на нас из-под густых, насупленных бровей.

Взгляд у него был оценивающий, недовольный, как у генерала, инспектирующего нерадивых новобранцев.

– Так, – он окинул нас коротким, рубящим взглядом. – Анестезиолог Воронов, хорошо. А это кто?

Его вопрос, прямой и лишенный всякой вежливости, был адресован Артему, но взгляд был направлен на меня.

– Подмастерье Разумовский, – представился я сам, спокойно выдерживая его тяжелый взгляд. – Буду ассистировать и управлять лапароскопом.

– Подмастерье? – Некрасов скривился так, будто проглотил что-то кислое. – В мое время подмастерьев и близко к операционной не подпускали! Сначала три года учись узлы вязать и швы накладывать на свиных ногах!

Началось. Классический синдром старого хирурга. Все, что было «в его время» – хорошо, все новое – от лукавого.

– Сейчас немного другие времена, Владимир Семенович, – дипломатично заметил Артем, пытаясь сгладить острые углы.

– Вот именно что другие! – Некрасов повысил голос, и в нем зазвенел металл. – Раньше хирургия была искусством! Таинством! Мы руками все делали, на ощупь! Мы пропускали свою «Искру» через кончики пальцев, чувствовали каждый сосуд, каждую спайку, каждую аномалию! А теперь что? Камеры, мониторы, кнопочки! Вы больше не чувствуете пациента, вы смотрите на него через стекляшку, как на картинку! Скоро роботы за вас оперировать будут, а вы будете сидеть и кофе пить!

Он повернулся ко мне, и его глаза впились в меня, как два буравчика.

– Запомни, юноша. Настоящий хирург должен чувствовать ткани. Видеть не глазами, а кончиками пальцев! Вот я за свою жизнь провел больше пяти тысяч операций. И большинство из них – без всяких ваших новомодных примочек!

Искусство? Может быть.

Но с огромным процентом послеоперационных осложнений, о которых он тактично умалчивает. Технологии – это не замена рукам, а их многократное усиление. Но этому старому вояке этого уже не объяснить.

– Ага, и какой процент осложнений и летальности у тебя был, гений⁈ – ехидно прокомментировал у меня в голове Фырк. – Старый пень! Прогресс для него – личное оскорбление!

Фырк был прав. Операция предстояла не из легких.

* * *

Славик вошел в кабинет Шаповалова, чувствуя себя победителем. Он переиграл ее. Он защитил свой диагноз. Теперь оставалось только блестяще его доложить.

– Игорь Степанович, я готов.

– Слушаю, Муравьев.

– На основании жалоб пациентки, данных объективного осмотра и, самое главное, заключения УЗИ, – он с нажимом произнес последние слова, – я ставлю диагноз «Острый калькулезный холецистит».

– Хорошо, Муравьев. Диагноз принят, – Шаповалов кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. – Ваша тактика лечения?

– Пациентку необходимо готовить к экстренной лапароскопической холецистэктомии, – уверенно, как по учебнику, отчеканил Славик. – А для предоперационной подготовки – немедленно начать стандартную антибиотикотерапию. Я бы назначил Цефтриаксон, два грамма внутривенно.

Шаповалов медленно поднял на него тяжелый, ничего не выражающий взгляд. В кабинете повисла пауза, такая густая и неприятная, что у Славика засосало под ложечкой.

– Игорь Степанович, позвольте уточнить, – раздался из угла спокойный, ледяной голос Алины Борисовой. – Ординатор Муравьев, видимо, в спешке, не очень внимательно изучил анамнез пациентки.

Славик в недоумении уставился на нее. Какой еще анамнез? Он все прочитал! Там ничего такого не было!

– У пациентки, – продолжила Борисова с убийственным спокойствием, – тяжелая аллергическая реакция на все антибиотики цефалоспоринового ряда в анамнезе.

Шаповалов молча открыл лежавшую перед ним историю болезни. Ту самую, которую Славик так бережно охранял. Он открыл ее на первой странице, где собирается анамнез. Верхний лист, с общими данными, был как будто немного толще обычного.

Шаповалов легко, одним движением ногтя, подцепил уголок и расцепил две страницы, которые были почти незаметно склеены по краям капелькой какого-то клейкого вещества.

Под ним, на основной странице анамнеза, красовалась огромная, жирная, написанная красным фломастером надпись, обведенная в рамку:

«АЛЛЕРГИЯ! ЦЕФАЛОСПОРИНЫ! АНАФИЛАКТИЧЕСКИЙ ШОК В АНАМНЕЗЕ!»

– Куда вы смотрели, Муравьев⁈ – голос Шаповалова был тихим, но от этого еще более страшным.

Славик смотрел на эту надпись и понимал все. Склеенные страницы… Она не вырвала лист. Она его приклеила. А «кофейная атака»… это был просто гениальный отвлекающий маневр. Спектакль, разыгранный для того, чтобы он, спасая главную улику – УЗИ, не заметил подвоха на первой странице. Чтобы он был так уверен в своей победе, что даже не стал перепроверять анамнез…

Он побелел, как полотно.

Шаповалов с ледяным спокойствием закрыл папку.

– Муравьев. Диагноз вы поставили верно. Но из-за вашей… невнимательности… вы бы убили пациента еще до операции. Вы проиграли.

Глава 21

Операционная номер три встретила нас привычным стерильным запахом. Пациент уже лежал на столе, окутанный зелеными простынями.

Артем, закончивший свои приготовления, коротко кивнул мне – можно начинать. Некрасов, уже в халате и перчатках, занял свое законное место у стола.

Я встал за лапароскопическую стойку, взяв в руки джойстик управления камерой. Это была моя территория. Я был его глазами.

Артем занял свою позицию у изголовья, напротив.

– Скальпель! – скомандовал Некрасов, и его голос, резкий и властный, нарушил тишину.

Сестра молниеносно подала инструмент.

Три небольших, но глубоких разреза для троакаров. Ввели камеру, инсуффлировали газ в брюшную полость, создавая рабочее пространство. На большом мониторе над столом тут же появилось увеличенное, четкое изображение внутреннего мира пациента.

– Вот она, красавица! – Некрасов с удовлетворением указал кончиком инструмента на плотное, округлое образование размером с грецкий орех, которое было плотно припаяно к стенке тонкой кишки. – Десять лет сидела, никого не трогала, а теперь, видите ли, решила побеспокоить пациента. Сейчас мы ее приговорим…

Он взял в руки электрокоагулятор и решительно начал отделять капсулу от окружающих тканей. Его движения были уверенными, отточенными годами, даже грубоватыми.

Он работал не с тканью, а против нее. Вместо того чтобы идти по естественным фасциальным слоям, аккуратно их разделяя, он рвал и прижигал. Он полагался на грубую силу и коагулятор, оставляя за собой ненужный термальный ожог и обугленные края.

В моем прошлом мире такая техника считалась бы варварской. Да, это было быстро. Но какой ценой?

Больше послеоперационной боли, дольше заживление, выше риск образования спаек. Но для него, видимо, скорость и «чистая работа», без капли крови, были важнее ювелирной точности.

– Ого, как он ее дерет! Прямо как Тузик грелку! – прокомментировал у меня в голове Фырк. – Не хирург, а мясник какой-то! Двуногий, ты бы это сделал в сто раз аккуратнее!

Управляя камерой, я был его глазами, его микроскопом, его системой наведения.

Я плавно вел объектив, держал инструмент хирурга в идеальном фокусе, увеличивал изображение в нужные моменты, давая ему картинку такого качества, о которой он в свои годы мог только мечтать. И я видел то, чего не замечал он, увлеченный своей грубой, силовой работой.

В том месте, где он особенно усердно работал коагулятором, выжигая спайки, стенка тонкой кишки, прилежащая к капсуле, начала менять цвет. Здоровая, розовая, эластичная ткань на моих глазах побелела, сморщилась, стала похожа на вареный белок. Термический ожог четвертой степени. Коагуляционный некроз.

Еще одно неосторожное прикосновение раскаленным инструментом – и тонкая, как папиросная бумага, стенка просто расползется. Перфорация. Каловый перитонит.

Сепсис.

Смерть.

– Стоп! Он же сейчас прожжет кишку насквозь! – панически взвизгнул у меня в голове Фырк. – Двуногий останови его!

– Владимир Семенович, стоп! – громко и четко сказал я, и мой голос в тишине операционной прозвучал как выстрел. – Остановитесь, пожалуйста!

Некрасов замер с занесенным инструментом. Он медленно, с недоумением, повернул голову в мою сторону.

– Что?

– Вы слишком близко к стенке кишки. Посмотрите на монитор, – я джойстиком мгновенно увеличил изображение в десятки раз, выводя проблемный участок на весь экран. – Видите эту белую зону? Это термический некроз. Еще одно движение – и будет перфорация!

В операционной повисла такая густая, звенящая тишина, что стало слышно, как гудит вентиляция. Даже Артем оторвался от своих мониторов и с тревогой уставился на экран.

– Молчать, ассистент! – рявкнул Некрасов, и его лицо под маской начало наливаться багровым цветом. – Ты меня учить собрался мальчишка? Я лучше знаю, что делаю! Я провел тысячу таких операций, когда ты еще под стол пешком ходил! Здесь все чисто!

Чисто, как же. Классическая защитная реакция хирурга старой школы. Отрицание очевидного. Гордыня, которая убивает пациентов. Упертый старик.

– Нет, не чисто! – я не отступил. – Сестра, направьте дополнительный свет на монитор!

Не дожидаясь ничьего разрешения, я сам направил камеру так, чтобы белое, безжизненное пятно на кишке стало видно с максимальной, ужасающей четкостью.

– Смотрите! Вот! Видите это белое пятно⁈ Это мертвая, сваренная ткань! Если вы продолжите в том же духе, мы получим перфорацию кишки и гнойный перитонит! Нужно немедленно изменить тактику! Нужно перейти на холодную препаровку!

– Молодец, двуногий! Не дай этому старому маразматику угробить пациента! – азартно подбадривал Фырк.

Некрасов побагровел. Я видел, как в его глазах за стеклами очков полыхнула первобытная, животная ярость. Ярость свергнутого короля в своей собственной операционной. Ярость которая не давала ему признать очевидное. Но прежде чем он успел взорваться потоком ругани, дверь в операционную тихо скрипнула и приоткрылась.

– Как продвигается операция, коллеги?

В дверном проеме, с вежливой улыбкой на лице, стояла главврач Анна Витальевна Кобрук.

* * *

Славик еще не успел выйти из ординаторской.

Он стоял посреди комнаты, чувствуя горький вкус поражения на языке. Все кончено.

Он провалился. Снова возвращаться в терапию, к этим бесконечным бумажкам, к упрекам жены… Шанс был, и он его бездарно упустил.

Но дверь с резким скрипом распахнулась.

В ординаторскую, даже не постучав, вошли двое: сам Игнат Семенович Киселев – заведующий всей хирургией – и следом за ним Виктор Крылов. У последнего на лице играла довольная, плохо скрываемая улыбка.

– Так, Шаповалов! – Киселев даже не поздоровался, обращаясь к заведующему, который как раз вернулся в кабинет. – Есть новое распоряжение от Анны Витальевны. Ситуация изменилась.

– Какая еще, к черту, ситуация? – нахмурился Шаповалов, чувствуя неладное.

– Твои ординаторы – Борисова, Величко и Фролов – в полном составе идут на усиление в поликлинику. Немедленно.

– Что⁈ – возмущенно вскрикнула Борисова, которая тоже вернулась за своими вещами. – Но мы же хирурги! Мы вообще-то тут жизни спасаем!

– Там тоже жизни спасают, – ледяным тоном отрезал Киселев. – Вы прежде всего лекари, а лекарь должен уметь все. Это приказ главврача!

– Я уже сказал, пусть Крылов идет, – Шаповалов скрестил руки на груди. – Он же прислан на усиление!

– Целитель третьего класса Крылов имеет узкую хирургическую специализацию, – Киселев явно цитировал заранее подготовленный ответ. – Он будет гораздо полезнее здесь, в операционной. К тому же, это прямое, личное указание Анны Витальевны.

Крылов изобразил на лице легкое смущение:

– Я, конечно, готов идти куда угодно, служить общему делу, но если начальство решило, что я нужнее здесь…

Эта самодовольная ухмылка Крылова… Заранее готовые ответы Киселева…

Это не случайность. Это подстава. Крылов не смирился с утренним унижением. Он пошел жаловаться напрямую к Кобрук или Киселеву. И они решили показательно высечь Шаповалова, отомстить за его утреннюю дерзость.

– Это несправедливо! – взорвалась Борисова. – Я только что выиграла ваш конкурс! Я дала правильный диагноз!

– Конкурс отменяется, – Киселев был непреклонен. – И вынужден напомнить вам подмастерье Борисова, что вы здесь не начальник. И не советовал бы вам повышать голос. – нахмурился он, – или вы хотите проблем?

Алина слегка побледнела и помотала головой.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Киселев, – Все трое – марш в первичку. Крылов остается здесь. И Муравьев, – он кивнул в сторону ошарашенного Славика, – тоже может остаться и помогать в отделении. Раз уж все равно здесь.

Шаповалов побагровел от ярости.

– Логичнее было бы терапевта отправить в первичку, а не моих лучших ординаторов!

– Шаповалов! – Киселев развернулся к выходу. – Ты сам сегодня утром начал эту войну. Анна Витальевна в бешенстве. Сказала, чтоб всех твоих «хомяков» отправили в окопы первички в наказание за твое самоуправство. Раз уж Муравьев здесь, пусть хотя бы тебе поможет и реального опыта немного наберется. Он хороший лекарь. Я слышал, он очень хочет к тебе.

– Но!..

– Конец разговора! – отрезал Киселев уже из коридора. – Это ее приказ. Исполнять немедленно!

* * *

Кобрук стояла в дверях операционной, ее оценивающий взгляд скользил от напряженных лиц персонала к увеличенному изображению на мониторе. Некрасов мгновенно выпрямился, словно кадет на генеральском смотре.

– Все под полным контролем, Анна Витальевна! – громко, почти бравурно, заявил он, даже не оборачиваясь в ее сторону. – Простая, рутинная операция, почти закончили.

Ага, под контролем. Контролем твоего раздутого, убийственного эго.

– Молодежь у нас нынче нервная, паникует по пустякам, – продолжил Некрасов, демонстративно игнорируя мое предупреждение и унижая меня прямо перед лицом главврача. – Увидят белое пятнышко на мониторе и сразу кричат – караул, перфорация! А я вот сорок лет оперирую и знаю, когда есть реальная опасность, а когда нет!

Он с видом оскорбленного достоинства и непререкаемого авторитета повернулся к операционному полю.

– Сейчас я вам покажу, как надо работать по-настоящему!

– Не делай этого, старый дурак! – взвыл у меня в голове Фырк, подпрыгивая на моем плече. – Он же сейчас…

Некрасов сделал еще один проход электрокоагулятором. Движение было резким, самоуверенным и совершенно, катастрофически неправильным. Раскаленный кончик инструмента прошел точно по побелевшему, некротизированному участку.

Сначала раздался тихий, почти интимный звук – как будто кто-то аккуратно порвал лист влажной бумаги.

А потом на мониторе появилось то, чего я больше всего боялся увидеть. Из только что образовавшегося крошечного отверстия в стенке кишки начала вытекать мутная, зеленовато-коричневая, дурно пахнущая жидкость. Кишечное содержимое.

Стенка кишки, ослабленная термическим ожогом, под давлением инструмента разошлась дальше, как старая, гнилая ткань.

– Илья! – голос Артема был резким, как удар хлыста, вырывая всех из ступора. – Септический шок! Давление сто на шестьдесят… девяносто на пятьдесят… восемьдесят… Тахикардия до ста сорока!

Операционная медсестра испуганно ахнула, чуть не уронив лоток с инструментами. Некрасов застыл с коагулятором в руке, его глаза были пустыми. Кобрук, стоявшая в дверях, побледнела так, что стала похожа на собственную тень.

Вот и дооперировался.

Чистая, плановая операция за пять минут превратилась в экстренную, многочасовую борьбу с разлитым каловым перитонитом. Сепсис. Шок. И очень высокий шанс летального исхода.

* * *

Дверь захлопнулась.

Славик остался стоять посреди ординаторской в полном оцепенении, не в силах поверить в то, что только что произошло. Он провалил испытание, но выиграл войну, в которой даже не участвовал.

Когда тяжелая дверь за Киселевым захлопнулась, в ординаторской повисла такая густая, звенящая тишина, что, казалось, можно было услышать, как пылинки оседают на пол.

– Вот сука! – не сдержавшись, прошипела Борисова, и ее красивое лицо исказилось от бессильной ярости.

– Алина! – одернул ее Шаповалов, но без особого энтузиазма. Он и сам был взбешен до предела.

Славик стоял посреди комнаты, ошарашенный, оглушенный, не в силах поверить в произошедшее. Получается, его сокрушительный провал обернулся… немыслимой удачей?

Он остается в хирургии, а победители, те, кто только что смотрел на него свысока, отправляются в окопы первички? Что за?

Крылов, с невинным, почти ангельским видом, подошел к Шаповалову.

– Игорь Степанович, так когда мне приступать к своим обязанностям? И с кем я буду работать в паре?

Шаповалов медленно поднял на него тяжелый, полный презрения взгляд.

– Приступайте хоть сейчас, коллега. Идите к сестрам, они выдадут вам судно. У нас в четвертой палате лежит Зинаида Прохоровна, дама весьма требовательная. Она любит молодых и энергичных.

«В смысле – любит гонять до седьмого пота и унижать» – мгновенно расшифровал скрытый смысл Славик, вспоминая больничные байки о вредной старухе.

Крылов непонимающе моргнул.

– Игорь Степанович, кажется, вы не поняли. Я – хирург.

– О, я все прекрасно понял! – рявкнул Шаповалов, с грохотом бросая на стол толстую историю болезни. – Ты – стукач. А стукачей у нас не любят. Пациент Кадыров, палата пятьсот сорок восемь. Тяжелый послеоперационный панкреонекроз. Ваш. Лично. Докладывать мне о состоянии каждые два часа.

– А вы, – Шаповалов повернулся к своим ординаторам, – чего встали? Марш в первичку. И чтоб без разговоров!

Борисова, Величко и Фролов нехотя потянулись к выходу, как осужденные на каторгу.

– Это все ты виноват! – шипела Борисова, толкая Фролова в плечо. – Надо было спорить с Киселевым, а не сидеть засунув язык! Ты, бездарь!

– А я тут при чем? – огрызнулся тот, но в голосе его не было уверенности.

Славик смотрел им вслед и все еще не мог поверить в такой дикий, нелогичный, но такой желанный поворот судьбы. Вместо сокрушительного поражения – неожиданная, незаслуженная победа. Правда, он понимал, что она временная – ординаторы вернутся. Но пока…

– Муравьев! – окликнул его Шаповалов. – Чего стоишь, как истукан? Иди готовься к обходу со мной. Раз уж остался – будешь работать!

– Есть! – Славик вытянулся по струнке, чувствуя, как по телу разливается горячая волна восторга.

Выходя из ординаторской вслед за Шаповаловым, он услышал, как Крылов вполголоса, прикрывая трубку телефона ладонью, говорил кому-то:

– Да, все прошло по плану. Я в отделении… Да, буду докладывать как договаривались…

«Точно подстава,» – окончательно убедился Славик. – «Но кто за этим стоит? И, главное, зачем?»

* * *

Я молчал, уже просчитывая в голове следующие шаги: немедленная санация брюшной полости, ушивание дефекта, установка дренажей, массивная антибиотикотерапия… Времени на панику не было.

Некрасов замер с коагулятором в руке. Его взгляд, до этого полный самоуверенной ярости, теперь метался между изображением на мониторе и реальным операционным полем, словно он не мог поверить в то, что видит.