Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 84 (всего у книги 343 страниц)

– Товарищ полковник, – обратился к нему связист, – командир 435-го полка докладывает, что третья линия взята. Немцы отходят.

– Хорошо, – сказал командир дивизии. – Передайте, чтобы продолжали преследовать отступающего противника. Не давали ему закрепиться.

– Есть.

Связист закричал в трубку, передавая приказ, а Гаген снова поднес бинокль к глазам. Там, на западе, дымились развалины Луги, которую немцы так и не смогли взять, но вдоволь покуражились, еще в июне бомбя днем и ночью.

– Ничего, родимые, – пробормотал полковник. – Потерпите. Недолго осталось.

КП 4-й танковой группы нового формирования.

Генерал-лейтенант Рейнхардт, сменивший Гёпнера на посту командующего, бесцельно перекладывал документы с места на место, словно таким образом можно было пополнить состав вверенного ему соединения.

– 6-я танковая дивизия докладывает, – уныло бубнил его начальник штаба, – русские прорвали оборону на стыке с 18-й армией. 8-я танковая – потеряла последние машины. 7-я – окружена под Лугой.

– Как дела у 18-й армии? – спросил Рейнхардт.

– Отходит по всему фронту. Кюхлер приказывал держаться, но у них нет сил. Пехота обескровлена. Артиллерия без снарядов.

– А у нас силы есть? – раздраженно спросил генерал-лейтенант.

– Из трехсот пятидесяти машин, боеспособность сохранили меньше половины.

Рейнхардт кивнул. Сказать ему было нечего. С самого начала, получив назначение на командование битой перебитой, наспех переформированной танковой группой, он почувствовал, что участь его в конечном счете будет незавиднее Гёпнеровской.

– Что приказал фон Лееб? – спросил он.

– Держаться. Любой ценой.

– Старая песня, – отмахнулся генерал-лейтенант. – Не осточертела ему эта шарманка…

Он подошел к окну. За стеклом опять моросил дождь. Почему-то эта проклятая погода не мешала летать русским летчикам. Даже сюда, до неглубокого тыла доносились глухие разрывы тяжелых бомб.

– Готовьте приказ об отходе, – сказал Рейнхардт начальнику штаба. – На запад. К Нарве.

– Фон Лееб будет в ярости, – напомнил тот.

– Фон Лееб не захочет совсем остаться без танков, – ответил Рейнхардт. – А нам они еще понадобятся.

Минск, штаб Западного фронта. 15 сентября 1941 года.

Я сидел за столом, когда вошла Зиночка, простучала каблуками сапог, подошла к стене и включила репродуктор. Не успел я удивиться такому самоуправству, как голос Левитана, спокойный и размеренный, как обычно, наполнил кабинет.

– «В последний час. Передаем сводку Советского Информбюро за пятнадцатое сентября одна тысяча девятьсот сорок первого года. Войска Западного фронта, продолжая наступление, завершили разгром группировки противника в районе Бреста. Остатки немецких войск отброшены за государственную границу. Освобождены города Брест, Кобрин, Пружаны. На поле боя уничтожено до четырехсот танков, восьмиста орудий, трех тысяч автомашин. Взято в плен тридцать тысяч немецких солдат и офицеров. Войска Северо-Западного фронта, перейдя в решительное наступление, прорвали оборону противника на Лужском рубеже. Деблокирован город Луга. Противник отступает в сторону городов Пскова и Нарва. Наши доблестные войска преследуют его. На поле боя уничтожено до двухсот вражеских танков, пятиста орудий, полутора тысячи автомашин. Взято в плен пятнадцать тысяч немецких солдат и офицеров».

Я встал, подошел к карте. Мы сделали это. Не напрасны были титанические усилия, предпринимаемые еще до войны, чтобы перевести промышленность страны на новые рельсы, эвакуировать заводы, специалистов, семьи военнослужащих и партийных работников.

Мы заранее вывезли урожай, перегнали скот, убедили граждан покинуть приграничные районы, чтобы у наших бойцов и командиров оказались развязаны руки. Не напрасно я гонял на учениях рядовой и командный составы, строил укрепрайоны.

А также – писал докладные, толкал речи на совещаниях, ловил шпионов, устраивал дезинформационные радиоигры с разведкой противника, да и победа на Халхин-Голе и в Финляндии нам очень помогли. Хотя бы потому, что изменили геополитические расклады.

Очень хочется верить, что и мои беседы с учеными и конструкторами не прошли даром. НИИ «Спецтехника» работает. И, надо думать, успешно, если результаты глубоко засекречены. А значит, в обозримом будущем у нас появится и атомная бомба и баллистические ракеты.

– «Войска Юго-Западного фронта, преследуя отступающего противника, вышли к предгорьям Карпат, – продолжал диктор. – Освобождены города Черновцы, Коломыя, Станислав. Противник отброшенв приграничные районы Западной Украины…».

– Выключи, Зина, – сказал я секретарю.

Репродуктор замолк.

– Товарищ командующий, – осторожно спросила девушка, – вы не рады?

– Рад, – ответил я, – но праздновать победу пока рано. Немцы еще могут перегруппироваться и устроить нам веселую жизнь.

Я подошел к окну. На площади Ленина уже собрались толпы горожан. Все слушали Левитана, задрав голову к репродукторам, установленным на столбах. А когда сообщение Совинформбюро было законченно, минчане закричали 'Ура! и бросились обниматься.

– Вызови ко мне Грибника, – сказал я.

Через десять минут майор госбезопасности вошел в кабинет. Уставший, с красными глазами, но бодрый. Было видно, что он тоже слушал сообщение Москвы и при всей своей сдержанности не мог скрыть радости.

– Георгий Константинович, вызывали?

– Вызывал, – откликнулся я. – Сколько у нас пленных под Брестом?

– Тридцать одна тысяча рядовых и унтер-офицеров. Плюс три тысячи офицеров. Плюс два генерала.

– Много.

– Много, – согласился Грибник. – Мест в лагерях не хватает. Кормить нечем.

– Кормить придется, – сказал я. – Я вот что задумал… Хочу устроить парад.

– Парад? – удивился начальник особого оперативного отдела. – В честь чего?

– Не в честь, а для… Для позора врага.

– Так что же это будет за парад, Георгий Константинович?

– Парад военнопленных, – ответил я. – Проведем их здесь, по Минску. По главным улицам. Чтобы народ видел, кого мы разбили.

– Хм… – Грибник запнулся. – Это необычно.

– Необычно, но правильно, – сказал я.

– А Ставка разрешит?

– Почему бы и нет. Это будет не только наглядная пропаганда наших военных успехов. Пригласим корреспондентов, наших и иностранных, пусть сообщат всему миру, что гитлеровские полчища можно и нужно бить.

– Этот вопрос нужно тщательно проработать.

– Разумеется. Жду ваших предложений.

– А можно – мне? – вдруг пискнула Зиночка.

Мы с майором госбезопасности одновременно повернулись к ней.

– Что именно? – осведомился я.

– Внести предложение.

Глава 4

Мы с Грибником переглянулись. Зиночка – машинистка из штаба, которую я взял себе в секретари, девушка лет двадцати, тихая, незаметная, всегда сидела в углу за своей машинкой и никогда не вмешивалась в разговоры старших. А тут – надо же.

– Вносите, Зинаида… – благожелательно кивнул я.

– Петровна, – подсказала она. – Зинаида Петровна.

– Вносите, Зинаида Петровна.

Она встала, одернула гимнастерку – новую, выданную в минском военторге, как только работа его, как и других городских учреждений, гражданских и военных, возобновилась в городе, – и заговорила, сначала робко, потом все уверенней:

– Товарищ командующий, я вот что подумала. Немцы по улицам пойдут. Тысячи. Сапоги у них грязные, шинели пыльные. Да и вши у них, наверняка… А город у нас чистый, несмотря на разруху, люди стараются, моют, убирают. Нельзя ли после парада… ну, чтобы всю эту грязь… смыть?

– То есть? – не понял я.

– Поливальные машины, товарищ командующий, – сказала Зиночка. – У меня дядя до войны в горкомхозе работал, на такой машине. Ездил по утрам, улицы поливал, чтобы пыль не летела. А тут – не пыль, тут грязь с немецких сапог. После того как они пройдут, надо бы улицы помыть. Чтобы город снова чистым стал.

Грибник усмехнулся было, но я его остановил взглядом. Вспомнилась кинохроника, когда за немецкими военнопленными, которые прошли нестройной толпой по Садовому кольцу советской столицы, двигались поливальные машины.

– Разумное предложение, – сказал я. – Грязь от врага надо смывать. Не только с улиц – с души. Зинаида Петровна, вы знаете, где сейчас ваш дядя?

– Здесь, в Минске он, товарищ командующий. Воевал в подполье. Он коммунист с семнадцатого года… Сейчас работает на восстановлении.

– А воды-то хватит? – не удержался начальник особого оперативного отдела от ехидного вопроса.

– Воды хватит, – ответил я. – Для них – целой Свислочи не жалко… Запишите, товарищ Грибник. После парада – помыть улицы. Зинаиду Петровну назначить ответственной за взаимодействие с горкомхозом.

– Есть, – козырнул тот, все еще ухмыляясь.

– А вы не смейтесь, товарищ начальник особого оперативного отдела, – сказал я. – Сами знаете, на войне без чистоты нельзя. Чистота – это порядок, порядок заключается в дисциплине. А дисциплина – это победа.

– Я не смеюсь, Георгий Константинович, – ответил Грибник. – Просто несколько неожиданно прозвучало.

– Неожиданно – это хорошо, – сказал я. – Значит, люди думают. Не только о том, как воевать, но и о том, как жить после.

Зиночка покраснела и пошла на свое место.

– Зинаида Петровна, – окликнул ее я. – Подготовьте письмо в горкомхоз. От моего имени. Пусть подготовят машины. И людей. После парада военнопленных, чтобы ни пылинки не осталось.

– Слушаюсь, товарищ командующий, – ответила она.

Я сел за стол. Майор госбезопасности стоял рядом, ждал.

– Продолжим, – сказал я. – Проработайте маршрут. От лагерей до площади. Чтобы пленные не задерживались, и не дай бог, не разбежались и не устроили беспорядков.

– Вас понял, товарищ командующий.

– Конвой должен быть с собаками. Пусть фрицы видят, что побег – это верная смерть.

– А если свои нападут? – спросил Грибник. – Народ злой.

– Народ злой, – согласился я, – но дисциплинированный. Обратитесь к товарищу Мехлису, пусть организует проведение разъяснительной работы.

– Хорошо.

– И корреспондентов пригласите. Наших – из «Правды» и «Известий». Иностранных – из Швеции, например. Пусть увидят, какими «бравыми» стали их дружки немцы.

– Американцев?

– И американцев – тоже. Этим полезно увидеть, как мы воююем.

Начальник особого оперативного отдела откозырял и вышел. Я продолжил работу. Зиночка стучала на машинке, составляя письмо в горкомхоз. Наконец, тарахтенье ее «ундервуда» оборвалось. Секретарша вошла с письмом для визирования.

– Зинаида Петровна, – сказал я.

– Слушаю, товарищ командующий.

– Вашего дядю как зовут?

– Дядя Ваня… Иван Савельевич Митин.

– Иван Савельевич, – повторил я. – После парада пригласите его ко мне. Хочу поблагодарить. За то, что город в чистоте держит.

– Спасибо, товарищ командующий, – сказала Зиночка.

Лужский рубеж, участок 42-й армии, 18 сентября 1941 года.

Генерал-майор Федюнинский спустился с наблюдательного пункта и пошел вдоль траншеи. Бойцы, что сидели под бруствером, курили, чистили оружие. Увидев командующего, вскочили. Командующий заметил, что не слишком бодро. Устали, видать.

– Сидите, сидите, товарищи, – сказал он. – Отдыхайте.

Он подошел к группе красноармейцев, которые грели руки у самодельного камелька, в виде сплющенной на конце гильзы от снаряда. Один из них, молодой, с забинтованной головой, протянул ему кружку.

– Товарищ генерал-майор, чайку попейте. Горячий.

– Спасибо, – откликнулся командующий 42-й армией, взял кружку, отхлебнул. – Как воюется?

– Воюем, товарищ генерал-майор, – ответил пожилой сержант с нашивками за ранения. – Немцы бегут.

– Бегут, – согласился Федюнинский, – но пока не сдаются… Берегите себя.

– Постараемся, товарищ генерал.

Генерал-майор допил чай, вернул кружку. Пошел дальше. В траншее было тихо. Только ветер шуршал листвой на чудом уцелевшей березе, да где-то далеко, на западе, ухала артиллерия. Советская. Лупила вдогонку отступающему фрицу.

– Товарищ генерал-майор, – обратился к нему начальник штаба, – только что поступил приказ Ставки преследовать отступающие немецкие части.

– Значит будем преследовать, – откликнулся командующий. – Пора выбивать гадов из Советской Прибалтики.

Федюнинский приказал подать машину. «Эмка» стояла у опушки, вся в грязи, с помятым крылом. По касательной зацепили осколком позавчера, когда ехали на передовую. Шофер, молодой лейтенант Зуев, дремал на заднем сиденье. Увидев командующего, вскочил.

– Товарищ генерал-майор…

– Поехали, – сказал Федюнинский, садясь рядом. – Сначала в 123-й полк.

Машина рванула, подпрыгивая на ухабах. Дорога была разбита – немецкие грузовики, советские танки и тягачи с пушками раскатали ее. Колеи были глубиной по колено, лужи, перемешаны с грязью. Зуев вел машину уверенно, объезжая воронки, но ту все равно трясло.

– Быстрее, – сказал командующий 42-й армией.

– Сорок километров идем, товарищ генерал-майор. Больше нельзя – разобьемся.

– Сорок – значит сорок.

Через час они были в Городище. Деревня горела. Черный дым поднимался над крайними избами, где немцы устроили склад боеприпасов. Красноармейцы таскали ящики с патронами, подальше от огня. Командир полка, подполковник Гречко, увидев командующего, подбежал.

– Товарищ генерал-майор…

– Докладывайте, – кивнул Федюнинский.

– 123-й полк преследует отступающие части 18-й армии немцев. Передовые батальоны – в двух километрах от шоссе Нарва – Псков. Немцы отходят, бросают технику.

– Где наши танки?

– Обходят с севера. Будут у шоссе через час.

– Долго ждать, – сказал командующий. – У вас есть разведка?

– Так точно. Взвод лейтенанта Смирнова. Уже на шоссе.

– Что докладывает?

– Колонна немецких грузовиков растянулась на километр. Охрана – два бронетранспортера.

– Смирнов сможет ее остановить?

– У него три противотанковых ружья. И гранаты.

– Этого мало.

– Мало, товарищ генерал-майор, но он не один. 2-й батальон выходит к шоссе с юга. Через полчаса будут.

– Через полчаса немцы смоются, – сказал Федюнинский. – Дайте карту.

Гречко развернул карту. Командующий 42-й армией наклонился, подсвечивая фонариком.

– Вот шоссе, – сказал он. – Вот Городище. Вот лес, где находится ваш 2-й батальон. А вот здесь, – он ткнул пальцем в точку севернее, – болото. Немцы не пойдут через болото. Значит, пойдут по шоссе. Если ударить с двух сторон – от Городища и от леса, они завязнут.

– Вас понял, товарищ командующий армией.

– Выполняйте.

Гречко побежал к штабной палатке, отдавать распоряжения. Федюнинский остался с картой в руках. Немец, судя по нанесенным на ней отметкам, не отступал даже, драпал. Теперь главное донести эту мысль до командиров частей.

– Поехали в 153-ю дивизию, – приказал командующий шоферу.

Минск, 19 сентября 1941 года.

С утра над Минском висела низкая облачность. Город, окончательно освобожденный около месяца назад, еще хранил следы войны – выщербленные пулями стены, закопченные развалины на окраинах, свежие могильные холмы в скверах.

И все же здесь и сегодня должно было произойти событие, которого не видели ни Минск, ни Москва, ни какой-либо другой город, тем более – в хваленой Европе, которая почитала себя центром мировой цивилизации и покорно сдалась нацистским варварам.

Это был парад побежденных. Моя идея заключалась не в том, чтобы провести пленных по улицам – это делали и раньше, а в том, чтобы превратить шествие в наглядную демонстрацию того, что гитлеровская военная машина на восточном фронте разбита.

Советские граждане, возвращающиеся в свой город, должны собственными глазами увидеть, что солдаты вермахта не какие-нибудь там сверхчеловеки, а жалкие, грязные, перепуганные людишки, которые хотят только одного – жить.

Накануне по городу расклеили объявления. Без лишних слов: «19 сентября с 10 часов утра по городу пройдут колонны немецких военнопленных. Просьба к населению соблюдать порядок. Товарищи, помните, что мы не воюем с пленными».

Грибник предлагал добавить что-то про «не нападать на военнопленных», но я запретил. Советские люди, воспитанные в трудовой, партийной и военной дисциплине, сами знают, что следует делать, а чего нельзя. Присматривать надо разве что за мальчишками.

Утром Минск замер в ожидании. С пяти часов военные комендатуры городских районов перекрыли улицы – от Дома правительства до железнодорожного вокзала и дальше, к лагерям, где держали пленных.

Маршрут был продуман так, чтобы колонны прошли по главным магистралям столицы Советской Белоруссии, а именно – по проспекту Сталина, Советской, Ворошилова и Московской улицам. Чтобы их видели все минчане, находящиеся в городе, и запомнили этот день.

У Дома правительства установили трибуну. На ней расположились руководители партии и правительства БССР, члены Военного совета, командование фронта, приглашенные корреспонденты, американцы, шведы и представители международного Красного Креста.

Я стоял в центре, Мехлис – справа, Маландин – слева. Грибник – за моей спиной, готовый в любой момент отдать команду охране. Впрочем, опасаться провокаций не приходилось, на всех окрестных крышах засели снайперы НКВД.

– Георгий Константинович, – тихо сказал начальник особого оперативного отдела, – колонны пленных на исходных.

– Начинайте.

Первыми пошли офицеры. Несколько генералов, два десятка полковников, сотни майоров, капитанов и лейтенантов. Их построили в отдельные колонны, чтобы народ видел тех, кто командовал, приказывая жечь деревни, расстреливать мирных, убивать пленных.

Они шагали впереди, без фуражек, в помятых мундирах, с пустыми руками. Топали нестройно, сбиваясь с шага, оглядываясь по сторонам. Боялись. Не пуль – взглядов. Тысячи глаз смотрели на них с тротуаров, из окон, с балконов.

– Вот он, гад! – выкрикнула вдруг женщина в толпе. – Вот он, убийца!

Ее никто не поддержал. Не потому, что жалели этих битых врагов. Просто криком теперь не поможешь, главное – выявить среди пленных военных преступников, собрать доказательства их вины, осудить и приговорить к позорной казни.

Офицеры прошли. За ними шаркали растоптанными сапожищами солдаты. Колонны их тянулись, казалось, бесконечно. Сначала шли те, кого взяли под Минском, потом под Могилевым и Брестом.

Солдатежки и вовсе шкандыбали вразнобой. У многих не было ремней, у некоторых – пуговиц. Мундиры нараспашку, рубахи грязные, лица небритые. Давно ли они себя считали победителями, а теперь вот брели по улицам советского города, опустив головы, пряча глаза.

Горожане, сугубо мирные и те, кто воевал в подполье, молчали. Только пацанята, которым хотелось хоть как-то себя проявить, вдруг начинали свистеть и смеяться над затравленно озирающимися фрицами:

– Мамка, млеко, яйка! Гитлер капут!

Совсем малыши сидели на плечах отцов и старших братьев, чтобы лучше видеть. Старухи крестились. Мужчины курили, глядя на пленных, и лишь презрительно сплевывали. У здания гостиницы «Беларусь» колонна замедлила ход.

Пленные поглядывали на вывески, на прохожих, на советские флаги, которые висели на каждом доме. Думали, что все это будет принадлежать им, как во Франции, Бельгии, Польше, что всюду будут развеваться красно-коричневые тряпки со свастикой. Не вышло.

– Schneller! – крикнул конвоир. – Быстрее!

Пленные ускорили шаг, опасаясь вызвать гнев конвойных, и особенно с презрением поглядывающих на них собак. Красноармеец, стоявший в оцеплении, молодой парень с нашивками сержанта, сплюнул вслед колонне.

– Что мрази, – крикнул он, – земля наша горит под вашими ногами.

Корреспонденты щелкали затворами фотоаппаратов. Американец в коричневом плаще и шляпе «федора» что-то быстро записывал в блокнот. Швед, высокий, рыжий, смотрел на пленных и качал головой.

– Das ist unglaublich, – пробормотал он. – Невероятно.

– Что именно? – спросил я у него.

– Их количество. И… их вид. Они не похожи на солдат. Они похожи на…

– На проигравших, – закончил я. – Именно это мы и хотели показать.

Я как и все смотрел на эту бесконечную серую реку, что текла через площадь. Пленные шли, шаркая подошвами по брусчатке. Некоторые были в шинелях, другие, видать, потеряли их во время бегства. У многих не было шапок, головы стыли на сентябрьском ветру.

Во главе колонны я заметил знакомое лицо. Генерал-полковник Гот. Тот самый, которого взяли в плен под Минском месяц назад. Он шел в первом ряду, держа голову прямо, глядя перед собой. Не смотрел по сторонам.

– Грибник, – тихо сказал я майору госбезопасности. – Неужто и этот согласился?

– Так точно, Георгий Константинович, но пришлось уговаривать.

– Хорошо.

Гот прошел. За ним – другие. Полковники, майоры, капитаны, лейтенанты. Рядовые. Обыкновенные обыватели, которых Гитлер поставил под ружье и загнал в Белоруссию, а мы выгнали обратно. Не считая тех, кто сейчас совершал этот позорный парад.

Я подошел к микрофону.

– Товарищи, – сказал я. – Сегодня вы видите перед собой бывших врагов. В июне они весело вторглись на нашу землю, надеясь не просто поживиться, а осесть здесь полноправными хозяевами, превратив нас в рабов. Не вышло. Теперь вот идут, как побитые псы, опасаясь нашего справедливого возмездия. – Я помолчал. – И все-таки война еще не кончена. Враг пока силен. Он будет защищаться. Он будет убивать. Он будет мстить. Вот только мы победим. Потому что мы – русские. Потому что мы – советские. Потому что мы – народ-победитель.

– Ура! – крикнул кто-то в толпе.

– Ура! – подхватили тысячи.

Последние пленные проходили мимо здания городской комендатуры, когда зазвучала музыка. Оркестр штаба фронта заиграл марш, тот самый, который немцы играли, когда входили в города Европы. Пленные ускорили шаг.

– Das ist eine Demütigung, – сказал один из них, молодой лейтенант, обернувшись к конвоиру, знающему немецкий. – Это унижение.

– Demütigung? – переспросил конвоир, усмехнувшись. – Вы пришли на нашу землю убивать. Вы хотели уничтожить наш народ. Вы сжигали наши дома. А теперь говорите об унижении? – Он подтолкнул немецкого лейтенанта в спину. – Идите. И благодарите, что мы не расстреляли вас на месте. Как вы расстреливали наших.

Лейтенант опустил голову и зашагал быстрее. Последние пленные свернули в переулок, где их ждали грузовики. Дальше – в лагеря. Там их ждала фильтация и труд на благо так и не завоеванной ими России, и ожидание конца войны, надежда, что их отпустят в Фатерлянд.

Несколько тысяч, наверняка, попадут в Сибирь. Остальные, кто будет отправлен в Подмосковье, кто на Урал, кто в Казахстан. Земля наша большая. Места и работы всем хватит. Фото и кино-корреспонденты складывали аппаратуру. Американец подошел ко мне, протянул руку.

– Господин генерал, – сказал он. – Благодарю вас, это была впечатляющая демонстрация.

– Это была не демонстрация, – ответил я, ответив на рукопожатие. – Это была правда.

– Вы думаете, она поможет вам деморализовать противника?

– Не знаю, – сказал я, – но мы сделали то, что должны.

Он кивнул и отошел, быстро строча в блокноте. Видимо, сочиняя репортаж об увиденном, в котором, наверняка, все переврет. Начальник особого оперативного отдела наколнился ко мне и тихо сказал:

– Георгий Константинович, поливальные машины готовы. Прикажете начинать?

Я посмотрел на улицу. Брусчатка была усыпана окурками, бумажками, комьями грязи. И – отпечатками тысяч подошв, которые шли с запада на восток, а теперь, символически, брели с востока на запад.

– Начинайте, – сказал я. – Смойте эту грязь.

Вскоре по Московской, Советской и улице Ворошилова поехали поливальные машины. Впереди, украшенная красными флажками, двигалась машина дяди Вани. Вода стекала в ливневки, унося с собой пыль, грязь и следы. Толпа расходилась. Город возвращался к жизни.

– Товарищ командующий, – взволновано сказала Зиночка, когда я вернулся в штаб. – Москва на проводе.

Я взял трубку.

– Командующий Западным фронтом Жуков слушает.

– Здравствуйте, товарищ Жуков, – раздался мягкий голос с кавказским акцентом. – Мехлис мне доложил о проведенном вами параде. Отлично придумано.

– Зравствуйте, товарищ Сталин. Спасибо!

– Вылетайте в Москву. Обсудим ваши дальнейшие действия. Командование передайте товарищу Маландину.

– Вас понял, товарищ Сталин. Вылетаю немедленно.

– Мы будем ждать вас.

На том конце провода дали отбой. Я положил трубку и подошел к окну. Поливальная машина дяди Вани разворачивалась на площади, готовясь ко второму заходу. Вода сверкала на солнце, которое разгоняло последние тучи на городом.

Лужский рубеж, участок 42-й армии. 19 сентября 1941 года.

153-й стрелковая дивизия, под командованием полковника Гагена, вышла к реке Плюсса. Немцы взорвали мост – старый, деревянный, построенный еще при царе. Теперь на том берегу дымились разбитые машины, валялись вражеские трупы, стояли брошенные орудия.

Командир дивизии, встретил командующего 42-й армии на переправе.

– Товарищ генерал-майор, саперы наводят понтонный мост. Будет готов через час.

– Через час немцы уйдут, – сказал Федюнинский. – Где брод?

– Брод здесь, – откликнулся Гаген. – Вот только река быстрая, дно илистое. Танки не пройдут.

– Пехота пройдет.

– Пехота пройдет, – согласился полковник, – но без танков и пушек…

– А немцы тоже без танков и без пушек, – ответил Федюнинский. – Они бегут. У них нет ничего. Приказываю. 1-му полку – форсировать реку в брод. 2-му – помогать саперам восстанавливать переправу. 3-му – прикрывать ее.

– Вас понял, товарищ командующий.

Гаген отправился на свой временный КП. Федюнинский остался на берегу и видел, как бойцы раздевались, связывали гимнастерки в узлы, поднимали над головой винтовки. Первая шеренга вошла в воду. Вода была холодной, конец сентября, вода была не теплее десяти градусов.

– С богом! – крикнул кто-то.

– Не с богом, с водяным! – весело откликнулся другой.

Люди пошли. Вода доходила до пояса, до груди, до шеи. Кто-то оступился, упал, товарищ подхватил его под руку. На том берегу застрочил пулемет. Далековато, правда, скорее из расчета запугать, чем нанести реальный ущерб.

– Вперед! – крикнул командир одного из наступающих батальонов.

Красноармейцы продолжали переправу, стреляя на ходу, пытаясь подавить огневую точку, хотя и не могли до нее добить. За ними входили в воду все новые батальоны 1-го полка 153-й стрелковой дивизии.

– Артиллерия! – крикнул генерал-майор. – Подавить огневые точки противника!

Ударили сорокапятки – два орудия, которые успели переправить на понтоне. Били сходу, толком не прицелившись, и разрывы первых снарядов поднялись в сотне метров от пулеметного гнезда.

– Левее! Левее! – кричал корректировщик.

Раздался второй залп. На этот раз это было прямое попадание, потому что вражеский пулемет замолк. Со стороны траншей наспех окопавшихся немцев стреляли, но не столь уверенно. Оставленным прикрывать отход основных сил, пехотинцам не хотелось умирать.

– Вперед! – снова крикнул командир, уже переправившегося батальона.

Красноармейцы, залегшие было на том берегу, поднялись, побежали, разворачиваясь цепью. Первые из них вскоре были уже в немецких траншеях. Орудуя штыками, они быстро зачистили окопы, не беря пленных и преследуя отступающих.

– Товарищ командующий армией! – крикнул связист с полевым телефоном в руках. – Командующий Северо-Западным фронтом, генерал-лейтенант Попов на связи.

Федюнинский взял трубку.

– Слушаю вас, Маркиан Михайлович!