Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Глава 4

Я стоял и смотрел на него.

Наблюдал, как рушится воля человека, который всю жизнь строил свою реальность на страхе и силе.

Его взгляд лихорадочно бегал по палате, от моего лица к неподвижной фигуре Ашота и обратно. Он был загнан в угол.

Не в физический – в экзистенциальный.

Я забрал у него все: силу, голос, контроль над собственным телом. И теперь предлагал вернуть часть этого в обмен на его душу. Выбор был очевиден.

– Я… я согласен, – прошептал он. – Моя жизнь… она мне дороже. Только одного не понимаю… зачем тебе это? Что это изменит?

Он все еще пытается найти логику, ищет слабость.

Думает, что это какая-то сложная игра, торг. Он не понимает, что для меня это не торг, а приведение приговора в исполнение. Он спрашивает «зачем», потому что в его мире у всего есть цена. Он не может поверить, что кем-то может двигать нечто иное, кроме выгоды или страха.

– Это многое изменит, – ответил я холодно. – Итак, Ашот Мурадян. Ваши люди его избили?

– Да… – выдавил Мкртчян. – Да, черт возьми! Он был должен деньги! Но я потребовал их обратно немедленно… потому что мне нужен был повод.

Повод. Значит, дело не в деньгах. Деньги были лишь спусковым крючком.

– Повод для чего?

– Для наказания, – его голос стал чуть увереннее, словно объяснение собственной логики придавало ему сил. – К нему в шаурмичную зачастили люди Арутюнянов. Я не мог допустить, чтобы эта точка стала их плацдармом в моем районе.

– Нельзя было просто спросить его, на кого он работает?

Он посмотрел на меня как будто я сказал что-то дикое.

– Думаешь, он бы сказал мне правду? Лекарь, в нашем деле никому нельзя доверять. У меня опасный бизнес. Лучше перестраховаться. К тому же деньги он и правда занял немалые. Вряд ли бы отдал. А работать на меня он не хотел. В грязные дела не лез никогда, хотя там бы мог подняться хорошо. С его-то характером, – в его голосе прозвучало что-то похожее на кривое, уродливое уважение. – А так получается либо мой, либо ничей.

Я слушал его, и во мне не было ни гнева, ни отвращения.

Только холодный интерес профессионала, изучающего архитектуру больной души. Его логика была безупречна в своей порочности. Он не видел в Ашоте человека.

Он видел в нем ресурс, территорию, фигуру на шахматной доске. И поскольку фигура отказалась играть по его правилам, он просто смахнул ее с доски. Удивительно простая и страшная логика.

– Приказ отдавали лично? – мой голос был ровным, безэмоциональным.

– Да! Арсену сказал – тряхнуть как следует! Чтобы понял, кто в районе хозяин!

– Кто именно наносил удары? Кто бил?

– Не знаю… Арсен набрал каких-то пацанов с улицы… Трое их было или четверо… Я в такие дела сам не лезу.

Есть.

Прямое признание в организации. Связь с исполнителем. Для Громова этого более чем достаточно, чтобы зацепиться и раскрутить всю цепочку. Дело сделано.

– Этого достаточно, – сказал я вслух.

Я встал. Допрос был окончен.

Шах и мат. Теперь оставался последний штрих. Немного театральности, чтобы урок усвоился навсегда.

Я посмотрел не на Мкртчяна, а в потолок палаты. И громко, четко произнес в пустоту:

– Слышали? Записали?

Именно в этот момент, словно по команде, дверь палаты бесшумно открылась.

Вошли двое. Первым был капитан Громов, его лицо было непроницаемым, как гранит. За ним следовал молодой сержант в форме, который сжимал в руке небольшой, поблескивающий диктофон.

Мкртчяна будто ударило током.

Он дернулся – насколько вообще мог дернуться парализованный человек. Легкий спазм прошел по мышцам его лица, глаза расширились от ужаса, когда он перевел взгляд с меня на вошедших полицейских и обратно.

Он все понял. Это была не просто беседа. Это была ловушка.

Идеальный расчет времени, капитан. Я одобрительно кивнул Громову. Как и договаривались.

– Артур Мкртчян, – официально, без тени эмоций произнес Громов, подходя к кровати. – Вы арестованы по обвинению в организации покушения на убийство с нанесением тяжких телесных повреждений. Ваше полное признание записано и будет приобщено к делу. Как только господин лекарь Разумовский даст разрешение, вы будете переведены в медицинский блок следственного изолятора.

– Через неделю будет транспортабелен, – сообщил я Громову, не глядя на Мкртчяна. – У него ранний послеоперационный период, плюс необходимо закончить курс лечения основного заболевания. Раньше нельзя, швы могут разойтись.

– Ты… ты меня обманул… – едва ворочая губами, прошептал Мкртчян, глядя на меня с бессильной ненавистью.

Обманул?

Я встретил его взгляд. Ну вот так. Я просто использовал правду как скальпель. А ты оказался опухолью, которую нужно было удалить.

Громов проигнорировал его реплику, словно ее и не было. Он склонился чуть ниже, чтобы Мкртчян хорошо его слышал, и произнес приговор.

– Вашего признания и показаний потерпевшего, – он едва заметно кивнул в сторону койки Ашота, – будет более чем достаточно для обвинительного приговора. Учитывая ваш послужной список, рассчитывайте лет на двадцать строгого режима. Если повезет. Ваших подельников тоже арестуют. У входа в палату будет дежурить охрана. Можете начинать наслаждаться заключением.

Они вышли. Дверь за Громовым и его сержантом тихо щелкнула, отрезая меня от мира закона и протокола. Я остался наедине с Мкртчяном, в пространстве, где действовали только мои правила.

Действие лекарства снова набирало силу. Его губы уже еле шевелились, последние остатки контроля утекали, как песок сквозь пальцы. Он бы и хотел вымолвить проклятие, угрозу, хоть что-то, но из горла вырывался лишь бессильный хрип.

Я смотрел на него. На его глаза, полные бессильной ярости.

– Кстати, о вашей болезни, – сказал я, возвращаясь к кровати. Мой голос был спокойным, почти лекторским. – Синдром Черджа-Стросс требует пожизненной, агрессивной терапии. Без лечения – мучительная смерть в течение года. С лечением можете прожить еще лет тридцать. И я, как и обещал, начал ваше лечение. Немедленно.

Я сделал паузу, давая ему осознать мои слова.

– Собственно говоря, – продолжил я. – То, что вас парализовало, – это не осложнение болезни. Это прямое действие очень эффективного лекарства, стабилизированного магией. «Эгиды-семь». У него есть такая побочка, да. Ну, вы теперь сами понимаете, почему ее в общей практике не применяют. Но у вас особых вариантов не было. Если вы конечно хотите жить.

Я видел, как в его глазах ненависть на мгновение сменилась шоком, а затем – новым, еще более глубоким ужасом. Он понял, что его паралич был не случайностью, а частью продуманного плана.

– Так что я чист, – я развел руками. – Перед вами, перед своей совестью и перед клятвой целителя. Я начал спасать вашу жизнь с первой же минуты. Ну а то, что не сразу рассказал вам обо всех нюансах… так и вы, Артур Мкртчян, не самый правдивый человек в этом мире. Есть такой закон, вы должны знать. Все, что ты делаешь, всегда к тебе возвращается. Иногда – в виде бумеранга. А иногда – в виде лекаря с ампулой «Эгиды».

Я подошел к его кровати и наклонился так, чтобы он хорошо видел мое лицо.

– А, и да. Еще одна мелочь. Я специально распорядился, чтобы вашу кровать поставили именно так. Чтобы вы лежали и смотрели на деяния рук своих. На Ашота. Может, хоть что-то у вас в голове и щелкнет, пока будете лицезреть поломанного вами человека. Хотя лично я в этом сильно сомневаюсь.

Я выпрямился. Его губы окончательно замерли. Паралич снова вступил в свои права. Он был заперт.

– Подумайте об этом. У вас есть следующие восемь часов. Потом организм привыкнет к лекарству и паралич пойдет на убыль.

Я развернулся и вышел в коридор, плотно притворив за собой дверь.

За спиной остался человек, запертый в тишине со своими демонами и своей жертвой. Я не чувствовал ни триумфа, ни злорадства. Только холодную пустоту. Справедливость свершилась. Но цена за нее оказалась неожиданно высокой.

В коридоре, прислонившись к стене, меня ждал Громов.

– Спасибо, лекарь, – сказал он, когда я подошел. В его голосе не было ни удивления, ни осуждения. Только усталая деловитость человека, привыкшего к грязной работе. – Вы нам очень помогли.

– Надеюсь, этого хватит для суда? – спросил я прямо. – Его люди хвастались, что вся полиция в этом городе у них куплена.

Громов криво усмехнулся.

– Многие куплены. Но не все. У меня есть прямой выход на полковника Нестерова, начальника областного управления во Владимире. Старый служака, из тех, кого уже не покупают и не запугивают. Кристально честный. Я передам дело напрямую ему, минуя все это наше продажное среднее звено.

Значит, даже в этой прогнившей системе есть островки честности. И Громов – один из них. Или, по крайней-мере, он хочет, чтобы я так думал.

– Вы так уверены в Нестерове? – я задал вопрос, который висел в воздухе.

– В нем уверен, – Громов усмехнулся уже по-настоящему, но в этой усмешке не было веселья. – Он скорее себя на органы продаст. У него сын погиб от рук таких же вот отморозков десять лет назад. С тех пор он их всех лютой, личной ненавистью ненавидит. Так что за это дело он вцепится зубами.

Мы пожали друг другу руки.

Крепко, как союзники, только что завершившие успешную операцию. Громов развернулся и, не оглядываясь, ушел. Я остался один, наедине с тишиной и эхом собственных поступков.

– Ну что, герой-мститель, доволен? – раздался в голове тихий, ехидный голос Фырка. – Отомстил за друга? Сломал бандита, как тростинку.

– Да, сломал. И я уверен, что теперь он не отвертится, – мысленно ответил я, глядя на закрытую дверь палаты. – Только вот Ашоту это никак не поможет. Он все так же не может говорить. Его жизнь все так же сломана.

– Это нормально, двуногий. Наказание злодея не лечит раны жертвы. Оно просто ставит точку. А вот справедливость… она дает надежду, что такое больше не повторится.

– А это была справедливость, – твердо сказал я.

– По мне – так вполне, – философски заметил Фырк. – Он избил твоего друга физически, ты избил его психологически. Око за око. Он лишил Ашота голоса, ты запер его в теле без голоса и движения. Зуб за зуб. Очень справедливо'.

Я медленно пошел по коридору, прочь от палаты.

Справедливость восторжествовала. Мкртчян сядет надолго. Ашот, вероятно, получит какую-то компенсацию, которая, конечно, не вернет ему здоровье. Арсен и его пацаны, скорее всего, тоже загремят за решетку как исполнители. Если Нестеров действительно честен ему и осаду больницы еще припомнят.

Цепочка домино посыпалась.

Я покинул реанимацию. По пути через стекло, заметив в комнате отдыха Громова и сержанта, который строго что-то говорил Арсену. Похоже Арсена задержат уже сегодня. Меня это не интересовало.

Я направился в хирургическое отделение проверить своих плановых пациентов. День катился к концу, но работа не ждала.

В коридоре третьего этажа я столкнулся с Шаповаловым. Он как раз выходил из палаты, на ходу изучая историю болезни.

– А, Разумовский, – он поднял голову, и его усталые глаза сфокусировались на мне. – Ну как там наш… уважаемый пациент? Слышал, полиции удалось найти на него компромат.

– Быстро слухи у нас расходятся. Все в порядке. Получили полное признание, – я пожал плечами. – Справедливость восторжествовала.

Шаповалов отложил папку и внимательно, как-то по-новому, посмотрел на меня.

– Знаешь, я до последнего не был уверен, что это лучший выход из ситуации.

– Ой-ой, сейчас будет читать мораль, – мысленно прокомментировал Фырк, невидимой тенью материализуясь на ближайшем подоконнике. – Сейчас начнется лекция о высоких материях и клятве целителя.

Я внутренне напрягся, готовясь к нотациям.

– И?

– Ты молодец, – неожиданно сказал Шаповалов, и в его голосе не было ни капли сарказма. – Поступил правильно. Я бы так не смог.

Я удивленно поднял бровь. От него я ожидал чего угодно – упрека, циничной шутки, даже приказа написать объяснительную. Но точно не этого.

– Не хватило бы… как это сказать… хладнокровия, что ли, – закончил он, подбирая слова. – У меня бы нервы сдали. Или врезал бы ему, или просто лечил бы по протоколу, скрипя зубами. А ты нашел третий путь. Заставил его заплатить, не нарушив ни одного правила.

– Это не хладнокровие, – возразил я. – Это прагматизм. Нужно было восстановить баланс.

На самом деле, я и сам не знал, как это назвать.

– Баланс, – Шаповалов криво усмехнулся. – Знаешь, Разумовский, в нашем лекарском деле редко бывает баланс. Обычно мы просто спасаем. И хороших, и плохих. Святых и ублюдков. Одинаково. Без разбора.

– В идеальном мире – да. Но наш мир далек от идеала, – твердо ответил я.

– Это точно, – он тяжело вздохнул и по-отечески, но весомо, похлопал меня по плечу. – Ладно, не буду тебя задерживать. У меня еще операция до конца смены.

Он ушел, а я остался стоять в пустом коридоре, размышляя.

– Смотри-ка, двуногий становится местной легендой! – хихикнул Фырк, усаживаясь на мое плечо. – О тебе и так уже вся больница гудит. А скоро вообще о тебе байки в курилках рассказывать будут. «Жил-был лекарь Разумовский, который бандитов параличом лечил, а потом полицию вызывал». Звучит!'

– Так, не начинай, пушистый, – мысленно осадил я его. Я не хотел быть легендой. Я просто хотел делать свою работу. И иногда, как сегодня, она выходила далеко за пределы операционной.

Я шел в ординаторскую. Именно в этот момент мой телефон в кармане завибрировал. Номер был незнакомый, с владимирским кодом.

– Разумовский слушает.

– Илья? – голос на том конце был глубоким. Голос, который я уже слышал. Голос власти.

Аристократический, уверенный… Барон.

– Добрый вечер, господин барон. Чем могу помочь?

– Илья Григорьевич, я хотел бы лично пригласить вас на прием, который состоится на этих выходных, послезавтра. В моем поместье под Владимиром.

– Ого! – тут же присвистнул у меня в голове Фырк. – Сам барон звонит! Двуногий, да ты в высший свет пробился! Скоро будешь икру ложками жрать и о судьбах империи рассуждать! Не забудь своего верного фамильяра!

– Это большая честь, барон, но у меня дежурства, пациенты…

– Простите, что приглашаю так поздно, – мягко перебил он, не дав мне закончить вежливый отказ. – Но я только вчера вернулся из столицы. В общем, мы это уже обсуждали. И вы тогда дали согласие. Поэтому сейчас я вас торжественно и официально приглашаю.

– Это очень заманчивое приглашение, – я не пытался набить себе цену. Только просчитывал варианты.

– Еще какое. Не каждому оно доступно, – в голосе барона прозвучал намек. – Так вы придете? Будет небольшой прием, человек тридцать, в основном мои столичные гости. Неформальная обстановка. И, кроме того, мне бы хотелось обсудить с вами одно деликатное медицинское дело.

Ага. Вот оно.

Это не просто светский раут. Это замаскированная консультация. И если уж такой человек, как фон Штальберг, называет дело «деликатным», значит, оно либо очень сложное, либо очень постыдное. Либо и то, и другое вместе.

Профессиональное любопытство мгновенно взяло верх над осторожностью.

– Я приду, – решил я. – Во сколько быть?

– В семь вечера. Мой водитель заедет за вами, за полтора часа. Костюм у вас есть?

– Найду, – коротко ответил я.

– Отлично. И, Илья… – в его голосе на мгновение появилась почти дружелюбная нотка, – можете взять с собой спутницу, если желаете.

Он повесил трубку. Я несколько секунд смотрел на погасший экран телефона, переваривая информацию.

– Спутницу, значит, – Фырк, до этого молчавший, тут же оживился и почесал за ухом задней лапкой. – Ух ты! Вероника твоя будет в восторге! Прием у настоящего барона, – это же как попасть Золушке попасть на бал! Платья, кареты, лакеи!

– Или как попасть в змеиное гнездо, – отрезал я его восторги. – Барон не приглашает «просто так». Каждый его шаг – это ход в какой-то большой игре, правил которой я пока не знаю. И я не хочу втягивать в это Веронику.

– Параноик ты, двуногий, – фыркнул он. – Человек просто благодарен за свое спасение? Хочет тебя в общество ввести, отблагодарить.

* * *

Москва. Особняк на Остоженке. Кабинет на третьем этаже.

Воздух здесь был густым и тяжелым, пропитанным запахом старой кожи, дорогого табака и власти.

Глубокие тени прятались по углам, не решаясь подступить к единственному острову света – массивному дубовому столу, над которым висела тяжелая бронзовая люстра.

На столе была расстелена огромная, подробная карта Российской Империи.

Тяжелая фигура Христофора Наильевича Кагановича нависала над картой, словно коршун над добычей. Его мягкие, но цепкие пальцы медленно поглаживали полированное дерево.

Рядом с ним, прямой и неподвижный, как копье, застыл его личный помощник Михаил Степанович Бурцев – тощий, как жердь, мужчина с аскетичным, постным лицом, сложивший руки за спиной.

Он не смотрел на карту. Он смотрел на своего хозяина.

Третий участник совещания – Стриженов Никита Демидович, молодой, амбициозный чиновник из Министерства здравоохранения Империи – с энтузиазмом водил тонкой указкой по столичному региону.

– … таким образом, если мы установим полный контроль над этими тремя распределительными центрами Гильдии, – Стриженов уверенно ткнул указкой в три точки, обведенные красным, – мы фактически будем контролировать семьдесят процентов поставок всех магических и алхимических медикаментов в столичный регион. Это полный контроль над ценами, над доступностью… над всем.

– Это все прекрасно, Никита Демидович, – произнес Каганович, не отрывая взгляда от карты. Его голос был тихим, почти вкрадчивым, но от этого еще более весомым. Он потер чисто выбритый подбородок. – Тактические победы – это хорошо. Но у нас наметилась более серьезная, стратегическая проблема. Император.

Стриженов замер. Его рука с указкой застыла в воздухе.

Весь его показной энтузиазм мгновенно испарился, сменившись напряженным, почти испуганным вниманием. Он медленно опустил указку на стол. Бурцев за спиной Кагановича даже не шелохнулся.

Вопрос повис в бархатной тишине кабинета, тяжелый и холодный, как клинок гильотины.

– Александр Четвертый категорически не поддерживает наш законопроект, – произнес Стриженов, и его голос, до этого уверенный, стал на тон ниже.

– Хотя мы и называем это «частичным послаблением регулирования», – добавил Бурцев сухо, не меняя позы. Его голос был лишен интонаций, как у автоматона. – Для благозвучия.

– По сути, это полная отмена контроля, – кивнул Стриженов, признавая очевидное. – И Император это прекрасно понимает. Каганович отошел от стола и начал медленно прохаживаться по кабинету, заложив руки за спину. Мягкий персидский ковер полностью скрадывал звук его шагов. Он двигался бесшумно, как крупный хищник.

– Род Васнецовых поддерживает нас. Это хорошо. Но их поддержка имеет свою цену.

– Род, в которым руководит единственный ныне живущий Грандмагистр, – с оттенком почтительного страха произнес Бурцев, впервые проявив нечто похожее на эмоцию. – Василий Игнатьевич Васнецов. Сто двадцать лет, а все еще молод душою.

– И у них есть прямой, незамутненный финансовый интерес в нашей… афере, – Каганович почти выплюнул последнее слово, словно оно имело дурной вкус. – Они владеют тремя крупнейшими алхимическими и фармацевтическими фабриками в Империи. Отмена лицензирования увеличит их прибыли в десятки раз.

– Но Император стоит на пути, – Стриженов вернулся к суровой реальности, его взгляд снова упал на карту. – И Васнецовы… они предлагают его… нейтрализовать.

Последнее слово он произнес почти шепотом.

Повисла тяжелая, гнетущая пауза. Старинные часы на каминной полке, до этого незаметные, вдруг начали отбивать секунды с оглушительной ясностью.

Каганович замер посреди кабинета. Бурцев остался неподвижен. Слово «нейтрализовать» повисло в воздухе. Оно означало не отставку, не шантаж и не компромисс. Оно означало только одно.

– Нейтрализовать, – медленно, словно пробуя слово на вкус, повторил Каганович. – Интересный эвфемизм. Что конкретно они имеют в виду?

– Сначала – убеждение. Экономическое давление, политические манипуляции, – Стриженов пожал плечами с видом человека, обсуждающего рутинный бизнес-план. – Если не поймет с первого раза…

– То поймет с последнего, – закончил за него Бурцев. Его голос остался таким же ровным и безжизненным.

– Они из ума выжили, – зло произнес Каганович, – как они собираются разобраться с силовыми министерствами? Князь Дубровин, глава Имперской Службы Безопасности, как и князь Кутузов министр обороны, преданы императору!

– Говорят, что у них есть план, – осторожно заметил Стриженов, я недавно разговаривал с их полномочным представителем.

– План… – скептически протянул Каганович, – мы по лезвию бритвы ходим. Один неправильный шаг, на эшафоте закончим… все у них просто.Они же были инициаторами плана с этим… ты понял о ком я?

– Они, – кивнул его собеседник, – но вы же знаете зачем…

– Знаю, – прервал его Каганович, – устрой мне с ними встречу. Пора поговорить серьезно. Пока слишком велик риск. А я привык действовать наверняка. И пока я не взвешу все «за» и «против» ничего конкретного предпринимать не буду. Это ясно?

– Я понимаю, – Стриженов аккуратно собрал свои бумаги в папку. – Разрешите идти?.

Каганович молча кивнул. Когда тяжелая дубовая дверь за молодым чиновником закрылась, он повернулся к Бурцеву.

– Следи за ним. Он слишком амбициозен.

– Как и все молодые, – философски заметил Бурцев.

– Молодость – это болезнь, которая проходит с возрастом, – произнес Каганович, снова глядя на карту. – Вопрос в том, доживет ли он до выздоровления.