Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 107 (всего у книги 343 страниц)

Глава 14

Я вошел в комнату, когда все собрались. Немцы выглядели, как нашкодившие школьники в ожидании учителя. Кейтель, Риббентроп, Хайнрици и еще какие-то типы в штатском, как мне доложили – провинциальные профессора и мелкие промышленники.

Дёниц насовал их в делегацию, чтобы представить ее, как общественность новой «демократической» Германии. Как бы то ни было, все они выглядели жалко. Особенно Риббентроп в своем буржуазном костюмчике.

Я прошел к столу, сел напротив торчащих на вытяжку фрицев. Справа опустились Ватутин и Рокоссовский. Слева – Мицкевич, мой личный переводчик, Грибник и Маландин. Все в форме, при орденах. Немцы смотрели на нас, как кролики на удава.

– Господа, прошу садиться, – сказал я и офицер-переводчик перевел.

Они опустились. Строго по рангу. Сначала министр иностранных дел, за ним бывший начальник штаба ОКВ, следом все эти непонятные профессора и предприниматели, невесть зачем пристегнутые самозванным рейхспрезидентом.

– Прошу ознакомиться, господа с «Актом о безоговорочной капитуляции вооруженных сил Германии», – сказал я, и Мицкевич, переведя мои слова, раздал копии документа всем присутствующим.

Кейтель, как основной подписант со стороны фашистов, поправив монокль, взял в руки бумагу и долго читал ее, будто надеялся найти в ней хоть какую-то лазейку, которая позволила бы нацистам избежать ответственности. Акт гласил:

'1. Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени Германского Верховного Командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием, Верховному Главнокомандованию Красной Армии.

2. Германское Верховное Командование немедленно издает приказы всем немецким командующим сухопутными, морскими и воздушными силами и всем силам, находящимся под германским командованием, прекратить военные действия в 23.01 по центральноевропейскому времени 15 ноября 1941 года, остаться на своих местах, где они находятся в это время, и полностью разоружиться, передав все их оружие и военное имущество командующим армий Красной Армии СССР или другим офицерам, выделенным представителями Ставки Верховного Командования Красной Армии, не разрушать и не причинять никаких повреждений пароходам, судам и самолетам, их двигателям, корпусам и оборудованию, а также машинам, вооружению, аппаратам и всем вообще военно-техническим средствам ведения войны.

3. Германское Верховное Командование немедленно выделит соответствующих командиров и обеспечит выполнение всех дальнейших приказов, изданных Верховным Главнокомандованием Красной Армии.

4. Этот акт не будет являться препятствием к замене его другим генеральным документом о капитуляции, применимым к Германии и германским вооруженным силам в целом.

5. В случае если немецкое Верховное Командование или какие-либо вооруженные силы, находящиеся под его командованием, не будут действовать в соответствии с этим актом о капитуляции, Верховное Командование Красной Армии предпримет такие карательные меры или другие действия, которые они сочтут необходимыми.

6. Этот Акт составлен на русском и немецком языках.

Подписано 15 ноября 1941 года в гор. Берлине.'

– Я согласен, – сказал, наконец, генерал-фельдмаршал.

– Есть какие-нибудь дополнительные условия? – из чистой вежливости осведомился я.

– Нет, но я должен уточнить, – сказал Кейтель. – Что будет с военнопленными?

– С военнопленными мы поступаем в строгом соответствии с Гаагской конвенцией 1907 года, а также, с принятым 19 марта 1931 года ЦИК и СНК СССР «Положением о военнопленных», – ответил я. – У вас все?

Он кивнул, но зато поднял голову Риббентроп.

– А что будет с нами? – спросил он.

– С вами, господин Риббентроп, – сказал я, глядя ему в глаза, – как представителем верховной власти нацистской Германии, разберется суд. То же относится и к господину Кейтелю, как человеку лично ответственному за бомбардировку советских городов и насилие, которое применяли его подчиненные к мирным жителям.

– Я только выполнял приказы, – высокомерно заявил генерал-фельдмаршал.

– Вот суд и разберется с тем, кто, чьи приказы и как выполнял, – продолжал я. – Не будем спорить. Ставьте свои подписи, господа.

Хайнрици, командующий берлинским гарнизоном, видать, хотел что-то возразить, но Кейтель так на него посмотрел, что тот мгновенно скис. Понял, похоже, что не только с Кейтелем и Риббентропом будут разбираться.

– Начнем процедуру, – пробурчал генерал-фельдмаршал.

Мицкевич положил перед ним оригинал документа, протянул вечное перо. Кейтель вывел свою закорючку. Следом расписался в поражении Хайнрици. Риббентроп медлил. Он смотрел на свои руки, словно видел их в первый раз.

– Подписывайте же, черт вас возьми, – раздраженно произнес генерал-фельдмаршал. – Хватит тянуть.

Министр иностранных дел Третьего Рейха, когда-то подписавший документ о дружбе и сотрудничестве между СССР и Германией, нехотя взял перо и поставил подпись под «Актом о капитуляции». Потом в нем расписались, никому не нужные «представители».

Настал черед советской стороны. Сначала сей исторический документ подписал я, за мною Рокоссовский и Ватутин. Фотокорреспонденты и военные кинооператоры все тщательно фиксировали. Вскоре эти снимки облетят мир, а ролики будут крутить во всех кинотеатрах.

– Все, господа, – сказал я, знаком попросив прессу удалиться. – Остались сущие формальности. К вам, господа, – я указал на профессоров и промышленников, – у нас пока нет дополнительных вопросов и вы можете быть свободны. – Подхватив котелки и пальто, представители «Демократической Германии» кинулись прочь. – А вас, господа Кейтель, Хайнрици и Риббентроп, согласно приказу Верховного главнокомандования, должен подвергнуть аресту. С вами будут обращаться в соответствии с документами, мною сегодня уже названными. Уведите!

Начальник оперативного отдела фронта кивнул конвою и те увели двух немецких вояк и одного министра в хорошо охраняемые апартаменты, им предназначенные. На этом можно было считать войну оконченной, по крайней мере, в основной ее части.

Москва, Кремль, Екатерининский зал. 16 ноября 1941 года.

Зал был украшен флагами трех держав. Длинный стол, покрытый зеленым сукном, напоминал карту Европы, которую предстояло перекроить. Секретари и переводчики сидели за отдельными столиками.

Журналистов не пускали – конференция была закрытой, без права писать репортажи о ней до окончания. Точно также все ответственные лица были лишены возможности давать какие бы то ни было интервью.

Первыми вошли американцы. Рузвельт, с любопытством озирающийся, передвигался в инвалидном кресле. Рядом вышагивали Гарриман, государственный секретарь Бирнс и генерал Маршалл. За ними валили толпой переводчики, советники, стенографистки.

Черчилль, грузный и краснолицый, вошел с сигарой в зубах. На нем был смокинг и галстук-бабочка. Всем видом он показывал, что не готов уступать, но готовится к торгу. Его сопровождали глава британского МИДа Иден, дипломат Кадоган и адмирал Каннингхэм.

Сталин встретил их стоя. На нем был светлый китель, маршальские погоны и ни единого ордена на груди, не считая планок. Вождь не носил наград, когда хотел казаться скромным. И так все знали, что за его спиной Красная Армия, которая взяла Берлин.

– Господа, – сказал он негромко, но голос его разнесся по залу. – Мы собрались здесь, чтобы обсудить послевоенное устройство Европы. Война окончена. Наступает мир. И он должен быть прочным.

Он опустился на мягкий стул с гнутыми ножками. Рузвельт занял место напротив, Черчилль – слева от него. Молотов расположился рядом со Сталиным, Берия нарочито держался в тени, у колонны. Первым выступил Рузвельт.

– Господин Сталин, – сказал он, – мы приветствуем победу Красной Армии и готовы сотрудничать. Однако мы полагаем, коль рейхспрезидент Дёниц объявил, что Германия встает на путь демократии, она не должна быть оккупирована, дабы ни одна держава не доминировала над остальными в этом регионе мира.

– Не должна быть оккупирована, – повторил глава советского государства. – Вы предлагаете повторить Версальско-Вашингтонскую систему?.. Хочу вам напомнить, господин президент, что использование ее привело к новой войне.

– Мы не предлагаем вернуться к Версалю, – возразил Черчилль, выпуская дым. – Мы предлагаем способ не допустить возрождения германского милитаризма.

– Германский милитаризм будет искоренен, – ответил Генеральный секретарь ЦК ВКП (б). – Мы предлагаем провести демилитаризацию и денацификацию всей Германии, которая должна остаться единой, нейтральной, без армии, не считая внутренних сил по охране правопорядка.

– Без армии? – переспросил американский президент. – Кто же тогда будет защищать новую Германию?

– Специальный контингент Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

– Иными словами, господин Маршал, вы предполагаете оставить Германию за собой? – уточнил премьер-министр Великобритании.

– Красная Армия одна разгромила сильнейшую в Европе армию человеконенавистнического гитлеровского режима. Это наши военные успехи привели к падению фашистского режима Муссолини в Италии и генерала Франко в Испании. Благодаря мудрости и дальновидности наших командиров и мужеству наших бойцов, от Гитлера и его приспешников откололись Венгрия, Румыния, Греция и Словакия. Чехия подняла восстание. Австрия включилась в вооруженную борьбу за свое освобождение. Немцы вынуждены бежать из Норвегии, Дании, Нидерландов. А кому, как ни нашим Маршалам и генералам ваш генерал Маккартур обязан своими успехами в Северной Африке, господин премьер-министр?

Черчилль в ответ на это только мрачно сипел сигарой. Разговор затянулся. Западные запоздалые союзники вынуждены были согласиться с условием, что советская зона будет включать в себя также Восточную Пруссию и Силезию.

– Это не обсуждается, – сказал вождь советского народа. – Мы взяли Кенигсберг и Данциг. И оставим их себе.

К вечеру начались споры о Польше. Сталин требовал признать новое правительство в Варшаве, сформированное при поддержке Москвы. Черчилль и Рузвельт настаивали на создании коалиционного правительства с участием польского правительства в Лондоне.

– Варшава была освобождена Красной Армией, – сказал вождь. – А не британскими или американскими войсками. И мы будем определять, кто там правит.

– Но это же нарушение Атлантической хартии! – воскликнул Черчилль.

– Атлантическая хартия, – напомнил Молотов, – подписывалась без нас. И мы не обязаны ей следовать.

Переговоры прервались на обед. Гости Кремля разошлись по своим апартаментам. Американцы и британцы собрались за рюмочкой бренди, чтобы посовещаться отдельно от неуступчивого советского вождя.

– Сталин не уступит, – сказал премьер-министр. – Он уверен в своей силе.

– У него есть атомная бомба и вскоре будет средство доставки ее на значительное расстояние, – ответил американский президент. – А также, сильнейшая не только в Европе, но и в мире армия. Мы должны договариваться.

На следующий день начались споры о репарациях. Сталин требовал сумму равную двадцати миллиардам долларов, половину из которых Москва должна была получить немедленно. Черчилль и Рузвельт пытались давить на жалость к бедным немцам.

– Вы ведь и так получили ленд-лиз еще до немецкого нападения, – сказал президент США. – Мы помогали вам, чем могли.

– Вы помогали нам оружием, техникой, сырьем, металлом, продовольствием, и все это мы покупали у вас, – ответил Сталин. – Мы платили золотом, лесом, нефтью. Война принесла нам колоссальные убытки. Кто их компенсирует?.. Не хотите, чтобы платили «бедные немцы», можете внести эту сумму сами.

Этот вариант явно не устраивал «союзников». Понятно, что ни малейшей жалости к населению Германии они не испытывали. Наоборот, хотели принять самое действенное участие в дележе добычи.

– Господа, – снова заговорил вождь, видя как они мнутся. – Давайте будем честны. Мы победили. Мы взяли Берлин. И мы не отдадим то, что завоевали.

На следующий день газеты всего мира вышли с заголовками: «Три державы подписали Декларацию о всеобщем мире в Москве. Человечество вступает в новую эру». На фотографиях читатели могли видеть Сталина, Рузвельта и Черчилля, улыбающихся, с бокалами в руках.

Помимо других спорных вопросов, которые несмотря на все противоречия, все же удалось разрешить, было принято решение о создании Организации Объединенных Наций со штаб-квартирой в столице Союза Советских Социалистических Республик.

Москва. 17 ноября 1941 года.

Кривцов сидел в кабинете начальника аэропорта, когда зазвонил внутренний телефон. Полковник авиации снял трубку, выслушал, прикрыв ладонью микрофон, и повернулся к майору государственной безопасности:

– Прибыл рейс из Стокгольма с дипломатической почтой.

– Действуйте, как договорились. Надеюсь, ваш фотограф-любитель уже на месте?

– Да, он предупрежден об осторожности и необходимости соблюдать государственную тайну.

– Пусть прибывшие проходят таможню без задержек, багаж не трогать.

– Как обычно.

Одетый в штатское Кривцов, отправился в зал прилета, занял позицию у окна. Через стекло он видел, как из «Ли-2» ГВФ вышли несколько человек. Среди них был высокий, подтянутый парень в строгом сером пальто, с кожаным портфелем в руке.

В нем не было ничего примечательного. Типичный скандинав, светловолосый, невозмутимый. Не озирается с любопытством, значит, не в первый раз в Москве. Майор госбезопасности проводил его взглядом, покуда прибывшие ни скрылись в здании КПП.

Через двадцать минут Кривцова известили, что дипкурьер Густав Андерсон прошел паспортный контроль, забрал багаж и вышел на улицу, где сел в такси, хотя по правилам, должен был уехать в город на машине посольства, забравшей остальных.

Наружка – трое лучших оперативников контрразведки – двинулась следом. Они меняли машины на каждой остановке, но ни на секунду не упускали объекта из виду. Через час доложили, что такси, номерной знак такой-то, остановилось у гостиницы «Националь».

Андерсон зарегистрировался, поднялся в номер, шторы которого, выходящие на улицу Горького, были наглухо задернуты. Наружка осталась на улице, укрывшись в подъездах и припаркованных машинах.

Пока суть да дело, фотолаборатория распечатала снимки и передала их майору госбезопасности. Внимательно разглядев их, Кривцов покачал головой. Фотограф-любитель снимал всех подряд, прилетевших из Стокгольма, но дипкурьером оказался вовсе не блондин.

Под именем Густава Андерсена, дипломатического курьера, значился невысокий темноволосый крепыш. Он-то и отправился в «Метрополь». Еще через час пришло донесение: «Объект в номере. Заказал обед. Наружу не выходит».

Майор госбезопасности знал, что агент Скорцени не случайно прибыл в Москву через Швецию. Ему нужна была связь – кто-то, кто знает город, имеет доступ к тюремной больнице и может осуществить акцию. Случайный человек не смог бы даже подойти к Лефортово.

Оперативники, следившие за дипкурьером, заметили, что тот через некоторое время снова вышел из гостиницы, с одним портфелем в руках. Направился в маленькое кафе на улице Горького, где заказал кофе и начал читать газету.

Получив эту информацию, Кривцов решил, что пора подключаться. Агент, наверняка, вышел для того, чтобы с кем-то встретиться. Надо дать ему возможность сделать это, ни в коем случае, не спугнув.

Майор госбезопасности выехал с Лубянки и вошел в кафе именно в тот момент, когда там появился низкорослый, лысоватый мужчина лет пятидесяти, в очках, с портфелем. Он сел за столик Андерсона, заказал кофе и минут десять просто читал газету.

На агента внимания он не обращал. Андерсон тоже всем своим видом игнорировал соседа по столику, неторопливо попивал кофе, наблюдая через окно на заснеженную Москву, полную автомобилей и пешеходов. Наконец, Андерсон поднялся, оставил деньги на столе и вышел.

При этом он взял портфель соседа по столику, который остался на месте. Кривцов сделал своим людям знак: «Берите этого, но тихо». И когда лысоватый, сложив газету, встал, взял чужой портфель и направился к выходу, его перехватили два оперативника.

– Предъявите паспорт, гражданин, – сказал один из них, мелькнув у того перед носом «корочками».

– А в чем дело, товарищи? – явно начал тот тянуть время.

– Ни в чем. Обычная выборочная проверка, – последовал ответ.

Захваченный врасплох сосед шведского дипкурьера по столику, вытащил из внутреннего кармана паспорт. Оперативник раскрыл его и внимательно изучил. Майор госбезопасности исподтишка наблюдал за этой процедурой, не вмешиваясь.

– Иван Петрович Семенов, – громко произнес оперативник. – Одна тысяча восемьсот девяностого года рождения… Прописан… Москва, Кривоколенный переулок шесть, квартира двенадцать…

– Ну да, – кивнул тот. – Заведующий кондитерской здесь же на улице Горького… А в чем дело, товарищи?..

Оперативник оглянулся на своего начальника. Тот едва заметно кивнул.

– Придется вам, гражданин Семенов, пройти с нами. Там все узнаете.

Через десять минут, заведующего кондитерской доставили в ближайшее отделение милиции. Начальник оного уступил сотрудникам госбезопасности свой кабинет для допроса задержанного. Майор госбезопасности вошел, когда о Семенове было уже многое известно.

– Итак, гражданин Семенов, – сказал Кривцов, усаживаясь напротив задержанного за стол начальника отделения. – Вы служите заведующим «Кондитерской номер семь», расположенной по адресу улица Горького, дом тридцать три?

– Совершенно верно, товарищ…

– Называйте меня «гражданин начальник».

– Хорошо, гражданин начальник, – охотно исправился Семенов. – Я не понимаю, в чем меня обвиняют. У меня «Грамоты», до войны я был премирован путевкой в Кисловодск. Совсем недавно была ревизия, которая не выявила никаких нарушений…

– Скажите, Иван Петрович, – перебил его майор госбезопасности, – с кем вы сидели за столиком, перед тем, как вас задержали?

– Не знаю… Гражданин какой-то… Правда, мне кажется, что он иностранец…

– Почему вы так думаете?

– Одет не по нашему и на лице, знаете, такое выражение… Презрительное что ли…

– Хорошо, гражданин Семенов. Допустим, вы не знаете, кем был ваш сосед по столику, но вот скажите, что у вас в портфеле?..

Заведующий кондитерской побледнел.

Глава 15

– Понимаете, – забормотал задержанный, – там… ну кое-какие подарки… одной знакомой… Прошу вас, только не сообщайте моей жене…

Кривцов кивнул оперативнику, тот раскрыл портфель Семенова, вытащил из него несколько старых газет, показал их задержанному. Тот выпучил глаза. Удивление его было искренним, но майор госбезопасности все же уточнил:

– Это ваше, гражданин Семенов?

– Не-ет, – проблеял он. – И портфель не мой… Мой старый, потертый, уголки пообтрепались…

– Почему же вы взяли чужой портфель?

– Это не я… Этот тот… взял мой портфель, а уж его, машинально…

Кривцов понял, что это пустышка. Андерсон специально сцапал портфель заведующего кондитерской, чтобы навести контрразведку на ложный след, а сам… Майор госбезопасности взял трубку телефона, набрал номер отдела наружного наблюдения.

– Кривцов… Ну что там? – спросил он. – Ясно. Продолжайте наблюдение.

Посмотрел на дрожащего Семенова, протянул ему паспорт.

– Приношу вам свои извинения, товарищ заведующий кондитерской. Служба. Надеюсь, вы понимаете о необходимости сохранить случившиеся в тайне.

Тот взял паспорт, медленно поднялся, закивал.

– Разумеется, гражда… товарищ начальник, – пробормотал он. – Никому ни слова…

– Это в ваших же интересах, – напутствовал его майор госбезопасности, вставая. – Проводите, товарища.

Оперативник подхватил того под локоток и вывел в коридор. Кривцов закурил. Наружка доложила, что объект после кафе вернулся в гостиницу и сидит там. Почему? Контакт с нужным человеком не состоялся или заметил слежку?.. А что если?.. Он опять схватил трубку.

– Дайте мне имена других пассажиров, прибывших из Стокгольма… Так… Так… Который из них блондин?.. Алек Снуур… Где он сейчас?.. Не знаете… Установить срочно!

Берлин, штаб Западного фронта, бывшее здание Министерства авиации. 17 ноября 1941 года.

Грибник вошел в мой кабинет как раз тогда, когда я подписывал груду приказов, касающихся охраны порядка в освобожденном нами Берлине. Комендантом города был назначен и утвержден Ставкой Берзарин, но порой его полномочий не хватало.

– Георгий Константинович, – сказал начальник особого оперативного отдела, протягивая листок, – шифровка из Москвы.

Я взял у него листок, прочитал: «По данным разведки, сегодня в городе Фленсбург, гросс-адмирал Дёниц и генерал-полковник Йодль подписали сепаратное соглашение с британцами. Они передают остатки вермахта под командование союзников. Примите меры.»

Слова были сухими, официальными, но за ними стояло то, что было понятно без подсказок, а именно нарушение условий капитуляции. Немцы, ожидаемо, легко спелись с так называемыми «союзниками».

Мы брали Берлин, мы диктовали условия, а теперь наши «союзники» пытались сохранить немецкую армию, наверняка, для того, чтобы использовать ее против нас. Снова. Что ж, знакомая логика. Наглосаксы своих методов не меняют.

– Когда они успели? – спросил я.

– Подписано сегодня утром. Мои люди во Фленсбурге подтверждают, что Йодль уже отдал приказ частям вермахта в Шлезвиг-Гольштейне перейти под британское командование.

– А ближайшая база британцев сейчас где?

– В Норвегии. У них там небольшой гарнизон в Кристиансанне. Связь с Фленсбургом – по радио и через патрульные катера.

Я положил листок на стол. Вызвал начальника штаба.

– Герман Капитонович, – сказал я ему. – Пригласите ко мне Жадова и Копца.

– Есть, товарищ командующий.

Через двадцать минут в кабинете собрались генерал-майор Жадов, командир 4-го воздушно-десантного корпуса, и генерал-лейтенант Копец, командующий 9-й воздушной армией. По лицам было видно, что они готовы выполнить любое новое задание.

– Товарищи, – начал я, – Дёниц подписал соглашение с британцами. Он передает остатки вермахта под командование союзников. Это нарушение условий капитуляции. Мы должны предотвратить новую войну. Поэтому приказываю арестовать так называемое «переходное правительство» Дёница во Фленсбурге и доставить в Берлин.

– Какие сроки? – спросил Жадов.

– Даю вам двенадцать часов на подготовку. Вылет завтра, в девять ноль ноль.

– Где садиться? – спросил Копец, подходя к карте.

– Вот здесь, – я провел пальцем по карте. – На берегу Кильского залива, западнее Фленсбурга есть военный аэродром. Гарнизон – не больше роты. Сразу огонь не открывайте. Пусть «Илы» покружат над аэродромом. Если зенитки начнут пальбу, подавить. Затем высадка десанта. Товарищ Жадов, сколько человек можете поднять?

– Три батальона. Около тысячи бойцов.

– Этого достаточно. Дёниц – не Гитлер. У него нет личной дивизии СС. Две роты охраны, не больше.

Жадов кивнул.

– Ваша задача занять штаб, арестовать правительство. Если фрицы окажут сопротивление, открывайте огонь на поражение, но постарайтесь обойтись без лишней крови.

– Задача понятна, товарищ командующий.

Я повернулся к Копцу:

– Обеспечьте подавление ПВО и прикрытие с воздуха. Если британцы попытаются вмешаться, подойдя с моря, открывайте предупредительный огонь. Если пойдут на прорыв, докладывайте немедленно.

– Есть, товарищ командующий.

Москва. 17 ноября 1941 года.

Из прибывших рейсом из Стокгольма, только двое имели отношение к посольству Швеции. Густав Андерсон и Алек Снуур. И если первый был послан лишь для того, чтобы отвлечь внимание, то следовательно агентом является второй.

И пока контрразведка пасла ложную цель, этот настоящий агент мог уже выйти на связь с человеком Скорцени в Москве. Следовательно и яд для Мюллера уже мог быть передан в Лефортово. Как бы то ни было, наружка должна была найти Снуура.

Думая об этом, Кривцов вышел из кабинета начальника отделения, вышел во двор и сел в машину. Через двадцать минут поступил доклад, что Алек Снуур, прибывший тем же рейсом из Стокгольма, что и Андерсон, в настоящий момент находится в посольстве.

Смысла в этих сведениях не было ни малейшего. У Снуура дипломатический иммунитет и если его задерживать, то с поличным. В противном случае все это чревато международным скандалом, а следовательно, Берия снимет голову с него, майора госбезопасности.

Нужно было принимать решение, которое позволит схватить того, кому Снуур должен был передать средство устранения Мюллера. И Кривцов решил, что сейчас ему нужно быть в Лефортовской тюрьме.

Через час после того, как Андерсон встретился с Семеновым, плотный высокий мужчина вышел из своей квартиры, сел в троллейбус и доехал до Лефортова. У ворот тюрьмы он предъявил удостоверение сотрудника тюремного госпиталя.

По легенде, доктор Шульгин должен был сделать обход некоторых заболевших заключенных. Охрана пропустила его без задержек, потому что таков был приказ начальника тюрьмы, отданный по требованию майора государственной безопасности.

Сам Кривцов, находившийся в здании тюрьмы, получил сообщение: «Объект вошел. Направляется к больничному корпусу», после чего был сопровожден лично капитаном госбезопасности Ивашко в бывшую камеру бывшего шефа Гестапо.

Утечку сведений о том, что особый заключенный переведен в тюремную больничку, распустили намеренно. После чего бывший шеф Гестапо был водворен в новую одиночную камеру, о чем знали только трое – Кривцов, Ивашко и сам Мюллер.

И теперь вместо него в камере при больничном корпусе лежал переодетый майор госбезопасности. Он валялся на койке, с забинтованной головой, лицом к стене, ожидая, когда лжемедик придет ему делать укол.

Агент Скорцени вошел в палату, не подозревая о подвохе. Он приблизился к койке, достал из кармана ампулу и шприц, наклонился над «больным». Обратился к нему по-немецки, одновременно заполняя шприц жидкостью из ампулы:

– Krank, legen Sie sich bitte auf den Rücken.

– Руки вверх, – сказал Кривцов, резко поворачиваясь и наставляя на агента пистолет.

Лжемедик замер, выронив шприц. Майор госбезопасности едва успел подхватить его. Из коридора вбежали оперативники. Они схватили Шульгина прежде, чем тот успел раскусить другую ампулу, зашитую в воротник врачебного халата.

– Обыскать его, – приказал Кривцов, поднимаясь с койки.

При агенте нашли ампулу с ядом и миниатюрный фотоаппарат, заряженный пленкой. Его задержали, доставили в кабинет начальника тюрьмы. За ним последовал и майор госбезопасности.

Через час, после непродолжительного допроса, выяснилось, что настоящее имя лжемедика Кирилла Шульгина Карл Шульц, он давний сотрудник абвера, завербованный Скорцени. Его задание было ликвидировать Мюллера и передать подтверждение Снууру.

Берлин, штаб Западного фронта. 18 ноября 1941 года.

Я понимал, что захват Дёница с подельниками, это лишь часть операции. Еще предстояло разоружить остатки вермахта, переданные самозванным рейхспрезидентом под командование союзников. Быстро и жестко, чтобы они не успели организовать сопротивление.

– Соедините меня с Лелюшенко, – сказал я, сняв трубку.

Через минуту в трубке раздался голос командующего 47-й армией.

– Слушаю, товарищ командующий.

– Дмитрий Данилович, ваша задача выдвинуться к Любеку и Килю. Заблокировать порты. Разоружить все части вермахта, которые там находятся. Если британцы попытаются высадиться или вмешаться – открывать огонь без предупреждения.

– Понял, товарищ командующий. Сроки?

– Выдвигайтесь по готовности, но через двенадцать часов вы должны быть на месте.

– Есть, товарищ командующий.

Я дал отбой и набрал следующий номер.

– Лукина мне.

– Слушаю, товарищ Маршал, – откликнулся командующий 16-й армией.

– Михаил Федорович, ваша задача – Фленсбург. Жадов высаживает десант, но вам нужно обеспечить сухопутное прикрытие. Выдвигайтесь к городу с юга. Займите все дороги, ведущие к побережью. Разоружайте всех, кто не сдается. Пленных собирайте в лагеря.

– Понял. Когда выдвигаться?

– Немедленно.

Я положил трубку. Повернулся к Маландину.

– Герман Капитонович, подготовьте приказ придать войскам, обеспечивающим выполнение положений «Акта о капитуляции», любые огневые средства, которые можно быстро перебросить, в том числе и по воздуху.

– Есть, товарищ командующий.

– И еще, – сказал я, – передайте в Москву, что операция «Разоружение» начата. Если союзники нарушают условия капитуляции, то мы восстанавливаем порядок.

– Будет сделано, товарищ командующий.

Москва, кабинет начальника Лефортовской тюрьмы. 19 ноября 1941 года.

Шульц сидел на стуле, опустив голову. Перед ним лежал акт экспертизы, в коем указывалось, что в шприце, из которого он собирался сделать укол «Мюллеру», содержится сильно действующий яд.

Кривцов не торопился. Он дал агенту время осознать, что провал окончателен. Потом произнес:

– Итак, следствием установлено, что вам было приказано ликвидировать Мюллера и передать подтверждение факта его смерти шведскому дипломатическому работнику Алеку Снууру. Где и когда должна состояться ваша встреча с ним?

Шульц молчал. Тогда майор госбезопасности пододвинул к нему фотографию – снимок его жены и дочери, сделанный в Берлине, еще в сороковом году, то есть именно тогда, когда Шульца забросили в СССР. Агент вытаращил глаза.

– Берлин в наших руках, – сказал Кривцов. – Если ваша семья жива, мы можем отыскать ее и обеспечить безопасность.

– Снуур ждет меня в гостинице в двадцать часов, сегодня, – не раздумывая, ответил агент.

– Если вы нам поможете, мы поможем вашим родным.

– Что я должен сделать?

– Встретиться со Снууром. Передать ему подтверждение. Как вы планировали это сделать?

– У меня должен быть конверт с фотографиями.

– У вас будут фотографии, – сказал Кривцов. – На них будет труп, загримированный под Мюллера. Вы передадите их Снууру.

– А что будет со мною?

– После тщательно проведенного расследования, советский суд решит вашу участь.

Шульц кивнул.

– Я согласен.

Кривцов поднялся, дал знак оперативникам.

– Подготовьте фотографии. И приведите его в порядок.

В девятнадцать часов Шульц вышел из Лефортова. Он шел неторопливо, как человек, выполнивший задание. В кармане лежал конверт с фотографиями – на них был мертвый мужчина, загримированный под Мюллера.

Работа была сделана быстро, но качественно – в тюремном морге нашли подходящее тело, загримировали, сфотографировали. Шульц зашел в кафе, которое находилось на первом этаже гостиницы, сел за столик, заказал кофе.

Через десять минут вошел Снуур. Он был в штатском, но его выдавала выправка, свойственная скорее военному, нежели гражданскому дипломату. Он сел напротив Шульгина-Шульца, кивнул ему.

– Все готово? – спросил он по-немецки.

– Да, – ответил агент, положив конверт на стол. – Ваша задание выполнено.